Путеец

Документальная повесть
Основана на реальных событиях.Тосненский район Ленинградской области. 1941–1944.

ПРОЛОГ

«Сапсан» отходит от Московского вокзала в Санкт-Петербурге. За окном — станции, знакомые до каждой кочки: Тосно, Любань, Трубников Бор, Бабино. На сто пятом километре справа по ходу — памятник. Обелиск. Венки и гвоздики у подножия. Надпись на стелле: «Члену Военного Совета 2-й ударной армии Зуеву Ивану Васильевичу, погибшему в боях с немецкими захватчиками в июне 1942 года».

Я с трепетом отношусь к этой железной дороге. Вся моя семья уже в четвёртом поколении с ней связана — причём ещё до революции. Да и сам я на ней работал. Сколько таких же людей отдают всех самих себя ради того, чтобы по железным магистралям неслись высокоскоростные поезда, перевозились грузы? Скольких из них унесла революция, Великая Отечественная война? Я думаю, никто толком этого не считал.

Это повествование — всего лишь о немногих моментах жизни этих людей в тяжёлые, судьбоносные для нашей страны годы. Моментах, которые подарили нам сегодняшний день. В котором мы живём.

Всё, что вы здесь прочтёте, — не выдумка. География, состав немецких частей, имена казнённых, операции абвергрупп, судьбы подпольщиков и партизан — всё опирается на рассекреченные следственные дела, фонды ЦГА и ЦГАИПД Санкт-Петербурга, протоколы допросов свидетелей, сборник Воениздата сорок второго года и воспоминания тех, кто видел это своими глазами. Там, где документы расходятся между собой, я оставлял в тексте обе версии.

А теперь о тех, ради кого это написано. Дед мой, путевой обходчик Иван Дмитриев, ходил по перегону с молотком, стучал по рельсам, а в войну его забрали полицаи, и домой он не вернулся. Бабушка Татьяна пережила его на десятилетия, работала на путях в его сапогах, с его молотком и до конца держалась за его наказ: сберечь себя и детей. Мама и её сёстры Рая, Маша и Надя, и братья Иван и Витька, тогда ещё грудной, прошли через всё, что выпало на долю их семьи.

Дома об этом говорили мало и неохотно. Приходилось собирать по крупицам: по архивам, по чужим письмам, по коротким обмолвкам за столом.

Начну с августа сорок первого. С того утра, когда над Бабином низко прошёл немецкий самолёт и бабушка с тремя внучками побежала по путям вместе с другими.

Глава 1. Бомбардировка.

Август 1941 года. У деревни Бабино — небольшой железнодорожной станции на Октябрьской дороге — мир ещё не успел понять, что война пришла всерьёз и надолго. Бомбы падали на мирные населённые пункты. Люди бежали. Женщины с детьми на руках. Дым. Разрывы. Всё смешалось в одном крике — животном, бессмысленном, от которого не спасают ни молитва, ни бегство.

По железнодорожному пути, уходящему от деревни, бежали гражданские. Вдоль насыпи — воронки. У воронок — тела. Расстрелянные из пулемёта. Кровь на щебне. Чуть в стороне — убитая женщина с раскинутыми руками, рядом перевёрнутая корзина с рассыпанными вещами. Тикающие ходики, выброшенные из вагона. Детский ботинок.

Впереди бежала бабушка — семьдесят лет, в тёмном платке, полная, но быстрая. За ней, врассыпную, — три девочки. Старшая, Рая, четырнадцати лет, тонкая, испуганная, несла на руках грудного ребёнка, завёрнутого в одеяло. Средней, Маше, было семь — босая, подол намок в росе. Младшей, Наде, — пять, она едва поспевала, спотыкаясь о шпалы.

— Бабушка! Бабушка, беги зигзагом!

За спинами — рёв мотора. Бреющий полёт. «Мессершмитт» вышел из-за деревьев низко, почти задирая крылом верхушки елей. В открытой кабине — немецкий лётчик, молодой, загорелый, в очках. Улыбался. Широко, по-детски радостно. Как будто играл. Пулемётная строчка легла по насыпи — фонтанчики щебня. Мимо людей. Не попадал. Лётчик пролетел над головами, сделал ленивый вираж и ушёл обратно на запад — кормиться страхом или просто размяться.

Бабушка упала. Девочки добежали до неё. Старшая с трудом опустилась на колени, прижимая ребёнка.

— Ой, вой-вонюшки… Да что же это… Ой, вой-вонюшки…

— Бабушка, вставай! Вставай, бабушка!

Старшая передала младшей ребёнка. Надя держала свёрток неуклюже, но крепко — руки мельче одеяла, а хватка как у взрослой. Старшая и средняя подняли бабушку с двух сторон. Бабушка кряхтела, морщилась.

— Ногу… Ногу подорвала…

Они ушли с насыпи в лес. Железнодорожный путь остался пустым. Тишина. Потом — далёкий разрыв. Птицы взлетели.

Под елями было сыро. Девочки усадили бабушку на поваленную берёзу, Рая подсунула ей под ногу свой платок. Бабушка держалась за колено обеими руками и раскачивалась.

— Куда ж я, старая… Куда ж я теперь…

Надя стояла с ребёнком на руках и не сводила глаз со старшей: держать она его держала, а что делать дальше, не знала.

— Дай сюда. — Рая забрала свёрток.

Маша села на землю, подтянула босые ноги под подол, прижалась к бабушкиному плечу. С насыпи донесло ещё один разрыв, глуше прежних. Все обернулись. Над станцией Бабино, где стоял поезд, идущий в сторону Ленинграда, стоял дым, чёрный, плотный, и в нём изредка мигало красное.

— Мамка там, — сказала Маша. — Мамка и папка. И Ванька.

— Молчи, — тихо ответила Рая. — Сиди. И смотри мне на лес, а не назад.

Бабушка перекрестилась и заплакала без звука.

Глава 2. Путеец.

Конец августа. Деревня Бабино — небольшая станция на Октябрьской дороге: ряд пристанционных построек, деревянный вокзальчик с обломанным углом, за станцией — железнодорожный мост через неглубокую речку в осоке.

Одна из построек догорала. Огонь уже не бил в небо, а полз по стропилам, и слышно было, как лопаются в нём доски, коротко, как выстрелы вдалеке. Чёрный дым стелился над путями, не поднимаясь, и в нём плавали хлопья сажи. Воздух пах гарью, жжёным деревом и горячим железом. Щебень у рельсов был тёплый даже сквозь подошву.

По путям шёл путеец. Высокий, черноволосый, худой. Иван Дмитриев, сорока лет. Путевой обходчик. Скорее жилистый, чем крепкий, из тех, кто не отъестся, а перетерпит. На нём потёртая телогрейка, фуражка с кокардой путейца, сапоги, разбитые на сгибах. Через плечо брезентовая сумка с инструментом. В руке путейский молоток, тяжёлый, с рукоятью, обмотанной кожей, потемневшей от ладони.

Он шёл вдоль пути и постукивал молотком по рельсу. Прислушивался к звуку, как к голосу. Наклонялся, щупал стык пальцами, будто искал пульс. Выпрямлялся. Поворачивался лицом к мосту.

За мостом лежала просёлочная дорога, и над ней оседала пыль. Она вставала столбом и не расходилась, и по ней было видно: приближается.

Два мотоцикла с колясками. БМВ, с белыми крестами на бортах. На одном установлен пулемёт MG, ствол смотрит в небо.

Иван стоял не двигаясь. Молоток в опущенной руке. Мотоциклы въехали на мост, доски отозвались под колёсами глухо, деревянно. Остановились. Радиаторы тикали, остывая, и это тиканье слышалось от самого берега.

С ближнего мотоцикла слезли два немецких солдата. Один — Вязкий, постарше, унтер, с карабином на ремне. Другой — Рыжий, молодой, остался в коляске, закинув ноги на борт, и закурил. Вязкий вскинул карабин, не целясь, но направленно, и крикнул:

— Эй! Рус! Кам мир!

Путеец смотрел. Потом пошёл к ним. Медленно. Руки на виду.

— Wir… Мы где? Как место? Рус?

— Бабино.

Вязкий заулыбался, широко, показывая зубы в табачных подтёках.

— Карашо! Большевик — паф-паф! — марш Ленинград!

Он показал направление на север, куда уходила насыпь, и рука у него была уверенная, будто он уже прошёл этот путь.

— Я — камараде, да?

Путеец молчал. Смотрел на карабин, потом на немца. Ветер шевелил ему ворот телогрейки.

— Зубы побереги до Ленинграда — там тебе их поправят.

Вязкий не понял. Повернулся к Рыжему.

— Was hat er gesagt?

Рыжий затянулся, выпустил дым, и дым пошёл вверх, тонкий, сизый.

— Keine Ahnung. Frag ihn nach der Bahn.

Вязкий снова к путейцу. Ткнул пальцем в рельсы, в самое пятно ржавчины на головке:

— Бан! Бан — куда? Ленинград — да?

— Там Ленинград.

Иван кивнул на север.

— А там — никуда уже.

Вязкий достал карту, большую, сложенную вчетверо, с потёртыми до белизны сгибами, развернул на капоте мотоцикла. От капота пахло бензином и нагретым металлом. Тыкал пальцем, вёл им по линии, будто по своим следам.

— Здесь — Бабино? Здесь — Wir? Станция — да? Эшелоны — куда?

— Эшелонов нет. Давно нет.

Вязкий посмотрел на Рыжего. Тот пожал плечами, стряхнул пепел на щебень. Снова к путейцу:

— Ты — большевик?

— Я — путеец.

Пауза. Где-то за станцией обвалилась балка, и в дым взметнулся сноп искр. Вязкий фыркнул. Кладёт карабин на плечо.

— Путеец. Гут. Путеец — работайт. Бан — работайт. Большевик — нихт. Понял?

Путеец молчал. Вязкий стукнул по рельсу каблуком, и рельс ответил коротким звоном.

— Гут бан. Рус бан — гут. Наш бан — лучше.

Достаёт из коляски фляжку, отвинчивает крышку, глушит. Глотает шумно, с удовольствием, вытирает рот рукавом, и рукав остаётся тёмным. Рыжий бросает окурок на щебень. Втаптывает сапогом.

— Fahren wir. Wir m;ssen melden.

Вязкий кивает. Садится на мотоцикл. Заводит. Обороты нарастают и падают, нарастают и падают. Потом, через плечо, путейцу:

— Цурюк коммт.

Тычет пальцем на восток, где садилось солнце за лесом.

— Ви коммт. Много ви коммт.

Рисует в воздухе — много, широко, всей ладонью. Мотоциклы разворачиваются на мосту с тарахтеньем, доски под ними гудят, и уходят на север. Пыль долго висит над дорогой, потом оседает на осоку, на перила, на плечи путейца.

Путеец стоит. Смотрит им вслед, пока не пропадает последняя точка. Потом поворачивается к рельсу, который осматривал. Постукивает молотком. Звон металла уходит вдаль по рельсу, высокий, чистый. Одинокий. Металлический. Как всегда.

Глава 3. Танки.

В августе 1941 года уже были взяты Любань и Тосно. Враг подходил к Ленинграду, и говорили об этом в деревнях редко, вполголоса, будто словом можно было накликать беду похуже.

По грунтовому шоссе, что шло через деревню Бабино, тянулись танки. Впереди «Панцер-II» — маленькие, быстрые, лёгкие; за ними «Панцер-III», тяжелее и крупнее, и от их хода подрагивала земля. Гусеницы лязгали по сухой колее, выхлопы дымили, и пыль вставала такая, что исчезала улица. Танк проходил мимо забора — и забор оседал, раздавленный, а тын из веток долго торчал из-под гусениц, как сломанные пальцы. Невдалеке от дороги стояли два подбитых БТ. Из одного свисал обгоревший труп танкиста, чёрный, обтянутый по кости, и кисти рук у него были детские; второй танк лежал на боку, вдавленный в землю.

В окне дома мелькнуло лицо женщины и сразу пропало. Штора шевельнулась, будто в комнате прошёл сквозняк. В другом окне мужчина отодвинул занавеску на сантиметр — и в щели показались глаза. Танк поравнялся с домом, повёл башней, и ствол задел раму. Стекло треснуло с сухим щелчком, посыпалось на подоконник, на герань, на пол. Мужчина отдёрнул голову.

У забора стоял дед. Восемьдесят лет. Седой, в длинной поддёвке, без шапки. Стоял прямо, как его поставили. Танки грохотали мимо, полы поддёвки хлопали о голенища. Он крестился. Медленно, крупно, закладывая руку за плечо. Шёпот шевелил губы, слов было не разобрать. Танк прошёл в двух метрах, дохнул на него выхлопом — горячим бензином, маслом, раскалённым железом. Дед не отступал. Крестился. Мимо него проехал немецкий мотопехотинец, у него на баке мотоцикла висела шинель; мотоциклист кивнул деду и улыбнулся, молодо, открыто. Дед не видел. Он молился.

Колонна ушла. Пыль ещё стояла над улицей, оседая на крышах, на заборы, на траву. Дед остался у забора. Крестился, дочитывал молитву, шевелил губами, и лицо у него было мокрое от слёз. Потом поклонился низко, в землю, и пошёл в дом, придерживаясь за косяк.

Сзади колонны тянулась, как змея по дороге, колонна военнопленных из-под Чудово. По бокам охранение, с карабинами на изготовку. Шли молча, в серых от пыли гимнастёрках, босые и в разбитых ботинках, кто в чём. Выделялся один долговязый боец с узковатыми глазами, который всё заискивающе поглядывал на конвоиров.

— Слышь, Пётр, а может, и ничего? Может, выживем? Подержат, подержат, разберутся, да домой отпустят?

— Ты дурак? Твой дом ныне канава под кустом, ни земли, ни Родины! И вообще заткнись, стерва! Всю дорогу жужжишь, что немчура — люди! Глохни, паскуда, иначе прям здесь задавлю!

Долговязый заткнулся, втянул голову в плечи, и дальше шёл, глядя под ноги. Колонна пылила дальше, на север. Там, у Трубникова Бора, Померанья и в Любани, для попавших в плен бойцов Красной Армии уже организовывались лагеря — под открытым небом, без туалетов, воды, еды, обнесённые проволокой. Лагеря для «недочеловеков» гитлеровской программы «Ост». Мало кто из них выживет за эти годы войны. Очень мало.

Глава 4. Лес. Трубников Бор.

Начало осени 1941 года. Лес стоял мокрый, будто его только что вытащили из воды. Голые берёзы светились в сером воздухе, папоротник полёг и почернел, под сапогами чавкал мох. С ветвей капало ровно, как из худой крыши. Пахло прелой листвой, грибами и дымом, который тянуло издалека. Где-то за лесом била канонада, глухая, без раската, будто в земле ворочалось что-то большое и не могло улечься.

По лесу шла группа. Впереди проводник, лет сорока, худой, черноволосый, в гражданском, с палкой, и палка его находила тропу раньше, чем он успевал посмотреть под ноги. Это был Иван Дмитриев, путеец, по просьбе брата Фёдора ещё до начала войны он связался с будущими подпольщиками, организованными ленинградским обкомом партии для работы в тылу врага, и сейчас выполнял одно из поручений по выводу окруженцев с оккупированной немцами территории. За ним тянулись цепочкой измученные, истрёпанные советские бойцы. Человек десять. Грязные обмотки размотались и волочились по мху. Лица серые, обросшие, глаза ввалились. У другого была винтовка, но штык держался на проволоке, намотанной в несколько оборотов. Кто-то кашлял, сухо, надрывно, и после каждого кашля долго нёс руку ко рту. Шли молча. Проводник оборачивался и считал своих, шевеля губами.

Вдруг слева, из-за ельника, вышел солдат. Один. Такой же измученный: обмотки разорваны, лицо в копоти, оружия нет. Он стоял и моргал, как человек, которого разбудили.

— Братцы… Вы откуда?

Бойцы нехотя поглядели на него и пошли мимо, не сбавляя шага. Солдат схватил за рукав ближайшего.

— Там немцы! Не ходите — там немцы! Пошли за мной!

Иван слегка опешил:

— Вчера ж не было!

— А сейчас есть!

Вышедший боец развернулся и пошёл вбок, через ельник, ломая сучья. Иван посмотрел на бойцов. Бойцы посмотрели на него. Пауза была короткая, как вдох. Потом все пошли за солдатом.

Мокрый кустарник хлестал по лицам. Шли гуськом, след в след, и только мох гасил шаги. Тишина стояла такая, что слышно было, как у кого-то стучит в горле дыхание.

Из кустов ударило резко:

— H;nde hoch!

Из-за елей, из-за поваленного дерева поднялись немцы в камуфляже. У двоих автоматы, остальные с карабинами. Шестеро. Седьмой встал сзади, с пулемётом на сошках, и ствол его смотрел в спины. Группа застыла. Кто-то рванулся в сторону и тут же упал на четвереньки, кто-то присел, прижимая винтовку к груди. Автоматчик кричал:

— Stehen bleiben! Stehen bleiben!

Вышел старший, фельдфебель, лет сорока пяти, с жёстким лицом и рыжей щетиной, с железным крестом на груди. Рядом встал переводчик, маленький, сутулый, в гражданском пальто поверх гимнастёрки, и всё поправлял воротник, будто ему мешало. Фельдфебель оглядел бойцов. Достал сигарету, постучал ею о ноготь, закурил. Затянулся, и дым пошёл в холодный воздух медленно, не расходясь. Потом заговорил, спокойно, негромко. Переводчик переводил быстро, без выражения, глядя в сторону:

— Солдаты русской армии. Ваша армия разгромлена. Мы в Ленинграде. Скоро будем в Москве. Сдавайтесь.

Тишина. Бойцы стояли. Один опустил винтовку и держал её двумя пальцами, как будто обжигался.

— Кто хочет помогать немецкой армии, получит еду. Сапоги. Нормальную жизнь.

Бойцы переглядывались. Молодой, лет девятнадцати, медленно поднял руки. Потом другой. Третий. Винтовки падали на мох с тяжёлым мягким стуком, одна за другой.

Иван стоял и рук не поднимал. Лицо у него побелело, палка дрожала в руке. Он узнал переводчика. Это был учитель из деревни Апраксин Бор, фамилии его он не знал, зато частенько видел на станции Любань. Иван громко сказал твёрдым голосом:

— Люди! Опомнитесь! Врут немцы! В лагерь вас загонят — я сам видел, как наших там держат! Ленинград не взят — воюет!

Тишина. Бойцы застыли с поднятыми руками, глаза в землю. Фельдфебель посмотрел на Ивана, и лицо у него не изменилось. Он медленно достал из кобуры «люгер». Затвор. Щелчок. Выстрел.

Иван, зажмурившийся в момент выстрела и уже готовый умереть, открыл глаза. Падал переводчик. Не он, переводчик. Пуля в голову. Тело оседало медленно, пальто задралось, ботинки чертили по грязи. Фельдфебель убирал «люгер» в кобуру. Смотрел на бойцов. Те стояли с поднятыми руками и не двигались. Один плакал беззвучно, и по серому лицу текли слёзы.

Автоматчики зашли с боков. Приклады ткнулись в спины, в рёбра. Не сильно, но точно, чтобы человек понял. Уводили. Бойцы шли в окружении камуфляжа, вглубь леса, и мох закрывал за ними след.

Иван остался стоять. Один. Среди брошенных винтовок. Переводчик лежал у его ног, глаза открыты, и тёмная густая кровь впитывалась в мох, оставляя по краям бурое кольцо. Иван смотрел вниз. Потом поднял глаза в ту сторону, куда увели бойцов. Тишина. Потом далёкий выстрел. Потом ещё один. Потом тишина.

Глава 5. Абвер и каратели.

Абвергруппа-312. Двадцать восьмой армейский корпус. Группа армий «Север». С конца сорок первого года — резидентура «Тулинов», позывной «Шмеленг». Деревня Трубников Бор. Затем Лысые Мухи. Затем Латвия. Контрразведка против партизан. Вербовка агентов из военнопленных. Резидентура «Цезарь» — тринадцать агентов, с апреля сорок второго — Трубников Бор, позднее станция Слудица. Резидентура «Волков» — пятнадцать агентов, с начала сорок второго — Сенная Кересть, позднее деревня Апраксин Бор близ Чудово. Особая команда — тридцать-сорок военнопленных, завербованных в лагерях Ленинградской области.

Антипартизанские акции. ГФП-520 — карательный отряд из советских граждан. Бывших красноармейцев. Командир — Виноградов, пятнадцать лет, лишён звания «капитан». Каратели Морозов и Ляпченко — расстрел, исполнен. Строганов и Самаренков — по пятнадцать лет. Лжепартизанский отряд Мартыновского и Решетникова — создан абвергруппой для проникновения и уничтожения настоящих партизан. При встрече погибла разведгруппа Румянцева и командир разведки Константин Фиш.

По материалам: Сергей Чуев, «Спецслужбы Третьего Рейха». Рассекреченные следственные дела. ЦГАИПД Санкт-Петербурга. ЦГА Санкт-Петербурга.

Глава 6. Казни. Начало.

Они шли по деревням — как мор, как засуха, как наводнение. Ничего личного — так работала машина.

Деревня Горка, Трубникоборский сельсовет. 15 ноября 1941 года. Пастух Абрамов повешен — за гильзу от немецкого патрона, из которой сделал мундштук.
Деревня Дубовик, 18 ноября: три красноармейца повешены на проволоке, протянутой через горло.
Деревня Ирвина Лука: пятеро — на проволоке через горло, среди них — четырнадцатилетний мальчик.
Деревня Житовичи: восемь человек, из них три девушки.
Деревня сожжена.
Шапки, три километра от Трубникова Бора: братья Финберги — владельцы хутора, на котором разместился штаб СС-карательного отряда, — повешены. Фёдоров, председатель сельсовета, — расстрелян, не выдал сейф со списками жителей. Бурма, участковый милиционер, — отрублены нос, уши, пальцы. Расстрелян у берёзы.
Тосно, 15–23 октября: сто пятьдесят шесть человек казнены. Тринадцать заложников расстреляны.
По материалам Тосненского района: порядка четырёхсот семидесяти местных жителей и около тысячи военнопленных — повешены или расстреляны.

Источники: ЦГА Санкт-Петербурга, фонд Р-9421, опись 1, дело 239. Протокол допроса Дмитровой. Заявление Цветковой. Сборник Воениздата, 1942 год.

Глава 7. Лагерь военнопленных. Глиста.

Сентябрь 1941 года. Дорога от шоссе к вокзалу станции Любань. Грязь стояла по щиколотку, размешанная колёсами и копытами, и в ней держались лужи с радужными разводами бензина. Небо низкое, серое, и оно не двигалось. Ивана только что высадили с подводы: немцы запрещали железнодорожникам ездить на работу в немецких составах, боялись связей с партизанами и диверсий. Иван шёл молча, сумка с инструментом через плечо, и подошвы сапог у него облепляло так, что шаг становился тяжёлым.

Справа от дороги был временный лагерь военнопленных. Открытый пустырь, обнесённый колючей проволокой в три ряда, на кривых столбах, с провисшими нитями. За проволокой стояли люди. Много. Измотанные, голодные, оборванные красноармейцы, в шинелях и без, в гимнастёрках, расползшихся по швам. Многие лежали на холодной земле, прижимаясь к ней тесно, будто старались согреть её собственным телом. Кто-то уже не грел. Остывал сам, лицом вниз, и никто не оттаскивал его в сторону.

Иван замедлил шаг. Смотрел через проволоку, а она делила лица на клетки. Лицо у него было каменное. Двигались только глаза.

— Господи…

Вслух. Себе под нос. Тихо, как выдох.

Со стороны здания комендатуры вдоль забора шёл штурмфюрер СС, в чёрной форме, в фуражке, в перчатках, и перчатки у него были блестящие, чистые. За ним конвой: четыре солдата с карабинами. Впереди два полицая, подталкивая прикладами винтовок, вели худого бойца. Худой как глиста, вот и прозвище. Оборванная гимнастёрка, ноги босы, лицо серое, глаза узкими щёлками. Шёл медленно, вглядываясь в лица за колючей проволокой. Искал. Выбирал.

Глиста остановился. Пальцем через колючку показал на двоих.

— Встать! Всем встать!

Полицай заорал, и от крика сорвались с проволоки вороны. Пленные поднимались, кто мог. Кто не мог, тех поднимали товарищи, подхватывая под руки. Через ворота врывался взвод охранников. Хватали двоих, выдирая из толпы, которая пыталась сжаться вокруг них, закрыть собой. Тащили к выходу, и сапоги волоклись по грязи, оставляя две борозды.

Ещё пять минут, и у ворот стояли десять человек. В разорванных гимнастёрках. Кто босой вовсе. На всех них шёл и показывал Глиста. Медленно, внимательно, как на сортировке.

Иван стоял у дороги. Не уходил. Не мог.

Штурмфюрер подошёл к воротам. Улыбался. Широко, по-волчьи.

— Хорошо служишь, как собачка. Скажи ав-ав!

Глиста оглянулся. Не понимал или не хотел понимать.

— Скажи ав-ав!

Громче. Уже не просьба, приказ.

— Вав-Ва-Вав!

Визгливо. Глиста залаял, и голос у него сорвался на второй раз. Штурмфюрер хохотал. Конвой хохотал. Полицаи хохотали, запрокидывая головы. Преданные пленные молчали. Потом полетели плевки. Через колючку. В лицо Глисте. Немцы смеялись долго.

Штурмфюрер указал на пленных у ворот, потом на машину.

— В машину! Собачка — со мной! Нет. Сначала — так.

Он подошёл к Глисте. Снял с пустой конуры у ворот ржавую собачью цепь, и звенья в его руках отозвались дребезжащим железным стуком. Надел Глисте на шею. Звено к звену. Цепь тяжёлая, грязная, с прилипшей соломой.

— Теперь — всё. Машина!

Глиста стоял с цепью на шее. Не поднимал глаз. Плевки на гимнастёрке, на щеке. Тихо.

Иван стоял у дороги. Сжимал рукоять молотка в сумке, сквозь брезент. Костяшки белели.

Тем временем охрана выкинула за проволоку чёрствый хлеб. Кусок упал на утоптанную землю, подняв пыль, и толпа пленных медленно, медленно сужалась вокруг. Вдруг кто-то не выдержал и с криком «Аааа!» кинулся на хлеб. Остальные кинулись на него. Безумные, голодные, локти, ногти, зубы. Кто-то с яростью. Каждый хотел завладеть хотя бы крошкой, одной крошкой, чтобы подержать её во рту, насытиться просто вкусом, пусть недолго, лишь бы хватило до завтра. Когда все разошлись, на земле осталось лежать чуть вздрагивающее в предсмертных конвульсиях тело того безумца, который хотел, накинувшись на хлеб, завладеть им целиком. Один. Только для себя.

Глава 8. Братская могила.

Та же осень. Серое небо, голые берёзы, и ветер шёл по перелеску ровно, без порывов. Просёлочная дорога, развилка. За перелеском широкая яма, выкопанная заранее. Земля по краям свежая, тёмная, влажная изнутри, и пахло от неё глиной, корнями и холодом, как пахнет земля, которую только что подняли с глубины.

У дороги три машины. Впереди бронетранспортёр «Ганомаг» с покатым лбом, в нём штурмфюрер. За ним грузовик с десятью пленными, борт откинут. Следующая с полицаями и охранниками, мотор ещё работает, и из трубы тянет сизый дым.

Пленных выгружали. Строили у ямы. Двое раненых: одного несли на руках, другой хромал, опираясь на товарища, и волочил ногу, оставляя по пыли кривую полосу. Третий был больной, не держался на ногах. Его тоже несли, и голова у него качалась, как у спящего.

Пленных заставляли прыгать в яму. Прыгали по одному. Раненых и больного опускали на руках, бережно, будто в погреб. Яма была по макушку глубиной. На дне грязь и вода, и оттуда поднимался запах мокрой глины.

Штурмфюрер вышел из «Ганомага». Расстегнул пуговицу кителя. Закурил и выдохнул дым вверх, и дым пошёл к берёзам, тонкий, ровный.

— Вы тайно спрятались под солдат, но вы командиры Красной Армии. Это — не хорошо. Ещё вы — коммунисты.

Пауза. Затягивается. Огонёк сигареты разгорается и гаснет.

— Если есть кто хочет быть собачкой и делать «ав-ав» у ворот… сторожить тех, кто хочет сбежать — я подарю ему цепь, косточку и маленький домик с дыркой. Если влезет! Как у вас говорят? Не сможешь — поможем?! Да?!

Немцы смеялись. Полицаи смеялись. Офицер не смеялся, он улыбался одними губами. Глиста стоял рядом. Цепь на шее, звенья лежали на ключицах. Лицо серое, мокрое от пота или от слёз, не разобрать. Он смотрел в землю.

Штурмфюрер взял за конец цепи и потянул Глисту к яме. Тот шёл, спотыкаясь, мелкими шагами, и цепь натягивалась, как поводок.

— Ты — моя злая собака. Возьми лопату и бросай землю туда.

Глиста судорожно сглотнул. Кадык дёрнулся.

— Живых? Закапывать?

— Ну да. Или тебе там нравится?

Глиста взял лопату. Стоял над ямой, черенок ходил в руках. Смотрел вниз. Десять пар глаз смотрели на него снизу вверх, исподлобья, молча. Он зачерпнул землю. Бросил в яму. Комья падали на плечи, на головы, осыпались за воротники. Пленные не двигались.

Офицер смотрел и видел: Глиста скорее сдохнет у лопаты, чем накопает. Дал команду по-немецки, коротко, как обрезал. Десять немцев с карабинами встали вокруг ямы. Остальные взяли лопаты. Начали закапывать. Земля летела в яму, тяжёлая, комковатая, и шуршала.

Тишина. Только звук лопат. Земля шуршала. Потом голос. Один. Из ямы. Хриплый, слабый, но ровный:

— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…

Второй голос подхватил. Третий. Все.

— С фашистской силой тёмною, с проклятою ордой…

Земля летела в яму. Голоса становились глуше. Но не замолкали.

— Пусть ярость благородная вскипает, как волна…

Лопаты работали быстрее. Немцы копали молча. Полицай Ляпченко напевал, не слыша себя.

— Идёт война народная, священная война…

Совсем глухо. Из-под земли. Машины уехали. Впереди «Ганомаг», за ним остальные, и пыль за ними встала и долго не оседала. Развилка пустела.

Земля ещё шевелилась. Или казалось. Из-под земли последний, едва слышный звук. Не слово. Не строчка. Просто выдох. Последний. Ветер. Тишина.

Глава 9. Встреча на станции.

Железнодорожная станция Любань. Пути — три, четыре, пять. Между составами узкие проходы, щебень, масло на балласте, чёрное, густое, и в нём тонул свет. Стояли товарные вагоны, с крестами, с маркировкой и без. На одном, ближнем, дыры от осколков — рваные края обшивки отогнуты наружу, и через них видно пустоту. Пахло гарью, мазутом и горячим металлом.

Между путей шёл железнодорожник. Это был Иван, тот самый путеец из деревни Бабино. Сумка инструментов через плечо. Навстречу, между путей, другой железнодорожник, постарше, с бородкой. Они сближались, не останавливаясь, шли навстречу, как два поезда на одном пути.

Над ними возник рёв, и по щебню прошла тень. Три «Ю-88» шли низко, на восток, и гул закладывал уши, отдавался в груди, в зубах. От ближайшего паровоза ударило шипение, струя белая, густая, встала между ними стеной. На секунду они оказались в облаке и перестали видеть друг друга. Пар пах железом и известью. Потом он рассеялся, и стало видно мокрые бока вагонов.

— Иван!

— Что?

— Завтра! В шесть! В будке обходчика! Встречаемся! Будь осторожен, у нас — стукач!

— Хорошо.

Идут дальше. Мимо, как будто не встречались. Иван, не оборачиваясь, поднял руку. Не машет, просто поднял. Опустил.

В отдалении стоял немецкий караул, четверо солдат у будки. Винтовки приставлены к стене, но две на ремнях. Один курит, опираясь на карабин, и дым у него идёт вниз, под козырёк. Другой задумался, подбородок на грудь, и каска съехала на глаза. Третий смотрел вслед Ивану, лениво, без интереса, и отворачивался, сплёвывая сквозь зубы.

Иван шёл дальше. Между путей, мимо вагонов, мимо струек пара. Рельсы блестели, мокрые от прошедшего недавно дождя, и в них отражалось низкое небо. Уходил.

Глава 10. Допрос.

Здание комендатуры в Любани. Двухэтажное, кирпичное, с выбитыми стёклами на втором этаже, и в рваных рамах гулял ветер, шевеля обрывки занавески. На двери табличка по-немецки, аккуратная, с ровными буквами, привинченная к старому дереву. Рядом флаг со свастикой, грязный, обвисший, прибитый гвоздями к стене, и по красному полотну ползла тень от провода.

Внутри, в комнате на первом этаже, стоял старый канцелярский стол, дореволюционный, с зелёным сукном, протёртым до основы, и на нём чернильница с засохшим дном. На полу валялась упавшая табуретка. У стены шкаф, дверца приоткрыта, внутри пустые бутылки и бумага, и от шкафа тянуло кислым.

У стола стоял подросток, лет пятнадцати. Худой, остриженный коротко, в рваной рубахе. Руки связаны за спиной верёвкой, и верёвка врезалась в запястья. Лицо в крови, скула разбита, кровь запеклась у угла рта тёмной коркой. Над ним полицай, тридцати пяти лет, в белой косоворотке, в помятом сером пиджаке, с нарукавной повязкой. Лицо мясистое, потное, волосы зачёсаны назад и блестят от жира. В руке деревянная палка, короткая, толстая, как ножка от стула.

— Говори, твою мать! Кто подпольщик ещё?! Кто?!

Бил палкой по руке. По предплечью. Хруст, короткий и мокрый. Подросток кричал тонко, по-звериному. Рука обвисла. Плечо вывернулось неестественно, вывих или хуже. Слёзы текли не от боли, а от бессилия. Рот открыт, дышит часто, всхлипывает.

— Ты мне тут не реви! Имена! Имена называй! Кто старший? Сколько вас? Кого знаешь?

Бил по спине. Палка легла поперёк лопаток. Мокрый, тяжёлый звук, как по сырому мясу. Подросток падал лицом в пол. Тело на боку, рука за спиной вывернута, ноги поджаты.

— Встань! Встань, я сказал!

Поднимает ногу, бьёт сапогом в бок. Подросток стонет и не встаёт. Дверь открывается. Входит штурмфюрер, чистый, выбритый, в чёрной форме с петлицами. Спокойный. Заходит и стоит в дверях, держа руки за спиной. Смотрит.

— Halt. Genug.

Пауза. Полицай опускает палку. Дыхание тяжёлое, через нос, с хрипом. Вытирает лоб рукавом.

— Хватит. Достаточно.

Штурмфюрер подходит к подростку. Смотрит сверху вниз, и начищенные сапоги его стоят в двух ладонях от разбитого лица. Подросток лежит, дышит, глаза открыты и смотрят в пол.

— В камеру. Завтра — продолжим.

Полицай хватает подростка за шиворот, тянет, ставит на ноги. Подросток качается. Рука висит плетью. Полицай ведёт его к двери, в коридор, и подросток спотыкается о порог, едва не падая.

— Ты мне должен найти всех.

Тихо. Вслед. Дверь закрывается. Штурмфюрер стоит один. Смотрит на палку на полу. Ногу от табуретки. Подбирает. Кладёт на стол. Садится. Достаёт сигарету. Закуривает.

Глава 10а. Кабинет.

Тот же этаж. Другая дверь. За дверью кабинет, и в нём пахло табаком, бумажной пылью и холодным кирпичом. Окно зашторено плотной чёрной тканью, наглухо, и по краю её пробивалась белая полоска света. Свет в комнате был тусклый, от настольной лампы. Лампа без абажура, голая лампочка на проводе, и провод покачивался, отбрасывая на стену тень. За столом сидел штурмфюрер, слева от него стоял чёрный телефон. Он курил, и дым шёл в полосе света медленно, пластами. Пепел лежал на столе, на бумагах, на краю пепельницы. Лицо было в тени, и виден был только профиль, нос и неподвижная челюсть.

Напротив сидел мужчина. В гражданском: пальто, шапка, воротник поднят. Сидел спиной к двери. Лица не видно. Только затылок, плечи, руки на коленях, и пальцы у него были сцеплены так, что побелели костяшки. Тишина. Только тикали настенные часы, стенные, с гирями, и гири тянули вниз, роняя время в комнату по капле.

— Ты точно уверен?

Мужчина не шевелился. Говорил негромко, ровно, как заученное:

— Да. Только сегодня не было никого. Они время и место встречи поменяли. Должны быть в депо. Я там остался колёсную пару менять. А их нет.

— Дальше.

— Их много. Есть связь с партизанской группой. Командир Григорьев. Там сейчас дисциплину налаживают. Попасть к нему трудно. Проверяют. Своих не знают, чужого сразу заметят.

— Что готовят?

— Не знаю. Но что-то готовят. Сходятся по ночам. Разведчики приходят из-за линии фронта. Потом уходят. Железную дорогу, я слышал, хотят рвать, про склад говорили.

Штурмфюрер затянулся. Выпустил дым медленно, через нос. Сигарета почти у фильтра, и он потушил её об стол, оставив на дереве тёмную точку.

— Так узнай.

Пауза. Лампа гудела чуть слышно.

— Мы не зря тебя из лагеря вытащили. Работай дальше. Иначе обратно пойдёшь. Выживешь ли — после того как комиссара сдал и сам повесил?

Мужчина молчал. Потом медленно кивнул, не оборачиваясь. Встал. Пошёл к двери, и шёл спиной, не поворачиваясь лицом к столу. Дверь открылась, за ней был коридор, свет из окна, длинный силуэт на полу. Дверь закрылась.

Штурмфюрер остался один. Лампа. Дым. Часы тикали, и гири опускались ниже.

Час спустя в той же комнате он делал записи на бумаге, быстро, ровными строчками. Звонил телефон. Он посмотрел на него, не отрывая карандаша. Телефон звонил и звонил, звонок был резкий, дребезжащий. Он взял трубку и поднёс к уху.

— Штурмбанфюрер Ульрих у телефона! Яволь! Хайль Гитлер! Слушаю, господин полковник! Так. Весь во внимании.

На другом конце провода, из штаба в Тосно, говорили быстро, и голос был сухой, как план:

— Ульрих, получен приказ Линдеманна. Это касается тебя тоже. Участились случаи бегства населения и помощи партизанам. Дословно приказ по СД и двести восемьдесят пятой дивизии: деревни, жители которых бежали в леса — сжечь. При сопротивлении — расстреливать до десяти процентов жителей как заложников. Покинутые деревни — уничтожать. Гражданские лица вне обитаемых деревень — передавать в полевую жандармерию или СД. Вам ясен смысл, Ульрих?

— Да, я понял, господин полковник. Всего хорошего, господин полковник.

Кладёт трубку. Выдыхает через зубы. Грязно ругается по-немецки, и слова в тишине кабинета звучат слишком громко. Война на Востоке для него стала приобретать страшные перспективы: либо после её окончания стать сумасшедшим, либо в лучшем случае быть убитым партизанами, в худшем — висеть с верёвкой на шее. Ни то, ни другое Ульриху не подходило.

Упорство, с каким враг дрался даже будучи окружённым, с каким взглядом его встречали местные жители, стойкость многих, кого он подвергал экзекуциям и казням, его зачастую поражала. В то же время общение с агентами и такими людьми, как полицай или Глиста, вселяло чувство отвращения и брезгливости. Но такие типажи были нужны для выполнения грязной и кровавой работы. С каким бы упоением он был сейчас дома, занимался любимой работой, но приходится делать совершенно чуждое его естеству дело. Какой же он был дурак, когда повёлся на дешёвую пропаганду частей СС. Ему казалось, что в этой форме он будет неотразим, что на военном поприще получит свой Железный крест, потом ещё и рыцарский. Ульрих усмехнулся: он видел, какие кресты получили здесь, в России, многие такие же, как и он, мечтатели. Берёзовые. На могилах. А ведь это ещё был первый год войны.

Глава 11. Мост.

О руководителях городского подполья и его участниках из числа любанских железнодорожников сообщает жительница Любани Максимова Мария Анисимовна:

«В начальный период немецкой оккупации в Любани существовало подполье. Его организаторами были Бабкин и Матвеев Александр. В это подполье входил и мой брат — Соловьёв Дмитрий Анисимович. Члены подполья были в основном работники железной дороги. Их выдал немцам близкий товарищ руководителя группы Матвеева. В одну из ночей в Любани произошли аресты. Было арестовано 130 человек…»

Утро. Серое, низкое небо, и над рекой стоял туман, не поднимаясь, а перетекая по воде. Железнодорожный мост через реку. Мост целый, с ремонтными подпорками, и на перилах ещё держалась краска. У моста толпа. Местное население: женщины, старики, дети. Несколько железнодорожников, в том числе и Ивана, тоже пригнали сюда. Немцы, солдаты с винтовками, стояли оцеплением, и приклады у них были прижаты к бокам. Полицаи в разношерстной одежде, с повязками, расталкивали людей, выстраивали в ряд. Тишина стояла тяжёлая, боязливая, и в ней отдельно жил шёпот, короткий, обрывающийся.

На мосту был штурмфюрер. Тот самый. Стоял у перил, руки за спиной. Чистый, выбритый, и воротник кителя лежал ровно, будто его только что отутюжили. Рядом переводчик в форме полицая, с бумагой в руках, и бумага подрагивала на ветру. Несколько полицейских по бокам. И подросток. Тот самый, избитый. Анатолий Полин, четырнадцать лет. Его держали под руки двое полицаев. Стоять он не мог, ноги подламывались, голова висела. Рука, сломанная палкой, обвисла и вывернулась неестественно. Лицо в засохшей крови, губы разбиты, один глаз заплыл совсем.

Штурмфюрер оглядел толпу. Медленно. Лицо спокойное, равнодушное, как у человека, который ждёт трамвая. Кивнул, едва заметно, подбородком вниз.

Переводчик достал из папки бумагу. Читает громко, монотонно, с казённой интонацией:

— Приказ комендатуры. За содействие подпольщикам и партизанам, нанесённый ущерб немецкой армии — Анатолий Полин, четырнадцать лет, приговаривается к смерти. Приговор привести в исполнение.

Тишина. Потом в толпе запричитали. Женский голос, тонкий, надрывный:

— Господи… Господи, помилуй… Ребёнка-то…

— Тише… Тише, мать…

Полицай, тот самый, что избивал, подошёл к мосту. Достал из ящика тонкий железный трос, ржавый, свитый в кольцо. Привязал один конец к рельсу, обмотал, закрепил, дёрнул для верности. Другой конец сложил петлёй. Подошёл к мальчишке. Набросил петлю на шею, закрутил сзади, продел конец в полученную петлю. Сомкнул, криво, и петля легла набок.

— Это чтобы ты не сорвался.

Полицай кивнул двоим, что держали парня. Те повели его к мосту. Подросток не шёл, ноги волочились по настилу. Его тащили. Подняли за руки, за ноги и поставили на парапет. Он качался. Глаза полуприкрыты. Не понимает. Или понимает.

Полицай медленно отпустил. Тело повисло. Трос натянулся с тонким скрипучим звуком. Мальчишка дёргался. Ноги били в воздухе, искали опору. Руки, сломанная и здоровая, пытались подняться к горлу. Не доставали. Пальцы скребли по груди. Он пытался дышать. Рот открыт. Хрип, клокочущий, мокрый. По штанам поползла тёмная струйка, потянулась вниз, по штанине, по босой ноге, и капала в воду.

Толпа стояла. Кто-то отвернулся. Кто-то закрыл глаза. Старуха крестилась, мелко и быстро. Мужчина в переднем ряду смотрел и не отворачивался, лицо у него было белое. Иван стоял сзади, и желваки у него ходили ходуном. Он узнал этого парнишку. Его направили к ним учеником. Пытливый, бесстрашный, всё время приходилось одёргивать. И вот на тебе. Значит, кто-то среди своих? Кто?!

Мальчишка дёргался. Слабее. Слабее. Язык высовывался, толстый, тёмный. Глаза открыты и фиксировали небо. Пять минут. Тело обмякло. Висит. Качается. Ветер.

Толпа молчит. Немцы молчат. Полицай закуривает, и спичка гаснет у него между пальцами, он чиркает второй раз. Штурмфюрер смотрит. Потом разворачивается. Идёт с моста. За спиной висит тело. Маленькое, лёгкое. Тень на воде.

Глава 12. Партизаны.

Отряд Григорьева. Истребительный батальон №93. Любань, Трубников Бор, Бабино, Ушаки.
Отряд №249, командир Алексеенко — взрыв артиллерийского склада. Отряд Бороусова — Любань, окрестности.
Отряды №155 и №156 — Тосненский район и окрестности Любани.
Отряд Евстафьева — Тигода, Огорелье.
Объединённый отряд Крючина — весь Тосненский район.
Отряд Доронина — Тосненский район.

Ответ карателей на действия партизан:

Червинная Лука. Шесть километров от Трубникова Бора. Пятеро повешены за отказ выдать партизан: Зеленова Евдокия, её сын Владимир, Андреев Виктор, Михеева Евдокия, Леонов Николай. Шестьдесят три трупа найдены после освобождения — расстреляны из пулемётов.
Любань. Анатолий Полин, 14 лет — повешен на железнодорожном мосту. Труп висел две недели. Женя Маслова — партизанка-разведчица, схвачена, пытана, казнена. Анна Фёдорова — подпольщица, погибла после пыток, никого не выдала.
Смердыня. Пионеры Маркс Кротов, Альберт Купша, Николай Рыжов — расстреляны и повешены. Выданы провокатором.
Сустье-Конец. Партизаны подорвали немецкую машину. Карательный отряд согнал население в часовню. Двоих расстреляли.

Источники: ЦГАИПД Санкт-Петербурга. ЦГА Санкт-Петербурга, фонд Р-9421. Сборник «Зверства немецко-фашистских захватчиков». Воениздат, 1942 год.

Глава 13. Болото.

Лес. Сырой, мёртвый. Берёзы голые, стволы чёрные от низу до середины, и на коре белели пятна, как чужое дыхание. Мох тёмно-зелёный, мокрый, и он пружинил под ногой, отпуская воду. Ветра не было. Тишина стояла как вата: не слышно ни птицы, ни сучка, и от этого собственные шаги казались громкими, будто кто-то шёл рядом.

По лесу шли. Впереди дед, лет семидесяти пяти. Седой, в длинной поддёвке, без шапки, и полы поддёвки он придерживал рукой. Шёл медленно, спотыкаясь, оглядывался на преследователей. Дышал тяжело, свистяще, и на каждом выдохе у него вздувались жилы на шее. За ним группа. Четверо. Каратели из абверкоманды. Не в немецкой форме, в камуфляже поверх советских гимнастёрок, с немецкими карабинами. Один в гражданском, с винтовкой Мосина, и держал он её неловко, как держат инструмент, к которому не привыкли. Старший, лет сорока, с бритой головой и шрамом на щеке, в кожаной куртке под камуфляжем. Бывший военнопленный, из тех, кого завербовали.

Группа гнала деда. Не торопясь. Лениво. Как гонят скотину на убой, без злости, без спешки. Ботинки чавкали по мху, и кто-то из карателей посмеивался вполголоса. Дед дошёл до края. Дальше болото. Тёмная вода, кочки, мох, ряска, и вода под ней чёрная, маслянистая, с редкими пузырями. Запах гнили поднимался от неё тяжёлый, сладковатый, и от него першило в горле.

Каратели окружили деда. Сзади, с боков. Дед стоял на кочке, смотрел на болото, и кочка проседала под ним, набирая воду.

— Иди, дед. Через болото. Выйдешь — будешь жить. Ты же проводник, да?

Дед не двигался. Смотрел на воду.

— Иди, иди. Может, партизаны помогут.

Старший навёл на деда карабин. Не целясь, просто в его сторону. Дед повернулся к нему. Лицо старое, морщинистое, спокойное. Не страх, усталость.

— Ироды… Креста на вас нет. Погибель моя. Да и вам не жить, ироды! Будь вы прокляты!

Перекрестился. Медленно, но голова наклонилась к плечу, как могла. Встал одной ногой в болото. Нога ушла по щиколотку. Трясина разошлась с густым влажным чавканьем. Сделал шаг. Второй. По колено. По пояс. Трясина засасывала медленно, неотвратимо, и вода шла за ним, не отпуская. Дед пытался вылезти, дёргался, упирался локтями в мох, и мох рвался у него под руками. Не выходило. Болото не пускало. По грудь. По шею. Дед захлёбывался, тёмная вода шла в рот, в нос. Глаза выпучены.

— А-а-а…

Крик как у зверя. Как у зайца в капкане. Не человеческий. Болото чавкало, засасывало, тянуло вниз, и последним ушло пятно седых волос. Бульканье. Пузыри. Ряска смыкается. Тишина.

Старший опустил карабин. Смотрел на болото. Улыбнулся тонко, криво:

— Не дошёл.

Он обернулся к спутникам:

--- Идём к Горке. Всех, кто спрятался в лесу, гоним к деревне. Там жандармерия разберётся сама. Те, кто побежит-проводим до места как деда.

Группа развернулась. Пошла обратно, по тропе, через лес. Камуфляж мелькал между стволов, и вскоре пропал. Болото осталось. Ряска. Пузыри, которые ещё чуть вздрагивают, и затихают.

Глава 14. Мёрзлая картошка.

Глубокая осень 1941 года. Поле, бывшее колхозное, заброшенное, и по нему уже никто не ходил, кроме ветра. Земля твёрдая, как камень, корка мёрзлой грязи, и на ней держались следы от колёс, оставшиеся ещё с осени. Кочки, сухая трава, припорошённая первым снегом, и снег лежал не сплошь, а полосами, как седина. Ветер резкий, холодный, срывал сухие стебли и гнал их по полю, и стебли цеплялись за бурьян, дрожали и уносились дальше.

По полю шли дети. Трое. Старшая, Рая, лет четырнадцати. В телогрейке, перетянутой верёвкой, в платке, концы которого завязаны под подбородком. Рядом девочка помладше, Маша, семи лет. И совсем маленькая, Надя, пяти лет, в чужом пальто, слишком большом: рукава закатаны, подол волочился по грязи и уже отяжелел от неё.

За ними долговязый черноволосый мальчик Иван. Высокий не по годам, худой, плечи острые, как палки. В старом пиджаке, рукава коротки, кисти торчат из них красными мёрзлыми ладонями. В руке палка, которой он ковырял землю и пытался поддеть мёрзлый ком.

Дети шли медленно, не торопясь, потому что сил не было. Опускались на колени и скребли мёрзлую землю пальцами, ногтями, палками. Искали картошку. Ту, что осталась после уборки: мелкую, гнилую, но еду. Изо рта у них шёл пар, и он висел над бороздой, не расходясь.

— Вань… А что батя такой смурной приходит с работы? Мамка молчит, да всё по деревням за краюхами ходит…

Иван копал. Палка звенела о камень, коротко, как по рельсу. Он отбрасывал комок земли и смотрел на Раю не сердито, а устало.

— Не знаю, Рая… Витька мал, его кормить надо. Вон как с голодухи опух, орёт каждый день. У бати друзей забрали с работы. Да полицаи каждый день нас проверяют… Мать по деревням побираться ходит. Да толку! Все с голодухи пухнем…

Рая опустила голову. Продолжала скрести землю. Пальцы красные, обветренные, на костяшках ссадины, и в бороздках ногтей темнела земля. Маленькая Надя сидела на корточках, прижимала к себе край пальто и дрожала мелкой дрожью. Маша подняла голову, смотрела по сторонам. Поле пустое. Ни души. Только ветер, и над бурьяном низко прошла ворона, тяжело махая крыльями.

— А вчера повезло… Гнездо картошки откопали…

— Да… Хоть на один день на всех деток деревни хватило…

Все замолчали. Снова копали. Земля не поддавалась. Палка скользила. Тишина, только ветер и скрип палки о мёрзлую корку.

Глава 15. Дом. Егор.

Деревня Горка. Бревенчатая изба, потемневшая от дождей, и брёвна в нижних венцах уже набрякли влагой. Окна маленькие, рамы рассохлись, и в щели поддувало. На крыльце снег, тонкий слой, как соль, и на нём отпечатались следы, кто-то прошёл утром и не вернулся.

Внутри горница. Темно, только свет из окна и от железной печки, и от печки шло красное, живое, оно дрожало на стенах и на потолке. Пахло дымом, мокрой овчиной и чем-то пустым, как остывшая печь. В углу люлька, подвешенная на верёвке к матице. Витька, годовалый, у матери на руках, и лицо у него было отекшее, чужое. Кричал тонко, надрывно, без передышки.

Иван в исподнем сидел на лавке, на плечах потрёпанная куртка железнодорожника. Перед ним сапог. Старый, прохудившийся, подошва отходила и задиралась, как губа. Иван держал дратву, тянул, морщился: пальцы не гнулись от холода, и дратва шла туго, с визгом. Чинил.

Татьяна, высокая, худая, ходила по избе и качала Витьку. Лицо у неё было белое, ни кровинки, со следом неувядающей гордой красоты, малютинская кровь, и рядом с этой белизной особенно заметны были красные от недосыпа глаза и серые тени под ними. Она шагала от печки к окну и обратно, и половицы отзывались по очереди.

— Тише, тише, родной… Ну что ты… Ну что…

Витька не слушался. Кричал. Татьяна качала сильнее. Потом остановилась, посмотрела на Ивана. Тот тянул дратву. Нитка рвалась, и он тихо ругался, не зло, а от бессилия.

Дверь резко распахнулась, и в избу ворвался холод. В проёме полицай Егор. В шинели, в руках немецкий карабин. На лице ухмылка, широкая, почти весёлая. Ввалился, не снимая шапки, и от него пахло морозом и самогоном.

— Здорово, Иван! Что не на работе? Всё друзьям из леса ходишь помогаешь? Смотри, Иван, доходишь. Давненько за тобой смотрю. Что-то уж больно зачастил ты по перегону-то ходить. Вроде и работу делаешь, а вроде и нет.

Иван не поднимал глаз. Продолжал тянуть дратву.

— Я сегодня выходной. Завтра смена. Закрой дверь, ребёнка застудишь.

Егор не двигался. Стоял, смотрел, и пар от него шёл в холодный воздух. Потом захохотал, грубо, громко, так что в люльке качнулось одеяло.

— Ладно. Пойду я. А то ежели тебя не было, пришлось бы в лесу вылавливать, как партизана! Вы же Дмитриевы ещё с девятьсот пятого в революциях! Погодите ещё, каюк вам скоро, большевички хреновы!

Снова захохотал. Стукнул дверью нарочно сильно. Дверь хлопнула, и в избе тонко зазвенело стекло, долго, будто не хотело умолкать. Витька вздрогнул и закричал ещё громче.

Тишина. Только крик Витьки. Иван положил сапог. Посмотрел на жену. Татьяна стояла у люльки. Не качала. Просто стояла и смотрела на мужа.

— Ваня… Береги себя. Видишь, ироды… Совести нет. Своих же на смерть отправляют… Откуда столько зверья в них?

Шёпотом. Голос дрожал не от слёз, от злости и страха. Иван встал. Подошёл к ней. Не обнял, не до объятий было. Просто стал рядом, плечом к плечу. Посмотрел в глаза.

— Это ты мне, Танюха… Обещай себя да детей сберечь. А за меня не бойся! Я беспартийным числюсь, да и на железке не последний. А с этими Егорами мы разберёмся. Сколько всякой швали война высветила, сколько гнили в людях! Вчера в Любани в лагере наши пленные бойцы за корки хлеба и гнилую картошку насмерть бились, а немчура стояла смеялась. Один, говорят, боец мимо строя шёл и пальцем на коммунистов и комсомольцев показывал. После полудни уже с палкой как злая собака на других бросался. Говорят, к вечеру в выгребной яме его нашли с этой самой палкой в заднице. Всё-таки людей больше осталось — раз не дали этому гаду жить на белом свете. Значит, победим мы, Танька. Несмотря ни на что — победим! И вот ещё что...Завтра я уйду на день, наши двоим побег из лагеря устроили-надо их вывести.

--Иван, ты же обещал!

--Таня, надо, понимаешь, надо. Мы-не Егоры и не немцы! Это наши люди. Они за нас воюют. И не их вина, что в плен попали. А представь, что выйдет этот боец к нашим, возьмёт винтовку, да с накопленной злостью как начнёт фашиста бить!

--Фантазёр ты, Ваня.

Они стояли. Смотрели друг другу в глаза. Долго. Без слов. Витька заснул у Татьяны на руках, и дыхание у него стало ровное, тихое. Окно. За окном сумерки, и деревня тонула в темноте, дом за домом, пока не осталось ничего.

Глава 16. Арест.

Осень. Спустя пять дней. Деревня Горка, дом Дмитриевых. Татьяна одевала ватник: нужно было, пока светло, идти к матери в Дритовно, сказали, что та заболела, и забрать детей. Ватник был тяжёлый, чужой на ощупь, и воротник пах сыростью. Она уже взялась за скобу, когда дверь распахнулась и в избу влетела Маня-соседка, простоволосая, в одном платке на плечах.

— Таня, Таня, собирай детей, в лес уходи! Там полицаи едут, староста ребятишек прислал сказать. А вот ещё, Ваньку твоего взяли. Давай быстрее!

Татьяна села прямо у порога на чурбак, и лицо у неё стало белым. Сердце подсказывало ей, чуяло недоброе. В сенях уже топали ноги. Появился Ванька, нёсший Витьку, а за ним девчонки: Рая, Маша и с ней за руку Надя.

— Мама, что случилось, мама?

У двора остановилось несколько подвод с полицаями. Скрипели ухабы, и слышно было, как кони переступают и фыркают в холодном воздухе. Полицаи сидели, свесив ноги, оружие на коленях, и подводы ещё покачивались, когда они начали спрыгивать. Один курил. Другой спал, привалившись к борту, и его толкнули в бок. Полицаи оттолкнули соседку и ввалились в избу. Первым Егор. Пьяный. Не сильно, но достаточно: глаза мутные, движения развязные. На поясе люгер в кобуре, болтался, как игрушка.

— Держите вашего Ваньку! Ни слова не сказал, ссука! А ведь знал я, что ходит куда-то! Ишь, проводник выискался! Кого выводил поймали и расстреляли там же, а если б он немцам попался там бы и остался!

Повернулся к полицаям:

— Заносите!

Двое вошли. Между собой, на руках, как мешок, несли тело. Внесли. Бросили на пол.

Иван. Синий. Весь: лицо, шея, руки. Рубаха рваная, в бурых пятнах, и на досках под ним расплывалось мокрое. Глаза заплыли, почти не видны, только щели. Рот разбит, губы чёрные, разорванные. Дышал едва, и на каждом вдохе в груди что—то хрипело и останавливалось. Стонал тихо, тонко, как животное. Тело лежало на полу, на старых досках, на грязи, принесённой с улицы. Не шевелилось.

Татьяна стояла в углу. Прижала руки к груди. Не кричала. Не бросалась. Не плакала. Стояла и смотрела. Лицо белое, как бумага. Глаза большие, чёрные, неподвижные. Смотрела на мужа, на то, что от него осталось.

Дети в углу. Старший, Ванька, черноволосый, стоял, прижавшись к стене. Рая рядом, держала за руку младшую. Витька в люльке молчал, как будто чувствовал.

Полицай, тот, что нёс за плечи, вытер руки о штаны. Посмотрел на Ивана. Сплюнул на пол. Другой уже стоял у двери. Егор оглядел комнату, кивнул сам себе, будто дело сделано.

— Лечите. Если сможете.

Полицай повернулся к выходу. Егор за ним. Дверь хлопнула. За окном голоса, мат, двигатель полуторки, рёв, удаляющийся, стихающий. Тишина. Дети молчали. Рая прижимала к себе младшую. Ванька смотрел на отца, на синее лицо, на руки, которые не шевелились.

Машка, семи лет, восьмой год пошёл, вышла из угла. Подошла к матери. Тронула за подол.

— Мамка… А папка живой? Что с ним? Мамка?

Татьяна молчала. Не отвечала. Не отводила глаз от мужа. Стояла и смотрела, как будто мысленно прощалась. Как будто уже всё решила. Как будто уже всё знала. Машка тронула её за руку. Татьяна не шевельнулась. Машка отступила. Встала рядом. Тоже смотрела на отца. Соседка закрыла платком глаза и выбежала.

Глава 17. Через час.

Час. Или больше. Свет в окне изменился, стал косым, и тени вытянулись через всю горницу, легли на пол, на лавку, на неподвижное тело. Дверь снова распахнулась. Ввалился Егор, ещё пьянее, и придержался за косяк, чтобы не качнуться. За ним двое полицаев. Другие, не те, что возили.

— Я за ним! Герр офицер его не всё спросил!

Полицай подошёл к Ивану. Нагнулся. Взял за плечи. Поднял рывком. Иван не стоял. Ноги не держали. Тело было как пустое, и голова запрокинулась назад. Полицай отпустил. Иван упал на пол, мягко и тяжело, как мешок, и под ним скрипнули доски.

Егор наклонился. Близко. Смотрел в лицо, в глаза, заплывшие и тёмные от синяков. Глаза не мигали, не фокусировали, ничего не видели. Егор выпрямился. Усмехнулся криво, гнилым ртом:

— Ну что ж… Провожу тебя, гад, в последний путь!

Повернулся к полицаям:

— Хватай его!

Полицай взял Ивана за ноги, за щиколотки, и потащил. По полу к двери, через порог, на крыльцо, во двор. Голова стукнулась о порог, глухо, как о дерево стукнуло полено. Тело волочилось по земле, по пыли, по траве, и трава пригибалась и потом медленно выпрямлялась.

Татьяна стояла. Молча. За ней дети. Машка за руку с матерью. Ванька-младший сзади. Рая последняя, держала Витьку на руках, прижав к груди.

Из соседних домов выходили люди. Оставшиеся жители деревни. Старики, женщины, дети. Молча. Без слов. Смотрели, как полицаи волокут тело Ивана по земле, и никто не двинулся с места.

Полицай тащил Ивана до канавы у края деревни, у обочины. Канава неглубокая, сухая, с бурьяном, и бурьян стоял выше человеческого роста. Бросил. Тело легло в канаву на бок, лицом в землю. Сзади стояла подвода. Лошадь, телега, и лошадь переступала, позвякивая сбруей. На телеге лежал труп. Молодой парень, лет двадцати. Лежал неестественно вывернутый, руки за спиной, скрученные, ноги согнуты под неправильным углом, как у сломанной куклы. Лицо спокойное. Глаза открыты и смотрели в небо.

Полицай на подводе пнул труп сапогом. Тело сползло с телеги и упало в канаву, рядом с Иваном. Два тела в пыли.

— Весёлая компания!

Егор повернулся к жителям. Голос громкий, пьяный, торжествующий. Пауза. Смотрел на стоящих вдалеке, по лицам. Женщины, старики, дети. Все молчали. Никто не отворачивался. Все смотрели.

— Так будет с теми, кто с партизанами якшается!

Полицай с лопатой прыгнул в канаву. Быстро, привычно. Засыпал. Земля на тела, комья, пыль, бурьян, и сухой шуршащий звук, будто ссыпали зерно. Полицай работал споро, без брезгливости, как будто закапывал мусор.

Егор стоял, руки в боки. Смотрел. Курильщик в стороне смолил и ждал. Закопали. Насыпали небольшой холмик. Примяли сапогами, и земля под подошвами легла плотно. Полицай вылез из канавы, отряхнулся, хлопнув себя по бокам. Сел на подводу. Егор рядом. Лошадь тронулась. Скрип колёс. Подвода уехала по дороге, в пыли, и пыль за ней стояла ещё долго.

Татьяна стояла у окна, с детьми. Машка держала за подол. Ванька-младший рядом, молча, сжав кулаки. Рая сзади, с Витькой на руках. Витька спал или не спал, просто молчал. Жители деревни стояли у своих домов. Молчали. Никто не уходил. Просто стояли.

Татьяна стояла долго. Не плакала. Руки не двигались. Глаза смотрели в сторону, куда уволокли мужа, который теперь под землёй, рядом с незнакомым мальчишкой, где-то в канаве у обочины. Ветер. Пыль. Тишина. Деревня: три дома, землянки, и где-то на околице зарытые полицаями тела мужа и избитого на смерть парня.

Глава 18. На расстрел. Работа. Ивана-младшего  угнали в Германию.

Не успели остыть слёзы Татьяны, как спустя день её вместе с детьми привели в Бабино к станции. На станции стояло несколько машин, охранная жандармерия, толпа полицаев, оставшиеся жители деревни Бабино. Пахло бензином и углём, и над крышами висел дым, ровный, как в безветренный день. Переводчик зачитывал новый приказ о том, что всё местное население должно работать на восстановлении железной дороги, и голос у него срывался на каждой третьей фразе. Татьяну отвели в сторону, где под конвоем уже стояло человек тридцать с детьми. Немцы ходили среди толпы и вместе с полицаями выдёргивали молодых парней и девок. Тех, кто от четырнадцати и до двадцати. Ставили отдельно, у машин.

Иван-младший, черноволосый мальчик, сын железнодорожника, стоял рядом с матерью. Высокий, худой, плечи острые. Лицо серьёзное, не детское. Ему пятнадцать, но выглядел он на все восемнадцать. Лейтенант прошёл мимо, остановился. Посмотрел. Тыкнул пальцем:

— Du. Raus.

Полицай схватил за плечо, вытолкнул. Иван-младший рванулся, обернулся к матери. Татьяна схватила его за руку. Держала. Пальцы белые, сжатые так, что ногти вошли в ладонь.

— Ваня… Тише… Тише, сынок…

Полицай рванул. Рука Татьяны разжалась. Иван-младший оказался в группе молодёжи. Стоял. Не оборачивался. Потому что если обернётся, не выдержит. Полицаи отвели их и тут же загнали в стоявшие в тупике теплушки. Парни, девчата лезли, помогали друг другу, подсаживали. Иван-младший забрался наверх и помогал залезть другим, подавал руку. Стоял, сжимал кулаки. Смотрел на мать, на сестёр, на братца на руках у Раи. Смотрел и не отводил глаз. Повсюду крики, пьяный мат полицаев, лязг буферов. Вдали, из Любани, показался паровоз, и дым от него шёл низко, стелясь по путям.

К месту, где стояла Татьяна и другие местные, не спеша подошёл штурмфюрер. Окинул людей взглядом, и взгляд у него был хозяйский, как у человека, который осматривает двор. Заговорил медленно, нарочито обращаясь к Татьяне:

— Вы есть заложники. Согласно приказа все те, кто помогают партизанам, скрываются в лесах, не работают, не помогают немецкой армии, подлежат расстрелу. Ещё в ваших семьях были сообщники партизан и подпольщиков. Экзекуцию будут проводить не мы, слышишь, матка, а ваши. Но мне сказали, что здесь есть железнодорожники.

Тут же подбежал полицай из охранения, показал на Татьяну и ещё нескольких человек и торопливо заверещал:

— Они, ваше благородие, из этих, ненадёжные. У энтой муж путеец был, так с партизанами якшался…

Штурмфюрер повернулся к нему:

— Мне лучше знать! Тогда ты будешь работать, партизаны будут гонять тебя по рельсам, пиф-паф!

— Нет-нет, я не подумавши!

Штурмфюрер, обращаясь к Татьяне:

— Матка, будешь работать? Тогда иди в Трубниково, будете жить в будка и чинить дорога! Да?

У Татьяны в глазах стоял муж, обещание спасти детей, уже забранный в угон Ванька. С белым лицом, гордая, прижав детей к себе, она кивнула:

— Да, я буду работать. Но не для вас, а для детей.

Штурмфюрер, усмехнувшись, подозвал лебезившего перед ним полицая, показал на Татьяну и указанных полицаем ещё нескольких человек:

— Этих под конвоем в Трубников. За работу отвечаешь ты. Нет работы — стреляй, сначала детей, по одному в день. Понял?

Глава 19. Рельсы.

Утро следующего дня. Платформа Трубников Бор. Пути разбитые, рельсы искорёжены, шпалы гнилые, расщеплённые, и на изломе дерево было трухлявым, как хлебный мякиш. Воронки на насыпи, полные воды, и в воде плавали щепки. Щебень перемешан с землёй, с мусором, с осколками. Мороз держался, и изо рта шёл пар.

У будки обходчика стояла Татьяна. В телогрейке, в сапогах мужа, больших, тяжёлых, и она намотала на голенища тряпки, чтобы не спадали. Это было его рабочее место. Сапоги она взяла из дома, снимала с Ивана, когда тот ещё был жив, в надежде перенести его на кровать, но побоялась дальше его трогать. Они ещё держали форму его ноги. В руках путейский молоток. Тяжёлый, железный. Тот самый, которым стучал её муж.

Она шла по путям. До войны она тоже работала на железной дороге на станции. Теперь шла как ходил Иван. Как смотрел Иван. Наклонялась, щупала стык как Иван. Ставила костыль. Била. Один удар. Второй. Третий. Костыль входил в шпалу медленно, со скрипом, и шпала отзывалась глухо. Руки слабые, не привычные к такой работе. Но била. С последним усилием. Каждый удар как молитва.

Днём меняли шпалы. Татьяна с четырьмя такими же работницами. Женщины худые, измождённые, в рваном, и на всех висели чужие, не по росту, вещи. Брали шпалу, старую, гнилую, и тянули. Вытаскивали из-под рельса. Волокли по насыпи, по щебню, и шпала оставляла за собой полосу. Клали новую, тяжёлую, пропитанную креозотом, и от неё шёл горький масляной запах. Подсовывали под рельс. Забивали костыли. Пот на лицах, грязь на руках, спины гнулись. Тянули. Толкали. На платке у Татьяны проступило тёмное пятно пота между лопатками.

Сверху ударил рёв моторов. Советские самолёты, Ил-2, штурмовики, шли низко, над самыми деревьями. Тень прошла по путям, будто кто-то накрыл их рукой. Рёв закладывал уши. Немецкая ПВО била. Зенитки, трассеры в небе, чёрные облачка разрывов, и они распускались одно за другим. Осколки сыпались как град. Стучали по рельсам, по крыше будки, по каскам.

Женщины не разбегались. Продолжали работать. Татьяна била молотком. Костыль входил. Удар. Удар. Удар. В глазах одна мысль. Не страх, не усталость, не боль. Одна мысль: она обещала. Обещала спасти детей. Иван сказал: «Обещай себя да детей сберечь». Она пообещала. И она сбережёт. Что бы ни было. Сколько бы ни били, ни жгли, ни убивали. Она будет работать. Будет жить. Будет спасать.

Витька сидел в будке на старом одеяле, на полу. Рая рядом, кормила его: хлеб, размоченный в воде, из кружки. Машка сидела у двери, смотрела на мать, на пути, на молоток в её руках. Татьяна выпрямилась. Посмотрела на небо, на самолёты, на разрывы. Потом на пути, на шпалу. Наклонилась. Взяла костыль. Бьёт. Только что будет с сыном, Иваном-младшим?

Глава 20. Иван-младший.

Иван Иванович Дмитриев, младший, вернётся из немецкого рабства спустя годы после окончания войны. Но так никогда и никому не расскажет о пережитом.

Глава 21. Зима. Землянка. Червинская Лука.

Зима 1942 года. Началась Любанская операция по деблокаде Ленинграда, и фронт полз по лесам, как огонь по сухой траве. Немецкое командование разогнало местное население из мест боёв, превратив каждый уцелевший дом и постройку в оборонительное сооружение: в подвалах стояли пулемёты, в печах держали гранаты, а в стенах пробивали бойницы. В ответ на действия партизан карательные меры против населения ужесточились.

По Ленинградской области той зимой действовали партизанские отряды. Отряд Григорьева и истребительный батальон №93 под Любанью. Отряд №249 под командованием Алексеенко взорвал артиллерийский склад, и огонь стоял над лесом полдня. Отряд Бороусова. Отряды №155 и №156 в Тосненском районе. Объединённый отряд Крючина, ходивший по всему району.

Отряд Доронина. Лес, глубокий снег, лыжня, узкая, как шов. Партизаны в тулупах, с автоматами, на лыжах, и пар от них поднимался над кустами. Взрыв где-то в лесу: столб огня и дыма, и снег с ветвей осыпался от ударной волны. Немецкая колонна на лесной дороге горела, и в морозном воздухе треск от неё был слышен далеко.

Среди леса проходит железная дорога Ленинград — Москва. Рядом со станцией Трубников Бор рванул немецкий склад, и взрывы рвущихся снарядов шли один за другим, как гром, который никак не кончится. Слышны были крики немцев, выстрелы, и цепочка партизан уходила в лес, оставляя на снегу глубокий след.

А дальше лежали заснеженные поля. Лес белый, тихий, и только ветер трогал вершины.

Край поля, овраг. Недалеко от деревни Червинская Лука. В овраге землянки, окопные, от боёв сорок первого года, наспех углублённые, накрытые брёвнами, дёрном, тряпьём. Из земляных труб поднимался дым, и в морозе он стоял столбом, не расходясь.

Внутри землянки низкий потолок из жердей, земляные стены, на полу солома, слежавшаяся, сырая. Тесно. Десять человек: женщины, старики, дети. Мужчин нет, всех забрали на работы.
Стол наспех сбит из ящиков, скамьи из чурбаков и досок. Свет от гильзы, в которой коптит фитилёк, макнутый в чьё-то раздобытое масло. Тусклый, дрожащий, и тени от людей ходили по стенам.
Кто-то дремал, привалившись к стене. Старуха нянчила ребёнка, качала, тихо напевала, и голос у неё был без слов. Девочка лет пяти спала, свернувшись, как щенок. У стены, обняв колени, сидела Рая и смотрела на огонёк, и в глазах у неё отражался весь этот маленький свет.

Глухой далёкий гул. Канонада. Все подняли головы. Прислушались.

— Наступают… Наши… Спаси их и сохрани, Господи!

Канонада нарастала. Земля дрожала, и с потолка сыпалась земля.


ЧЕРВИНСКАЯ ЛУКА

Канонада издалека шла глухо, как сердцебиение. А здесь было другое. Ближе. Резче.

Деревня Червинская Лука. Зимнее утро. Снег глубокий, белый, и на нём ни следа, кроме птичьих крестиков у околицы. Дома деревянные, с печными трубами, и дым из труб поднимался ровно, по-хозяйски: топили, значит, жили. Тихо. Слишком тихо.
Потом крики. Выстрелы. Не канонада, а одиночные, частые, сухие, и они били со стороны деревни, как будто кто-то ломал сучья.

Деревня. Снег истоптан, перемешан с грязью, с углём, и в нём лежали следы сапог, широкие, тяжёлые. Дым. Горящие дома, чёрный дым в белом небе, и в этом дыму летели искры и садились на снег чёрными точками.

Группа полицаев и карателей из абверкоманды гнала людей. Стариков, женщин, детей. Загоняли к сараю, к краю деревни, прикладами, пинками, и валенки скользили по накатанной дороге. Крики, плач, визг.
Рядом немцы из охранной дивизии, эсэсовцы из Полицейской дивизии СС. И эстонцы. В советской форме, в ушанках, с винтовками Мосина, на ком-то советские каски с закрашенными звёздами. Между собой говорили по-эстонски. Смеялись.

Немцы с полицаями поджигали дома. Факелы к дверям, к соломенным крышам. Огонь шёл жадно, быстро, по сухой соломе, и слышно было, как в нём стреляют пузыри. Треск. Дым.

Один дом уже горел. У входа полицай толкал бабушку в дверь. Она упиралась, хваталась за косяк, и пальцы у неё были белые, сухие, как корень. Полицай ткнул её ногой в спину. Бабушка упала внутрь. Полицай подпёр дверь жердью, потом доской, придавил коленом и отошёл. Дом горел. Изнутри шёл крик, тонкий, долгий, и он не кончался, тянулся вверх вместе с дымом. Потом тише. Потом ничего. Только треск огня.
Эстонцы гоготали. Один эсэсовец стоял рядом с кинокамерой и снимал, и камера у него ходила ходуном, потому что он тоже был пьян.
Двух молодых женщин свалили на снег. Высокий эстонец сорвал с одной одежду, и ткань порвалась с сухим треском. Женщины кричали и бились, а другой держал их, придавив коленом. Было слышно, как хрипят, как рычат, как мокро скрипит снег под телами. Женщины больше не кричали. Молчали. Одна смотрела в небо, и глаза у неё были пустые, мёртвые, как у рыбы на льду.

Из толпы полицай вытащил женщину. Варя, лет двадцати пяти. Беременная, на большом сроке: живот тёмный, тяжёлый, выпирал из-под одежды и мешал ей идти. Она упиралась, кричала. Эстонцы схватили, потащили. Раздели. Привязали к берёзе, руки за ствол, проволокой, и проволока сразу врезалась в запястья.
Эстонцы галдели, хохотали, тыкали пальцами, и кора на берёзе была тёплая от солнца, а спина у Вари белая, в мурашках.

Полицай, тот самый, с гнилой ухмылкой, который казнил мальчишку на мосту в Любани, встал перед ней, руки в боки:

— Что, Варька? Весело за командира красного, муженька, отвечать?

Варя молчала. Смотрела не на него, сквозь него. Лицо белое, губы синие от холода.
Из-за спин вышел эсэсовец-эстонец. Пьяный, качался, улыбка мокрая, бессмысленная. Достал нож, длинный, штыковой, и лезвие поймало свет.
Увидел Варю. Подошёл. Ткнул ножом в живот, не резал, тыкал, как пальцем, дразнил.
Варя закричала. Кричала тонко, не переставая, как сирена. Эсэсовец смеялся. Эстонцы гоготали.

Он повёл ножом под грудью. Резал медленно, как на скотобойне. Кровь пошла тёмная, густая, и падала на снег, прожигая в нём ямки. Одна грудь отделилась и повисла. Варя кричала, захлёбываясь, как зверь в капкане.
Эсэсовец не останавливался. Повёл нож ниже, к животу, и вспорол одним движением, снизу вверх. Брюшина разошлась. Из раны вывалилось тёмное, мокрое, живое. Плод. На снег. На белое.
Варя кричала. Кричала. Кричала. Потом захлебнулась и замолчала. Голова упала на грудь. Глаза открыты. Не видели.

Тишина была секунду. Потом эстонцы снова захохотали.

Полицаи, чтобы выслужиться, стали выхватывать из толпы детей. Из рук матерей. Маленьких, трёх, четырёх, пяти лет. Матери кричали, хватались, бились, и полицай отталкивал их, бил прикладом.
Детей тащили к дереву. Привязывали колючей проволокой: руки, тела к стволу, одного за другим, и проволока впивалась и резала. Дети кричали тонко, страшно, не по-детски.
Тут же выхватили несколько женщин и подростков, кто-то уже притащил верёвки и смастерил петли. Их повесили на деревьях, и пьяный полицай под хохот остальных пинал ещё дёргающиеся тела сапогом, чтобы они качались, приговаривая:

— Хороши качели-петли вам надели!

Штурмфюрер, стоявший рядом, на секунду трезвел. Озирался. Посмотрел на часы на руке.

— Schnell! Schnell! У нас ещё две деревни!

Сел в бронетранспортёр. Несколько абверовцев за ним. Машина рычала, развернулась, ушла, и гусеницы оставили в снегу след, перемешанный с грязью и кровью.
Остались полицаи, эстонцы, несколько немцев. Насилие и убийства продолжались. Крики. Выстрелы одиночные, в дома, в спины.
Ещё часа два длились эти крики, выстрелы, треск огня, эстонская речь и смех.

Потом выживших загнали в сарай. Всех: стариков, женщин, тех, кто ещё ходил. Затолкали, забили дверь.
К сараю подъехал «Ганомаг» с пулемётом. Немец встал за пулемёт. Ствол смотрел на сарай.
Очередь. Длинная. Деревянные стены полетели щепками, в них открылись дыры. Изнутри крики, стоны, тишина.
Эстонцы ходили вокруг и добивали из пистолетов, прикладами, штыками. В тех, кто шевелился. В тех, кто выполз.
Через час всё умолкло. Снег красный. Чёрный. Деревня догорала.


ЗЕМЛЯНКА. ТИШИНА

Землянка. Те же лица. Те же люди. Тишина, но другая. Не тихая, мёртвая.
Канонада прекратилась. Крики прекратились. Только далёкий рёв моторов: машины уходили.

Одна из молчавших женщин приподняла голову, прислушалась, и лицо у неё было острое, жилистое, обветренное.

— В Апраксин Бор, никак…

Она слушала ещё немного. Потом повернулась к мальчишкам. Двое, старшие, лет пятнадцати. Худые, в больших шапках, в чужих телогрейках, сидели у стены, и колени у них были острые, как доски.

— Так, сынки… Ну-ка, шустро в Червинскую Луку сбегайте. Может, кто выжил. Помощь нужна.

Мальчишки посмотрели на неё. Кивнули. Встали. Одевались молча: шапки, телогрейки, валенки, всё чужое, большое, и валенки хлопали по полу. Вышли. Кусок брезента на двери откинулся, впустил белый свет, и упал обратно.

Тишина. Женщины ждали. Старуха качала ребёнка беззвучно, губы у неё шевелились, а голоса не было. Рая сидела, обняв колени, и смотрела в огонёк гильзы.

Час. Два. Огонёк мигал, почти гас. Подливали масло из бутылочки, капля за каплей, и от этого запах в землянке становился жирнее и горше.

Шаги. Снаружи. Брезент откинулся. Холод. Пар. Снег на пороге, и на снегу кровь.

Мальчишки вошли. Двое. Сняли шапки. Волосы белые. Совсем. Как у стариков. Не от инея, от чего-то другого.
Сели на чурбак. Молчали. Долго. Никто не спрашивал. Все смотрели.

Женщина, та, что послала, подошла. Села рядом. Тихо:

— Никого?

Мальчишка, тот, что повыше, кивнул. Медленно. Не смотрел на неё. Смотрел в пол.

Тишина. В землянке никто не издавал звука. Ребёнок на руках у старухи тоже молчал. Как будто чувствовал.

Женщина смотрела на мальчишек. На белые волосы. На руки на коленях, сжатые в кулаки. На лица — пустые, мёртвые, стариковские.

Потом она выпрямилась и сказала уже обычным голосом, будто стирая с него всё лишнее:

— Всё. С утра уходим. Тут нам не быть. В Апраксин Бор пойдём, там лес, там наши.

Никто не спросил, кто такие наши и где их искать. Все и так знали: идти надо, и идти будет тяжело.

Старуха перекрестилась и поднесла ребёнка к огоньку, погреть. Рая подвинулась на соломе, освобождая место мальчишкам, и тот, что пониже, сел рядом, ссутулившись, и его большие валенки стояли на полу, как чужие.

Фитилёк в гильзе придавили, чтобы не жёг масло зря. Огонёк упал и погас. В темноте стало слышно дыхание — десяти человек сразу. И кто-то тихо, одними губами, попросил:

— Спаси, Господи.

Глава 22. Комиссар Зуев. Последний день.

Лето 1942 года. Июль. Тот же перегон, между станцией Бабино и Торфяное. Сто третий километр Октябрьской железной дороги. Рядом с путями кирпичные казармы, одноэтажные, длинные, для рабочих-путейцев. Одну разбило снарядом: стена проломлена, кирпич рассыпан, крыша провалена, окна без стёкол, и в проёмах ходил ветер. У порога разрослась крапива, высокая, жгучая, и на её листьях лежала серая пыль.

Из воспоминаний выжившего бойца: «Человек 600–700. Все двинулись через Долину смерти. Впереди шёл Зуев. Многие тогда погибли от жестокого огня противника, остальные рассеялись по лесу. Уцелело нас человек 180. Больше я комиссара не видел». Зуев трижды выводил группы из окружения, и всего через «Долину смерти» прошло за ним свыше тысячи человек. Каждый раз возвращался за новыми бойцами. 25 июня 1942 года немецкие войска окончательно захлопнули горловину. Последний бой — 17 июля 1942 года, 103-й километр, перегон Бабино — Торфяное.

На путях работали. Группа железнодорожников, человек пять, в телогрейках и фуражках, с молотками, лопатами и костылями. Чинили путь: рельсы, шпалы, щебень. Старший, бригадир Ковригин, пятидесяти лет, плотный, рыжеватый, с усами, в сапогах и ремне, командовал, тыкал пальцем и покрикивал. Рядом помощник Сейц, тридцати пяти лет, худой, сутулый, в очках, возился с костылями, и очки у него сползали на нос. От рельсов шёл жар, над шпалами дрожал воздух, и мухи липли к потным шеям, к рукам, к мокрым от воды фляжкам.

За путями лес. Сосны, ельник, кустарник, тёмный, густой, и в нём стояла тишина, какая бывает только в жару, когда смолкают птицы.

Из леса вышел человек. Комиссар Зуев. Дивизионный комиссар, член Военного совета 2-й ударной армии. Тридцать четыре года. Но выглядел на все пятьдесят. Истрёпанная гимнастёрка, сапоги грязные, разорванные, и левый голенищем разошёлся. Лицо чёрное от грязи, пороха и усталости, обросшее. Глаза лихорадочные, яркие, слишком яркие для такого лица. На рукавах гимнастёрки красные звёзды, комиссарские, потускневшие, но видные.

Он стоял на краю леса. Тень лежала у него на лице, и только глаза были видны в ней, как два огня под пеплом. Смотрел на пути, на казармы, на людей. Присматривался. Вздрагивал, как человек, который давно не видел своих. И пошёл спокойно, прямо, не таясь. К рабочим.

Железнодорожники подняли головы. Молотки замерли в воздухе. Смотрели. Зуев подошёл. Остановился. Голос хриплый, сорванный, но ровный:

— Здравствуйте.

Пауза. Рабочие смотрели. Молчали.

— Хлеба бы…

Ковригин двинулся было навстречу. Шаг, два. И остановился. Глаза скользнули по рукавам. Красные звёзды. Потом выше. Знаки различия. Кубари. Командир. Ковригин стоял. Лицо не менялось: ни страха, ни удивления. Просто считал.

— Сейчас. Хлеба принесу.

Повернулся к Сейцу. Заговорил тихо, не поворачивая головы, одними губами:

— Сейц… В Бабино на станцию. Бегом. Немцев приведи.

Сейц зашаркал. Побежал по путям в Бабино, пригибаясь, мелко перебирая ногами, и очки придерживал рукой. Пыль встала из-под его сапог и повисла в горячем воздухе, не расходясь. Зуев стоял. Не садился. Ждал. Смотрел вслед Сейцу. Потом на Ковригина. Ковригин не смотрел на него. Стучал молотком по рельсу, и рельс звенел. Рабочие: кто опустил глаза, кто продолжал стучать. Один, старый, с бородой, смотрел на Зуева долго. Потом отвернулся.

Зуев ждал. Минута. Две. Три. Лето. Жара стояла над путями, как марево, и щебень был горячий. Мухи. Он стоял и качался. Ноги не держали. Но стоял.

Со стороны железнодорожного моста из Бабино появились немцы. Взвод, около тридцати человек. Камуфляж, автоматы, карабины, каски. Бежали пригнувшись, рассыпавшись по обеим сторонам путей. Оцепляли. Зуев увидел. Понял. Всё в одно мгновение. Глаза. Не страх, обида. Тяжёлая, последняя.

Он бросился. К деревьям. К лесу. К казармам. Ветка хлестнула его по лицу, он не заметил. Автоматы ударили, трассируя. Очереди. Земля вставала фонтанчиками. Кора летела со стволов, ветки падали. Зуев добрался до стены казарм. Достал пистолет. ТТ. Выстрелил в немца, что был ближе. Немец упал. Другие залегли. Очереди пошли по стене, по дверям и окнам, и из пролома сыпалась кирпичная крошка. Зуев стрелял. Считал. Один. Два. Три. Четыре. Немцы ползли, обходили сбоку. Очереди стали чаще. Зуев считал выстрелы, губы шевелились. Палец на спуске. Пять. Шесть. Семь. Тишина на секунду. Немцы прекратили огонь и кричали, что сдавайся, мол, кончился. Зуев за стеной. Пистолет в руке. Последний патрон. Он знал. Он комиссар. Губы шептали. Не молитву, счёт. Выстрел.

Немцы вскочили. Побежали к казарме. За стеной Зуев. Лежал на спине. Лицо к небу. Глаза открыты. Пистолет в руке. Висок — дыра, тёмная, мокрая. Немец наклонился, тронул. Мёртв. Из кармана документы. Немец достал, развернул, прочитал. Передал офицеру. Офицер смотрел. Кивнул.

Из найденных у него документов немцы установили: он член Военного совета 2-й ударной армии, дивизионный комиссар (звание, соответствующее генерал-лейтенанту). Ему было 34 года. По одним данным, немцы открыли огонь из автоматов, и одной из пуль, попавших в голову, Зуев был убит. По другим, он отстреливался до последнего патрона и застрелился, не желая попасть в плен.

Глава 23. Предатели.

Ковригин (бригадир путейцев) — послал за немцами, затем обыскал тело Зуева и взял окровавленные деньги. После войны получил тюремный срок,

отбыл и вернулся в родные места — поселился неподалёку от места гибели комиссара. Сейц (помощник Ковригина)

— принёс немцев, забрал часы из кармана комиссара. После войны отказывался отвечать на вопросы журналистов и поисковиков. Оба предателя, по имеющимся данным, умерли своей смертью.

Глава 24. Ночь. 105 км.

Ночь. Тёплая, но тёмная: луна пряталась за облаками, и когда они расходились, по перегону проходил слабый свет, а потом снова всё гасло. Перегон Бабино — Торфяное. Рельсы уходили в темноту и блестели от росы, две тонкие мокрые полосы. Рядом насыпь, кустарник, старые пни, и кусты были мокрые, обдавали холодом за плечо. Тишина, только далёкий ветер в соснах да редкий крик ночной птицы. Где-то за лесом тянуло дымом, и он мешался с запахом росы и остывающей земли.

На земле лежало тело Зуева. На спине, лицо обращено к небу, глаза закрыты. Гимнастёрка тёмная, пропитанная кровью, и на рукавах красные звёзды, уже не яркие, почти чёрные. Пахло глиной и мокрой травой. Вокруг несколько местных женщин. В центре Татьяна, жена железнодорожника Ивана. Высокая, худая. Лицо не заплаканное, а будто окаменевшее: ни слёз, ни крика, только тяжёлое, упрямое. Вчера их всех собрали у казарм, показали убитого комиссара и запретили хоронить под страхом расстрела. Тут же сновали весёлые и полупьяные Сейц и Ковригин, забирали вещи из карманов мертвеца.

Но ночью женщины пришли. Тихо. Без шума. С лопатами самодельными, из старых железных листов, прикрученных к палкам проволокой. Они знали, что если их выдадут или поймают, то это верная смерть. Но какое-то чувство их непреодолимо заставило пойти на этот шаг, наперекор немцам, наперекор страху смерти. Впоследствии я так и не узнал почему бабушка решилась на этот поступок. Она ни разу не рассказывала про тяготы и ужасы войны как и мой дядя, её сын Иван-младший..

Женщины копали. Земля тяжёлая, глинистая, с корнями, и она не шла, а рвалась. Копали тихо, чтобы не было слышно. Каждый удар уходил в землю глухим шёпотом. Кто-то подсыпал песок, чтобы мягче шло. Кто-то отгребал корни руками. Одна из баб, пожилая, в тёмном платке, с узловатыми руками, останавливалась, вытирала лоб рукавом и слушала ночь. Женщины работали молча. Только земля шуршала, лопаты звякали о камень, дыхание было тяжёлое, и комары звенели над головами.

Тело Зуева клали в яму. Не на доски, досок не было. Просто в землю. Женщины поправляли гимнастёрку, закрывали ему лицо краем ткани: кто-то снял платок, кто-то оторвал кусок от подола. Делали это бережно, как будто он просто уснул. Засыпали. Сначала комьями, потом травой, мхом, ветками. Земля ложилась на ткань глухо, и женщины вздрагивали от каждого стука, а потом замирали и слушали. Сверху трава, чтобы не бросалось в глаза. Маскировали: укладывали валежник, сухие ветки, прошлогоднюю листву, и листва шуршала под ладонями.

Когда закончили, женщины стояли вокруг. Никто не крестился, никто не говорил слов, боялись, что услышат. Только Татьяна смотрела на это место. Долго. Потом тихо, одними губами:

— Прости…

Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Остальные за ней. Рассыпались по темноте, исчезли в кустах, слились с лесом. Через минуту никого. Только могила комиссара под валежником. И рельсы, уходящие в ночь.

Глава 25. Память.

23 года комиссар Зуев числился пропавшим без вести. В 1965 году школьницы Наташа и Аня Орловы из деревни Коломовка услышали от старушки о заброшенной могиле «комиссара Зуева» возле железной дороги. Они провели самостоятельное расследование — разыскали свидетелей, нашли могилу. Останки были идентифицированы и перезахоронены возле станции Бабино. На 105-м километре перегона Любань — Торфяное установлен памятник-обелиск (восстановлен железнодорожниками Маловишерской дистанции пути ПЧ-7). Надпись: «Члену Военного Совета 2-й ударной армии Зуеву Ивану Васильевичу, погибшему в боях с немецкими захватчиками в июне 1942 года».

Глава 26. Угон. Освобождение.

В 1943 году участь рабства постигла многих жителей Ленинградской области. Татьяна с детьми также была угнана в Прибалтику. Но им повезло. При налёте псковских партизан на железнодорожную станцию Плюсса около тысячи советских граждан было освобождено, в том числе и семья Дмитриевых.

Теплушка. Теснота, в которой не повернуться, и воздух густой, кислый, из дыхания и мокрых шинелей. Татьяна стоит у стены, держит на руках Витьку, и он тяжёлый, как мешок с песком. Рая и Маша рядом, с ними маленькая Надя, прижавшаяся к сестрину локтю. Состав остановился на какой-то станции. Ночь, и в щели ничего не видно. Вдруг взрывы, близко, один за другим, так что вагон дёргается. Выстрелы, автоматные очереди, осколки царапают обшивку. Дверь в вагон открывается, и в проёме человек с автоматом и фонариком.

— Товарищ командир, здесь женщины и дети! Есть выгружать! Ну-ка, бабоньки, давайте с детьми на выход! Кончилась ваша неволя!

Переход: к лесу, к дороге, к бегущим фигурам в темноте. Вспышки выстрелов бьют по глазам. Крики. Партизаны в телогрейках, с автоматами, ведут людей по тропе, и под ногами хлюпает мокрая грязь. Татьяна держит Витьку на руках. Рая тянет Машку за рукав. Все бегут, не оглядываясь, и ветки хлещут по лицам. Потом тишина. Рассвет. Лагерь партизан. Костры, и дым от них стоит в холодном воздухе. Люди сидят, дрожат, но улыбаются. Плачут. Обнимаются.

Глава 27. Деревня Горка. 1944 год.

Деревня Горка. Бывшая. То, что от неё осталось. Остовы домов чёрные, обугленные, и обгоревшие брёвна лежали в золе, как рёбра. Печные трубы стояли, как надгробия, и в них гудел ветер. Земля перепахана, в воронках, в траве, в бурьяне, и бурьян вырос выше окон. Ветер гнал по дороге пыль и сухие листья, и в воздухе держался запах гари, старый, въевшийся в землю, от которого першило в горле.

Между остовами домов стояли автоматчики НКГБ. В шинелях, в пилотках, с ППШ. Стояли ровно, спокойно, но жёстко, и видно было, что стоять им не тяжело. Диски на автоматах поблёскивали смазкой, шинели подпоясаны туго, и на сапогах налипла рыжая глина. Между ними двое полицаев. Руки за спиной, связаны. Лица серые, пустые. Глаза бегали и не останавливались ни на чём. На жителей боялись смотреть.

Напротив выжившие жители деревни. Всего несколько человек. Женщины, дети. Стояли тесно, прижавшись друг к другу, плечо в плечо. Лица усталые, но спокойные, как будто самое страшное уже позади.

С ними Татьяна. В телогрейке, в платке, и платок у неё выцвел до белизны. Рядом дети. Машка уже не та маленькая девочка, а подросток, худой, серьёзный, и смотрела она исподлобья, как смотрят люди, которым рано повзрослеть. Рая держала Витьку. Витька уже не малыш, но всё ещё держался за сестру, как держатся за перила. Все смотрели на полицаев. Не с ненавистью: с усталостью, с облегчением, с ожиданием.

Рядом советский офицер. Высокий, прямой. Лицо знакомое. Это Фёдор. Брат Ивана. Похож как брат: те же скулы, тот же взгляд, только старше и жёстче, и у рта легла складка, которой у Ивана не было. Говорил спокойно, но твёрдо:

— Не горюй, Таня. Я их из-под земли достал. И туда же запрячу, если не найдут.

Татьяна не плакала. Кивнула. Смотрела на Фёдора, и в глазах у неё была благодарность. Не словами, взглядом.

Второй офицер, следователь. В кожанке, в очках, держал папку. Листы исписаны, исчерканы, с загнутыми углами. Он ходил перед полицаями и задавал вопросы. Спокойно. Чётко. Без крика.

— Фамилия? Имя? Где служили? Когда прибыли? Кто отдавал приказы?

Полицаи молчали. Один отводил глаза. Другой бормотал:

— Я… я просто выполнял…

— Выполнял. Понятно. А когда людей убивали, тоже выполняли?

Пауза. Полицай молчал, смотрел в землю. Следователь листал папку, и бумага шелестела на ветру. Достал фотографию, чёрно-белую, с белым краем. На ней казнь молодого парня на железнодорожном мосту в Любани. Положил фото перед полицаем.

— Это тоже выполняли?

Полицай молчал. Глаза белели. На фото он не смотрел, не мог. Фёдор слушал и смотрел, и лицо у него уже было красное, напряжённое. Видел, как полицаи не хотят сознаваться. Видел: тянут. Тянут время. Тянут жизнь. Фёдор сделал шаг вперёд. Рука к кобуре. Резко. Быстро. Выхватил пистолет. Щёлк, предохранитель. Поднял ствол не на полицая, а рядом, в воздух. Громко. Все вздрогнули. Дети жались к матерям. Татьяна прижала Машку к себе.

— Хватит! Хватит тянуть! Вы людей жгли! Детей! Стариков! Говорите!

Следователь сделал шаг. Спокойно, но быстро. Схватил Фёдора за руку. Держал, не давая выстрелить. Фёдор тяжело дышал, и в тишине слышно было, как у него свистит в груди. Рука дрожала. Потом он опустил пистолет. Убрал в кобуру. Отвернулся. Ушёл. За спиной следователь продолжал. Спокойно. Чётко. Без крика.

Ивана Дмитриева, моего деда так и не нашли. Два дня бывшие полицаи таскали следствие по околице бывшей сгоревшей дотла деревни Горка, но место захоронения найдено не было, а тех, жителей, кто видел где полицаи хоронили трупы, уже не было в живых...

Глава 28. Эпилог.

1952 год. Татьяна стоит у будки стрелочника на платформе Трубников Бор в жёлтой сигнальной жилетке. Проходит пассажирский поезд. Татьяна выходит на перегон и идёт в сторону станции Бабино.

Сегодняшний день. 2026 год. Памятник на сто пятом километре. День. Ветер шевелит цветы. На стелле — табличка. Внизу — венки и гвоздики. Железная дорога, где работают путейцы. Над деревней, над полями, над лесом. Над дорогой, по которой шли люди. Над землёй, которая помнит. Тишина. Долгая. Светлая.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Архивные источники

ЦГА Санкт-Петербурга, фонд Р-9421, опись 1, дело 239. Протокол допроса Дмитровой. Заявление Цветковой. Сборник Воениздата, 1942 год. ЦГАИПД Санкт-Петербурга — дознание по коллаборационистам (ст. 58-1а). ЛОГАВ (Выборг), фонд Р-740, опись 1, дело 4 (16 листов, оцифрован). archiveslo.ru — свободный доступ.

Сергей Чуев, «Спецслужбы Третьего Рейха» (на основе рассекреченных следственных дел). memory-tosno.ru — воспоминания Васильевой (Дмитриевой Марии Ивановны, 1936 г.р., д. Горка), Соловьёва Н.А. (1936 г.р., Бабино), Белозеровой (Соловьёвой) Н.А. (1934 г.р., Бабино), Рубачёвой (Михайловой) Е.М. (Бабино). victims.rusarchives.ru — «Анатомия зла», документы по Тосненскому району.

Германия (BA-MA Freiburg): RH 23/278–286 — Kor;ck 583, приказы, распоряжения, KTB (1942–1943). RH 20-18/933, 668, 1399 — AOK 18. RH 24-38/109 — XXXVIII АК. RH 26-285/40 — HGr Nord. RW 46/308, 313. Германия (BArch Berlin): R 70-SOWJETUNION/15 — EK 1 СД, отчёты о деятельности, включая Teilkommando Тосно. Германия (IfZ-Archiv, Мюнхен): MA 1564 — приказ Линдеманна от 27.10.1943. США (NARA): T-315 R1906 — 291-я дивизия; T-315 R1879, R1881 — 285-я дивизия. РФ (germandocsinrussia.org): Ф. 500, оп. 12477, д. 993, 994 — карты антипартизанских операций. РФ (docs.historyrussia.org): протоколы допросов Вальтера Оберлендера (25.05.1949), Ганса Бределя (24.04.1946).

Оккупация Тосненского района: цифры

Оккупация: август 1941 — январь 1944. Сожжено: 3 больницы, 2 роддома, 3 амбулатории. Угнано: 70 605 человек. При освобождении: 110 человек. Всего в Тосненском районе казнено: порядка 470 местных жителей и около 1000 военнопленных. В Любани умерло более 1000 военнопленных. В Тосненском районе — 9 концлагерей: 3 в Любани, 2 в Тосно, по одному в Лисино-Корпусе, Шапках, Покровском, Ульяновке.

ВООРУЖЕНИЕ И ОБМУНДИРОВАНИЕ

FELDGENDARMERIE (полевая жандармерия) ---

ФУНКЦИЯ: облавы, контроль беженцев, аресты

ФОРМА:

- Стандартная пехотная feldgrau

- Оранжевая выпушка на погонах

- Горжет (Ringkragen) — металлический щит на цепи вокруг шеи,

с надписью «FELDGENDARMERIE»

- Манжета «Feldgendarmerie» на левом рукаве

- Walther PP или P38 (личное)

- MP 40 (пистолет-пулемёт)

- Kar 98k (винтовка)

- Дубинка (Gummikn;ppel)

EINSATZKOMMANDO 1 СД (Teilkommando Тосно) ---

ФУНКЦИЯ: аресты подпольщиков, казни, «жёсткие допросы»

ФОРМА ШТУРМФЮРЕРА СС:

- Чёрная или полевая серая форма СС

- Петлицы СС: знаки СС + одна серебряная звезда (Untersturmf;hrer)

- Погоны СС

- Если в полевой форме — feldgrau, без горжета

- P08 Luger или Walther P38

- MP 40

- Возможно, Schmeisser MP 28 (для СД характерен)

285-Я ОХРАННАЯ ДИВИЗИЯ

ФУНКЦИЯ: охрана тыла, антипартизанские операции, угон населения

ФОРМА: стандартная пехотная, белый цвет рода войск (Waffenfarbe)

СОСТАВ: 322-й и 113-й полки охраны, 3-й дивизион 207-го артполка

35 Jagdkommandos по ~35 человек

ВООРУЖЕНИЕ: Kar 98k, MG 34/42, миномёты, винтовки

КОМАНДИР: генерал-лейтенант Густав Адольф-Ауфенберг-Комаров

291-Я ПЕХОТНАЯ ДИВИЗИЯ

ФУНКЦИЯ: оборона, штурм, принудительный труд гражданских

ПЕРИОД В БАБИНО: 8 дек 1941 — 28 фев 1942

ФОРМА: стандартная пехотная, золотисто-жёлтый цвет (разведка)

Зимой 1941–42: трофейные советские валенки и ушанки

(подтверждено фотоальбомом Гундлаха)

ВООРУЖЕНИЕ: Kar 98k, MP 40, MG 34, 5-cm GrW 36, 7.5-cm leIG 18

СОСТАВ: 504-й, 505-й, 506-й пехотные полки

ДИВИЗИЯ «ПОЛИЦАЙ» (SS-Polizei-Division)

ФУНКЦИЯ: фронтовые операции, антипартизанские акции

ФОРМА:

- Полицейский орёл на левом рукаве (не вермахтовский)

- Зелёный цвет на погонах

- Манжета «Polizei»

- Штальхельм M35/M40

ВООРУЖЕНИЕ: стандартное + MP 40, MG 34

В ЗОНЕ: Усть-Тосно, зима 1942–43 (фотоальбом найден)

ТЕХНИКА

| Тип | Модель | Назначение |


| Мотоцикл | BMW R12 (с коляской) | Разведка, связь, патруль ж/д |

| Мотоцикл | BMW R75 / Z;ndapp KS 750 | Разведка, связь (позже) |

| Грузовик | Opel Blitz 3.6 (3-тонный) | Перевозка солдат, пленных |

| Грузовик | Ford G917T (трофейный) | Хозяйственные перевозки |

| Лошади | Тяжловозы и крестьянские | ОСНОВНАЯ ТЯГА ЗИМОЙ — сани |

| Винтовка | Karabiner 98k | Стандартное оружие пехоты |

| Пистолет-пулемёт | MP 40 | Офицеры, жандармерия, СД |

| Пулемёт | MG 34 (сошки + станок) | Основной пулемёт |

| Миномёт | 5-cm GrW 36 | Лёгкий миномёт пехотных рот |

| Пушка | 7.5-cm leIG 18 | Лёгкое пехотное орудие |

| Пистолет | Walther P38 / P08 Luger | Личное оружие офицеров |

| Пистолет | Walther PP | Жандармерия, СД |

| Дрезина | Ручная и моторная | Патрулирование ж/д перегонов |

| Сани | Pferdeschlitten | Зимние перевозки |

ВНИМАНИЕ: летом 1941 мотоциклы — BMW R12 (не R75).

R75 и Z;ndapp KS 750 пошли массово с 1942.

Для въезда в Бабино (август 1941) — BMW R

ЭСТОНЦЫ — КОНКРЕТНЫЕ ЧАСТИ

АКТ ЧГК: «каратели-эстонцы и финны» в эпизоде

Макарьевской Пустыни (расстрел 244 инвалидов)

КОНКРЕТНЫЕ ЧАСТИ В ЗОНЕ:

- Schtz.Btl. 33 — переброшен на Ленинградский фронт

в январе 1942 БЕЗ ОБУЧЕНИЯ

- Schtz.Btl. 37, 38, 40 — также на Ленинградском фронте

- Ost-Btl. (estn.) 658 и 660 — патрулировали ж/д

в зоне Ortskommandantur (Килиан, прим. 37:

«три Hundertschaften estnischer Freiwilliger

entlang der Bahnlinien»)

- Всего: 26 батальонов, 10 400 человек

ВООРУЖЕНИЕ: ТРОФЕЙНОЕ СОВЕТСКОЕ

- Винтовки Мосина (основное)

- Пистолеты ТТ

- ППШ (трофейные)

- Из протокола допроса: «мне была выдана русская

винтовка и 30 шт. боевых патронов»

- Немцы НЕ снабжали коллаборационистов первоклассным оружием

ОБМУНДИРОВАНИЕ:

- Гражданская или трофейная советская форма

- Нарукавный щит «Estnische Polizei» (сине-чёрно-белый)

- Повязка «Im Dienst der Deutschen Wehrmacht»

- Советские шлемы СШ-39/40 с ЗАКРАШЕННОЙ ЗВЕЗДОЙ

- НЕ носили немецкую форму!

эстонцы в повести — из Schtz.Btl. 33

(переброшен в январе 1942 без обучения) или из

Ost-Btl. 658/660 (патрулировали ж/д). Трофейное советское

оружие, гражданская форма со щитом.

ПОЛИЦАЙ МЕСТНЫЙ

ФОРМА: ГРАЖДАНСКАЯ ОДЕЖДА

- Повязка «Polizei» на левом рукаве

- Иногда — нарукавный щит (сине-бело-красный, трёхцветный)

- НЕ носил немецкую форму!

ВООРУЖЕНИЕ: винтовка Мосина (трофейная)

ИЗ АКТА ЧГК:

- Староста С. Калистратов (Любань) — ушёл с немцами

- Староста предупреждал жителей: «мы прятались,

когда нам староста говорил» (Рубачёва)

ИНСТРУМЕНТ ПУТЕЙЦА

Путевой обходчик СССР 1940-х — ТОЛЬКО РУЧНОЙ ТРУД.

| Инструмент | Вес/размер | Назначение |


| Костыльный молоток | 5 кг, рукоятка 900 мм| Забивка костылей |

| Лапчатый лом | ~5 кг | Извлечение костылей |

| Кувалда | 8 кг | Забивка костылей (тяжёлая) |

| Кирка (кайло) | ~3 кг | Мёрзлый балласт |

| Подбойка маховая | ~4 кг | Уплотнение щебня под шпалой |

| Керосиновый фонарь | «Фонарь путевого | Обход (ночью) |

| | обходчика», ГОСТ | Три линзы: белая, красная, |

| | 4677-54 | зелёная |

| Шаблон колеи | 1524 мм | Контроль ширины колеи |

| Флажки | Красный, зелёный | Сигнализация |

| Свисток | — | Сигнализация |

| Шарошка | — | Заточка инструмента |

| Мерки | — | Разметка шпал |

| Ведро смоляное | — | Смазка костылей |

| Лопата | — | Расчистка балласта |

| Топор | — | Расчистка пути |

ОДЕЖДА ТАНИ И ЖИТЕЛЕЙ

ТАНЯ — КРЕСТЬЯНКА, НЕ ГОРОДСКАЯ:

ГОЛОВА:

- Платок на голове (ОБЯЗАТЕЛЬНО, замужняя женщина)

- Зимой — пуховый платок или шерстяной

В ОККУПАЦИИ:

- Меняли вещи на еду (Белозерова: «мама на санки

складывала вещи и в Чудово возила»)

- Одежда — затёртая, латаная, перешитая

- Нет новых тканей, нет мыла

ЛАГЕРЬ В ЛЮБАНИ — ТРИ ЛАГЕРЯ

АРХИВНЫЙ ШИФР: ЦГА СПб, оп. 34, д. 764, л. 13

AGSSt 18 (Armee Gefangenen-Sammelstelle 18) —

армейский сборный пункт военнопленных №18,

подчинялся 18-й армии (Kor;ck 583).

Действовал в Любани с 1941 по 1943.

ВСЕГО В ТОСНЕНСКОМ РАЙОНЕ — 9 КОНЦЛАГЕРЕЙ:

3 в Любани, 2 в Тосно, по одному в Лисино-Корпусе,

Шапках, Покровском, Ульяновке.

ТРИ ЛАГЕРЯ В ЛЮБАНИ:

ЛАГЕРЬ — В ДЕПО:

- Есть снимок «Горящий лагерь для военнопленных

в освобожденной Любани» (фотограф В.М. Кофман, 1944,

ЦГАКФД СПб, 1AR-53, ед. хр. 86809)

ЛАГЕРЬ — ПОД ОТКРЫТЫМ НЕБОМ:

- На пустыре, колючая проволока

- Пленные на земле в плащ-палатках и землянках

- Приказ ОКВ (генерал-лейтенант Рейнеке, март 1941):

«лагеря для советских военнопленных рекомендуется

устраивать под открытым небом»

- Зимой — землянки, шалаши из жердей, ямы в земле

ОПИСАНИЕ ИЗ АКТА ЧГК:

«Умерло более 1000 военнопленных» (пункт 7)

Лагерь под открытым небом -на пустыре за депо.

Колючая проволока, плащ-палатки,

землянки. Зимой — ямы в земле. Свидетели: Печникова Е.И.,

Д.Г. Дмитриева, Лисенкова, Панкратова, Васильева.

ВОКЗАЛ БАБИНО

ГОД ПОСТРОЙКИ: 1866 (пассажирский дом / вокзал)

КАПИТАЛЬНЫЙ РЕМОНТ: 1913

ПЛОЩАДЬ: 24,27 кв. саженей

ТИП: МАЛЕНЬКИЙ СТАНЦИОННЫЙ ДЕРЕВЯННЫЙ ВОКЗАЛ

СТАНЦИЯ БАБИНО:

- При реке Равани

- Строений — 8, из них жилых — 6

- Два трактира, мелочная лавка

ЗНАМЕНСКАЯ ЦЕРКОВЬ (статус земского собора) В БАБИНО:

- 1822–1823 гг., каменная, пятиглавая

- Во время войны немцы использовали КАК ГАРАЖ

- После войны — клуб, потом сгорел

- Сейчас — руины

РАССЛЕДОВАНИЕ ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ

--- ЧГК (Чрезвычайная государственная комиссия) ---

АКТ по Тосненскому району — 13 пунктов:

- Свидетели по каждому пункту

- Дмитриева — свидетель из Бабино (п.11)

- Д.Г. Дмитриева — свидетель из Любани (п.7)

- Угнано 70 605 человек, при освобождении — 110

- Сожжено: 3 больницы, 2 роддома, 3 амбулатории

АРХИВНЫЙ ШИФР АКТА:

- ЦГА СПб, ф. Р-9421, оп. 1, д. 239

- ЛОГАВ (Выборг), ф. Р-740, оп. 1, д. 4 (16 листов, оцифрован)

- archiveslo.ru — свободный доступ

НКВД

Расследование по коллаборационистам:

- Статья 58-1а УК РСФСР (измена Родине)

- Дознание, допросы, аресты

- Протоколы допросов свидетелей

ВОЕННЫЕ ТРИБУНАЛЫ

Открытые процессы над коллаборационистами:

- Публичные судебные заседания

- Приговоры — вплоть до высшей меры

ПРОТОКОЛЫ ДОПРОСОВ НЕМЕЦКИХ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ

285-я охранная дивизия:

- Вальтер Оберлендер — допрос 25 мая 1949

- Ганс Бредель — допрос 24 апреля 1946

- docs.historyrussia.org — ЭБИД

ЗАПИСКА ОТ 10 МАРТА 1944

ЛОГАВ (Выборг), ф. Р-1249, оп. 1, д. 169, л. 79–85

Информационная записка о злодеяниях в освобождённых

районах Ленинградской области от 10 марта 1944 г.

Составлена сразу после освобождения Тосненского района.

Возможно — поимённые списки.

ЧГК. Дмитриева даёт показания о расстрелах в Бабино.

НКВД ведёт дознание по полицаям. Военный трибунал.

ФОТОМАТЕРИАЛЫ

НЕМЕЦКИЕ ИСТОЧНИКИ

1. ФОТОАЛЬБОМ ГЕОРГА ГУНДЛАХА — 186 ФОТО

Фотограф 506-го пех. полка 291-й дивизии

Сделал ~4000 фото, минуя цензуру

Альбом «Волховская битва. Документы ужаса: 1941–1942»

VK: vk.ru/album-172930474_259701840

Зона: Бабино, Тигода, Волховский котёл, просека «Эрика»

2. КАРТЫ АНТИПАРТИЗАНСКИХ ОПЕРАЦИЙ 285-Й ДИВИЗИИ

germandocsinrussia.org

Дело 993: Мостки, 15–17 июня 1942

Дело 994: Кречно, 25 июня 1942

Скачать: PDF и ZIP, бесплатно

3. ФОТОАЛЬБОМ ДИВИЗИИ «ПОЛИЦАЙ»

SS-Polizei-Division

Зона: Усть-Тосно, зима 1942–43

Найден в открытом доступе

4. BUNDESARCHIV (ФРГ)

bilda.bundesarchiv.de — фототека

Поиск: «Wolchow», «Tosno», «Ljuban», «291. Infanterie»

5. NARA (США)

catalog.archives.gov — микрофильмы T-315

T-315 R1906 — Бабино, дек 1941 — янв 1942

СОВЕТСКИЕ ИСТОЧНИКИ (фиксация преступлений) ---

1. ЦГАКФД СПб

«Горящий лагерь для военнопленных в освобожденной

Любани» — фотограф В.М. Кофман, 1944

Шифр: 1AR-53, ед. хр. 86809


2. ФОТОДОКУМЕНТАЦИЯ ЧГК

Трупы в Червиной Луке

Трупы в Макарьевской Пустыни

Трупы в Шапках

ЦА МО РФ, РГАКФД (Красногорск)

3. ВОЕННЫЕ КОРРЕСПОНДЕНТЫ

Освобождение Любани — 28 января 1944

Сожжённые деревни Тосненского района

РГАКФД (Красногорск), ЦГАКФД СПб

4. МУЗЕЙ РЖД

Станция Бабино — негатив, 2000 г.

Фотограф М.А. Чиркст

archive.rzd-museum.ru/exhibit/2138

МОТОЦИКЛИСТЫ, ВЪЕХАВШИЕ В БАБИНО

ЧАСТЬ: разведывательный батальон 291-й пехотной дивизии

(Aufkl;rungs-Abteilung 291)

Мотоциклетная рота (Kradsch;tzen-Kompanie)

МОТОЦИКЛ: BMW R12 (с коляской)

ВНИМАНИЕ: в августе 1941 — BMW R12, НЕ R75!

R75 и Z;ndapp KS 750 пошли массово с 1942.

ФОРМА KRADSCH;TZE:

- Штальхельм M35/M40

- Пилотка M35 с золотисто-жёлтым сутажем (разведка)

- Kradschutzmantel — специальная мотоциклетная куртка

(длинная, непромокаемая, с разрезом сзади —

для сидения на мотоцикле)

- Мундир M36/M40 (feldgrau)

- Маршевые сапоги (Steifschaftstiefel)

- Очки (Motorschutzbrille) — против пыли и ветра

- Перчатки кожаные

ВООРУЖЕНИЕ:

- Kar 98k — у водителя и пассажира

- MP 40 — у командира отделения

- MG 34 — на шкворне в коляске (стандартное оснащение)

- Stielhandgranate 24 — гранаты в подседельных сумках

СЦЕНА ВЪЕЗДА В БАБИНО:

- 2–3 мотоцикла с колясками

- В коляске — пулемёт MG 34

- Пыль, шум, сирена (если была)

- Kradschutzmantel развевается

- Очки на шлеме или на глазах

- Первым въезжает командир с MP 40

АРХИВНЫЕ ШИФРЫ — ПОЛНЫЙ ПЕРЕЧЕНЬ

РОССИЯ

ЦГА СПб:

- ф. Р-9421, оп. 1, д. 239 — акт ЧГК по Тосненскому району

- оп. 34, д. 764, л. 13 — лагеря в Любани

ЛОГАВ (Выборг):

- ф. Р-740, оп. 1, д. 4 — акт ЧГК, 16 листов, оцифрован

- ф. Р-1249, оп. 1, д. 169, л. 79–85 — записка от 10.03.1944

ЦА МО РФ:

- ф. 204, оп. 125, д. 7, л. 254–255 — Червинная Лука

(донесение Военного совета Волховского фронта,

6 апреля 1942)

РГАКФД (Красногорск):

- Фотодокументация ЧГК

ЦГАКФД СПб:

- 1AR-53, ед. хр. 86809 — горящий лагерь в Любани, 1944

ЦГАИПД СПб:

- Дознание по коллаборационистам (ст. 58-1а)

RGVA (РГВА, Москва):

- 504K, 1, 8, Bl. 13 — Линдеманн и СД

- 500K, 1, 749, GFP 520, Nr. 4244/42 — GFP 520,

допросы, 13.1.1942

США (NARA)

T-315 R1906 — 291-я дивизия, KTB 4 + Anlagen

(Бабино, дек 1941 — янв 1942)

«use of civilians and prisoners of war as a work force,

road and rail security»

«interrogation summaries»

T-315 R1879 — 285-я дивизия, KTB 2 + Anlagen

(янв–июн 1942)

«liquidation of partisans», «control of refugees»

T-315 R1881 — 285-я дивизия, KTB 3 + Anlagen

(июл–дек 1942)

«execution of partisans», «evacuation of civilian

population», «coercive measures against civilians»

T-315 R1913 — 291-я дивизия, KTB 6

(июн–ноя 1942)

«operations against partisans», охрана тыла

южнее Тосно, западнее Любани

ГЕРМАНИЯ (BA-MA Freiburg)

RH 23/278 — Kor;ck 583, приказы (1942)

RH 23/280 — Kor;ck 583, распоряжения (1942)

RH 23/281 — Kor;ck 583, данные о населении (1943)

RH 23/284 — Kor;ck 583, KTB (1943) — боевой журнал

RH 23/285 — Kor;ck 583, распоряжения (1943)

RH 23/286 — Kor;ck 583, филиал Гатчина, TB (1943)

RH 20-18/933 — AOK 18, строительство администрации (1942)

RH 20-18/1399 — Kor;ck 583, ежедневные сводки (ноя–дек 1943)

RH 20-18/668 — AOK 18, борьба с партизанами (дек 1943)

RH 24-38/109 — XXXVIII АК, TB (июл–дек 1943)

RH 26-285/40 — HGr Nord, возвращение населения (окт 1943)

RW 46/308 — армейский экономический руководитель,

квартальный отчёт (1943)

RW 46/313 — подготовка и проведение отхода (1944)

ГЕРМАНИЯ (BArch Berlin)

R 70-SOWJETUNION/15 — EK 1 СД, отчёты о деятельности,

включая Teilkommando Тосно (1943)

ГЕРМАНИЯ (IfZ-Archiv, Мюнхен)

MA 1564 — приказ Линдеманна от 27.10.1943

--- РФ (germandocsinrussia.org) ---

Ф. 500, оп. 12477, д. 993 — карта антипартизанской операции,

Мостки, 15–17 июня 1942

Ф. 500, оп. 12477, д. 994 — карта антипартизанской операции,

Кречно, 25 июня 1942

--- РФ (docs.historyrussia.org) ---

Протоколы допросов:

- Вальтер Оберлендер, 285-я див., 25 мая 1949

- Ганс Бредель, 285-я див., 24 апреля 1946

--- РФ (archiveslo.ru) ---

ЛОГАВ, ф. Р-740, оп. 1, д. 4 — акт комиссии,

16 листов, оцифрован, свободно

РФ (memory-tosno.ru)

Воспоминания моей матери Васильевой (Дмитриевой Марии Ивановны, 1936 г.р., д. Горка)

Воспоминания Соловьёва Н.А. (1936 г.р., Бабино)

Воспоминания Белозеровой (Соловьёвой) Н.А. (1934 г.р., Бабино)

Воспоминания Рубачёвой (Михайловой) Е.М. (Бабино)

РФ (victims.rusarchives.ru)

«Анатомия зла» — документы по Тосненскому району:

ЦА ФСБ: Ф. К-72, оп. 1, пор. 6, л. 136–152 (разведсводка НКВД)

РГАСПИ: Ф. 69, оп. 1, д. 728, л. 52 (обзорная записка ЦШПД)

ЦА МО РФ: Ф. 32, оп. 11302, д. 58, л. 192–194 (59-я армия)

ЛОГАВ: Ф. Р-1249, оп. 1, д. 169, л. 79–85 (записка Залыгина)

РГАСПИ: Ф. 17, оп. 88, д. 313, л. 126–129 (записка Бумагина)

ГАРФ: Ф. Р-7445, оп. 1, д. 1670 (доклад на Нюрнбергском процессе)

ИСТОЧНИК: J;rgen Kilian, «Wehrmacht, Partisanenkrieg und

R;ckzugsverbrechen an der n;rdlichen Ostfront im Herbst

und Winter 1943», Vierteljahrshefte f;r Zeitgeschichte,

2013, Heft 2 (свободный PDF: ifz-muenchen.de)

«РАБОЧИЕ ДЕРЕВНИ»:

«Гражданское население, большей частью сосредоточенное

в специальных рабочих деревнях (Arbeiterd;rfern) —

около трети всех жителей армейского района — было

по большей части непосредственно занято у вермахта».

(BA-MA, RW 46/308, Bl. 3)

Всего 77 000 человек работали на вермахт.

TEILKOMMANDO ТОСНО:

EK 1 СД имела стационарные подкоманды в Гатчине,

Красном Селе, Оредеже, ТОСНО и Кингисеппе.

(BArch Berlin, R 70-SOWJETUNION/15, Bl. 98–115)

ТЕЗИС 3 — ЛИНДЕМАНН И СД:

«Линдеманн... zur Durchf;hrung einer harten Vernehmung

stets deren ;berstellung an das Einsatzkommando

angeordnet» — для «жёсткого допроса» передавал в СД.

(RGVA, 500K, 1, 749, GFP 520, Nr. 4244/42, 13.1.1942)

ПРИКАЗ 27 ОКТЯБРЯ 1943:

Деревни, жители которых бежали в леса — сжечь.

Заложники — до 10% жителей.

(IfZ-Archiv, MA 1564)

ЭВАКУАЦИЯ ЗАРАНЕЕ:

«за несколько месяцев до собственно отступления»

(BA-MA, RW 31/592)

ЭСКАЛАЦИЯ НАСИЛИЯ:

Убито «партизан и подозрительных» в зоне Kor;ck 583:

- Сентябрь 1943: 31

- Ноябрь 1943: 343

- Декабрь 1943: 648 убитых, 104 пленных

(BA-MA, RH 23/284, KTB; RH 20-18/668)

ТЕЗИС 7 — SCHNEPFE-WILDENTE:

285-я охранная дивизия + Kor;ck 583:

за 7 дней угнано 470 жителей, сожжено 65 деревень.

(BA-MA, RH 23/284)

БЕГСТВО:

«Сельское население массами бежало в леса».

Бегство = «переход на сторону банд».

Жёсткие контрмеры.

ЭСТОНЦЫ:

«Три Hundertschaften estnischer Freiwilliger

entlang der Bahnlinien» — три сотни эстонских

добровольцев патрулировали ж/д.

(BA-MA, RH 20-18/933, Ost-Btl. 658 и 660)

GFP 520:

Тайная полевая полиция 520 — подразделение 583.

Допросы, «жёсткие допросы», передача в СД.

АКТ ЧГК ПО ТОСНЕНСКОМУ РАЙОНУ — 13 ПУНКТОВ

Источник: VK (полный текст), ЦГА СПб, ЛОГАВ

Общие данные:

- Оккупация: август 1941 — январь 1944

- Сожжено: 3 больницы, 2 роддома, 3 амбулатории

- Угнано: 70 605 человек

- При освобождении: 110 человек

ЛИСИНО-КОРПУС:

10 расстреляны, 1 повешён за связь с партизанами.

Расстрелян Герасимов А.К. (27.03.42), Валерий Лазарев.

Женя Михалев — за отказ назвать переводчика

«господином» — тюрьма, концлагерь.

Свидетели: Никитина, Михалева

УШАКИ:

12 жителей расстреляны и повешены за отказ от работы

(Дудров, Котов, Левченко, Филиппов, Царькова,

Федотова, Киркин, Максимов, Васильевы, Савицкий).

Работали 7:00–18:00, 300 г хлеба + 1 л супа.

Свидетели: Филиппов, Сорокин, Серова, Филиппова

ШАПКИ:

Повешены Гливенко Ф., Цветков + 7 чел.

Сентябрь 1942: у Нестеровского озера

расстреляны 12 подростков.

ЧЕРВИННАЯ ЛУКА:

Зимой 1942: 63 жителя — 14 подростков,

42 женщины, 7 стариков.

МАКАРЬЕВСКАЯ ПУСТЫНЬ:

304 инвалида. 60 умерли от голода.

22.12.41 — оставшиеся 244 расстреляны.

Каратели — эстонцы и финны.

КРИВИНО:

20.01.42 — после пыток закопаны живыми

директор школы А.М. Воробьев и нач. лесопункта Матвеев.

ЛЮБАНЬ:

Биржа труда, лагерь военнопленных.

Умерло 1000+. Расстрелян 21 житель, 4 повешены.

До 2.01.44 погибли 130 жителей.

На ул. Красной повешены мальчик и 2 женщины,

на кладбище — глухонемой Фёдор Игнатьев.

Староста — С. Калистратов (ушёл с немцами).

Свидетели: Печникова Е.И., Дмитриева Д.Г.,

Лисенкова, Панкратова, Васильева, Кудрявцева Н.М.

ЛЮБАНЬ (дер.):

Повешены 2 мальчика 12 и 15 лет.

Свидетель: Сарафанов В.Ф.

ТОСНО:

9 повешено (Фокин и др.), 24 расстреляно

(Измайлов, Коновалов и др.),

замучен еврей Цеплаков.

Угнано 7000 чел.

Свидетели: Астафьева Т.К., Скобочкина Е.И., Грушкин К.

НОВОЛИСИНО:

Лагерь 600 военнопленных.

Семья Чугуновых расстреляна за помощь военнопленным.

БАБИНО:

Расстреляны несколько человек за связь с партизанами.

Фомина — за хищение одного пряника.

Свидетель: Дмитриева

БОЛОТО КОВРИГИНА ГЛАДЬ:

28.03.42 — 24 трупа красноармейцев.

КОНДУЯ:

1.04.42 — 5 изуродованных трупов:

Молоков М.И., Зайкин А.А., Кустов Н.В.,

Тиникулов Т., Васильев Ф.В.

ВОСПОМИНАНИЯ СОЛОВЬЁВА И БЕЛОЗЕРОВОЙ

СОЛОВЬЁВ НИКОЛАЙ АРСЕНТЬЕВИЧ (1936 г.р., Бабино)

Источник: memory-tosno.ru

«Я, Соловьев Николай Арсентьевич, родился в 1936 году

в деревне Бабино. Когда началась война, мне было пять лет.»

«Когда немцы уже появились, в Бабино жили постоянно,

магазины были все закрыты. Есть было нечего, денег не было.

Мы ходили побираться к немцам. Где привал у немцев,

они обедают, мы там отирались. Они нам свое недоеденное

отдавали. А потом вагоны разгружались в Бабино.

Вагоны с зерном, картошкой. ОДНОГО РАССТРЕЛЯЛИ.»

Брат Натальи Белозеровой. Мать — Анна Ивановна.

«Одного расстреляли» — единственное прямое свидетельство

очевидца о расстреле в Бабино. Кто — не уточняется.

БЕЛОЗЕРОВА (СОЛОВЬЁВА) НАТАЛЬЯ АРСЕНТЬЕВНА (1934 г.р.)

Источник: memory-tosno.ru (полный текст)

ДО ОККУПАЦИИ:

- Род. 1934, Калининская обл., д. Крапивница

- 1938 — переехали на ст. Бабино

- Жили в КАЗАРМЕ ЗА МОСТОМ от ж/д

- Отец — Арсений Иванович, мобилизован,

отправлен в Свердловск с заключёнными

- «Если бы была одна жена, тогда можно, а так

как трое детей, нельзя!»

- Отец погиб в сентябре 1943 г.

ОККУПАЦИЯ В БАБИНО:

- «В августе месяце к нам уже пришли немцы»

- Немцы бросали листовки: «мирные жители, уходите от станции»

- Ушли в Бабинскую Луку, потом в Дроздово

- Вернулись — «всё разворовали, машинку швейную украли»

- Жили в Бабино до 1943 г. — сначала в казарме,

потом немцы выселили в двухэтажные дома

5 СЕМЕЙ В ОДНОЙ КОМНАТЕ

- «Есть нечего. Мама на санки складывала вещи

и в Чудово возила»

- «МАМА РАБОТАЛА НА ЛИНИИ, НА ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ.

МЕНЯЛИ ШПАЛЫ, РЕЛЬСЫ. РАБОТА БЫЛА ТЯЖЕЛАЯ»

- Сестра умерла во время войны,

похоронена на кладбище в Бабино

УГОН (СЕНТЯБРЬ 1943):

- «Нас согнали всех в Бабино. Там бывшая школа была.

Согнали нас туда и сделали дезинфекцию всем»

- «Немцы подъехали на подводах... нас повезли грузить

в вагоны-телятники»

- Повезли в ЛИТВУ (Таураге), потом в ГЕРМАНИЮ

(Бранденбург) — выращивали спаржу

ВОЗВРАЩЕНИЕ:

- «Бабино сгорело, нам некуда»

- «Проезжаем Георгиевскую — тоже ничего нет, пепелище»

- Попали в Тосно, потом в Нурму

РУБАЧЁВА (МИХАЙЛОВА) ЕКАТЕРИНА МИХАЙЛОВНА ---

Источник: memory-tosno.ru

«МЫ ПРЯТАЛИСЬ, КОГДА НАМ СТАРОСТА ГОВОРИЛ.

Убежим куда-нибудь в кусты, у нас там такая

местность — то гора, то канава, то яма.

Где-нибудь сидим в канаве или яме».