Жертвоприношение нерпы - глава 3

    С момента появления в доме Никсы прошло около двух недель. Мы выяснили, что охотнее она питается свежей неразделанной рыбой, отдавая предпочтение нельме и муксуну. Обнаружилась также необъяснимая тяга к пиву, которая, впрочем, никак не сказывалась на ее поведении. За это время стенки бассейна, до того голубые и будто светящиеся от чистоты, покрылись остатками рыбьих костей, требухи и слоем зеленоватого ила. К бортам налипли водоросли неизвестной природы, но главное – вода постепенно густела, словно настаивалось желе, от прозрачной русалочьей слизи.

    Никса нашла способ укрыться от нас в нашем собственном доме, лишь изредка всплывая или выбираясь посидеть на полу. Чаще всего она высовывалась на голос сына, готовая с ним поиграть. Подглядывала из-за спины, если Мэрил спускалась с этюдником. А вот меня русалка будто старательно избегала, всегда встречая безмолвной стоячей водой. Я старался относиться к этому с юмором. Но под ребрами гневливым комком разрасталась обида, давя на желудок, как опухоль.

    Примерно в те дни у нас с Мэрил состоялся натянутый разговор: однажды ночью я зашел в спальню, уже готовясь ко сну, и нашел жену там. Привычно скрестив ноги, она сидела в нише между стеной и кроватью и заканчивала рисунок, оперев блокнот о собственную коленку. Прямо как в нашу первую встречу, я тихо подошел к ней со спины, и различил на наброске знакомый глянцевый хвост и зеленоватые волосы.

  - Так прекрасно получилось, - с нежностью, чтобы не испугать ее, положил я ладони на плечи жены, - очень похожа.
  - Правда? – обернулась она, задумчиво держа древко кисти во рту, а потом и сама оглядела набросок. – Надеюсь использовать для будущих иллюстраций, может быть интересно. Ведь почти всегда русалок рисуют как воплощение женской красоты. Знаешь, такие сияющие прекрасные принцессы, просто без ног… Но оказалось, на людей они мало походят. Много в них даже не звериного, а, даже не знаю… - Мэрил накрутила на кисть прядь волос, - мне Никса чем-то напоминает мурену.

  - Мурены не умеют смеяться и играть в мяч, - напомнил ей я, развалившись на кровати.
  - Я понимаю, но она будто неосознанно это делает, как передразнивает. Дрессированные тюлени играют в мяч, даже картины рисуют, но все равно они ведь не понимают ничего, или нет?

    Мэрил выжидающе посмотрела на меня, но быстро стушевалась и развернулась обратно. Нас окутала тишина, вязкая и тяжелая, как намокшее пуховое одеяло. Жена вернулась к работе. Я следил за легкими движениями веснушчатых плеч и спины, когда та тянулась смочить кисточку в стоящей на полу банке. Рассматривал, как от света единственной включенной лампы на ее волосах играют золотистые блики. Находясь подле жены, я всегда чувствовал спокойствие на душе. Но теперь я невольно задавался вопросом, а испытываю ли еще что-то кроме. Ощущал ли когда-нибудь ранее, но внутренний вопрос повисал в пустоте. Я был не в силах ответить.

  - Когда мы ее отпустим?

    Голос жены прозвучал едва слышно, но от него все мои внутренности разом скрутило болезненным едким жгутом. Внезапный гневливый страх охватил его ледяным пламенем. Я рывком сел на кровати и едва нашел силы выдавить:

  - Куда ты так торопишься?
  - А как иначе, - Мэрил отложила блокнот и встала, - мы ведь не может держать ее вечно! Она у нас в бассейне уже третью неделю, и я не заметила, чтобы она была ранена или больна, только чахнет в такой тесноте!

  - С чего ты взяла, что ей тесно?
  - Да даже тебя посади на две недели в комнату размером с наш бассейн, ты бы на стены полез! А у нее же… У нее дом – все Северное море, а здесь она только и может, что плавать по кругу и жаться в углу!

    Я задыхался, глотал ртом воздух, как бьющаяся на берегу рыба, в то время, пока Мэрил, вопреки заметному в ее голосе чувству, держалась спокойно. Едва достававшая мне до плеча, теперь она казалась недостижимо высокой. Жена спокойно смотрела на меня сверху вниз и ждала.

  - Скажи, что именно здесь так тяжело для тебя?

    Ее вопрос ужалил меня, он пощечиной опалил мои щеки. Я перемахнул через кровать и отпрянул к противоположной стене, будто Мэрил теперь несла реальную физическую опасность.

  - Да ты просто не понимаешь! Ты не представляешь, какая на мне ответственность и как я рискую, если с русалкой что-то случится! Я подставлю и вас, и своих подчиненных, русалку в конце концов! Я постоянно об этом думаю, так что не надо давить на меня.
Меня загнали в тупик. Нечего было ответить жене. Да и себе самому, у меня не было ни единого аргумента против ее теперешних слов. В отчаянии я уткнулся лбом в стену.
  - Скажи… - спросил я, не оборачиваясь, - если бы ты нашла ключ от страны чудес или хрустальную туфельку в придачу с принцем, ты разве не захотела бы их оставить?
  - Мне не нужен принц, у меня уже есть ты и дети, - я развернулся и увидел по лицу
 
    Мэрил, что она не шутила. Жена сочувственно вскинула брови. – Дорогой, я правда могу представить, что у тебя на душе, но даже в сказках магия зачастую заканчивается, либо все оборачивается трагедией. Я и сама не могла поверить поначалу, что все происходит в реальности, будто попала в сон... Но не получится удерживать русалку вечно, а я боюсь потерять вместе с ней и нашу семью. Сейчас я имею в виду конкретно тебя, Сэмюэль. 
    Мэрил обошла кровать и приблизилась ко мне с видимым намерением приласкать. Но в неосознаваемом порыве я отпрянул, отчего и она вдруг замерла. Впервые за вечер я заметил выражение тихой, скрываемой боли.

  - Любимая, я… Я тебя очень люблю, просто сейчас мне, - голос вдруг подскочил к носу и сипел как дырявый насос, а я все не находил в себе сил ее приобнять или хотя бы подойти ближе, - просто сейчас мне нужно все обдумать наедине. Пожалуй, сегодня я лягу на диване в гостиной. Извини.

    Я виновато улыбнулся жене – получилось довольно натужно, - и, ничего более не говоря, выскользнул за дверь, сам прекрасно осознавая, что в тот момент просто сбегал.
Перед тем, как притворить дверь, я услышал тихий высокий всхлип – кажется, Мэрил заплакала.
        ***
    Если не изменяет память, еще ни разу за годы брака мы с женой не спали раздельно. Разумеется, случались командировки – иногда я месяцами не бывал дома, - но по разным комнатам мы не расходились еще никогда. Я давился смесью искренней вины перед Мэрил и столь же искренним нежеланием находиться с ней рядом в эту минуту.

    Я торопливо двигался по коридору, придерживаясь за стену. Дети уже давно спали, пара человек прислуги разъехались. Дом в напряжении умолк, погрузившись во тьму, и лишь по тусклому свету нескольких ламп, оставленных включенными внизу, я мог найти лестницу.
    Ни на чем не задерживаясь, я пересек два этажа и быстро сбежал в цоколь, к бассейну. Еще до того, как открылась дверь, в носу засвербело от запахов огуречного лосьона, подгнивших водорослей и ила, захлестнувшие искристой щекочущей радостью, как после долгой разлуки.

    Со дня появления Никсы за неимением окон в подвале всегда горела подсветка. Даже ночью, дабы русалка не проводила по несколько часов в темноте, мы оставляли тусклые светодиодные лампы под потолком, ранее служившие больше для создания атмосферы, чем освещения.

    Когда я вошел, помещение мерцало голубовато-зеленым. Свет лампочек, попадая на не покрытые ряской участки воды, давал отблеск, расплывавшийся на стенах мраморными разводами. Теперь не звучали ни голоса детей, ни звуков работы жены. Лишь тихое покачивание воды, словно размеренное дыхание спящего, эхом расходилось над головой.
Бегло оглядевшись и никого не заметив, я решил, что Никса спала – обычно она сворачивалась под водой кольцом, как змея. Тогда разглядеть ее было бы невозможно: на поверхности бассейна, как мшистый полог болота, вяло вздымалась тина, и только в рваных клочковатых просветах чернела вода.

    Я уже хотел уходить, но почувствовал холодок, мазнувший между лопаток, и обернулся. Русалка смотрела на меня в упор из дальнего угла – во мгле ее глаза тускло мерцали, как приманка рыбы-удильщика или блуждающие огни.
Стараясь не делать резких движений, чтобы ее не спугнуть, я приблизился к кромке воды, встал на колени. Русалка опасливо напряглась и вжалась в стену сильнее. Я больше не двигался и, высматривая сквозь полумрак ее линии, чувствовал, как внутри трепещет щемящая нежность.

  - Я… - голос клокотал в горле, будто заткнутом пробкой, - все это время я жил лишь затем, чтобы вновь обрести тебя.
   
    После этого плотину в груди наконец прорвало. Уже не в силах с собой совладать, я порывисто ополоснулся зацветшей водой. Раз за разом черпая ее ладонями, умывал лицо, погружал туда руки до плеч и пытался захлестнуть на спину. «Я так скучал, я так скучал, милая», – повторял я, не сводя с нее взгляда, пока ногтями втирал тину в корни волос у висков. Мне хотелось, чтобы она видела меня в тот момент. И знала, что отныне я принадлежал только ей.

    Потому что впервые с той ночи на пляже я был искренен сам с собой. Все эти годы любовь к ней не пересыхала, а питала мою плоть солью, точила изнутри кости. Симпатия к Мэрил возникла лишь потому, что жена напоминала о моей настоящей любви. Я пытался усмирить тягу к морю, к русалке, наблюдая их день ото дня на картинках.
 
  - Но теперь все иначе, - не вставая с колен, я медленно двинулся к ней. Где-то на задворках сознания отметил, как взмокшие штанины оставляют за собой два тянущихся следа, как слизни, - теперь я знаю, как воссоединиться с тобой. Я ведь сразу понял, что в порту ты устроила ради меня сцену с Пипом, что это была подсказка. 

    Не сводя с меня взгляда, Никса впилась когтистыми пальцами в бортик. От напряжения она вся подтянулась, как кошка, и поджидала момент, чтобы броситься в воду. Наверное, отчасти я понимал, что Никса испугалась меня. Бездумные, будто налитые молочной сывороткой глаза враждебно таращились из угла, но я был уже не в силах остановиться. Страстное желание ей обладать, слиться, сделать ее частичкой себя, тугое и мощное, полнилось и раздавалось в груди.

  - Ты ведь тоже искала меня все эти годы, верно? – в волнении голос отяжелел и теперь звучал едва слышно, - Не волнуйся, судьба нас более не разлучит.

    Подъем сил и решительности обрушился на меня как из опрокинутой бочки. В мгновение я подскочил и оказался возле нее, навалился всем телом и вдавил Никсу в угол, не давая вырваться и прыгнуть в бассейн. Перехватил за запястья, большими пальцами огладил линии вен, внутри которых что-то мягко пульсировало. И с нежным напором прильнул своими губами к чужим, пытаясь расслабить ее плотно сжатую челюсть.

    За вечер в горле у меня пересохло; язык поначалу тяжело переваливался, покрытый налипшей сгущенной слюной, но потом я ощутил прохладную солоноватую влагу, ударившей звоном в затылок. Чтобы не выпускать руки Никсы, я смежил веки, еще слегка подался вперед головой, смакуя вкус как после только что выпитой устрицы, а дыхание уже сбивалось в ожидании того, о чем кричал Пип – как под кожей «что-то начнет шевелиться».

    Внезапно уши заложило от боли. Всю кожу лица будто содрали промерзшими спицами. Разом. Едкий холод обжег и растекся до самых ступней под звуки сдавленного мычания откуда-то издали – я не сразу понял, что издавал тот звук сам.

    Я затрясся и отшатнулся, будто это меня держали здесь силой. Инстинктивно прикрыл руками лицо и попятился еще на пару шагов, чтобы русалка не набросилась снова. Но Никса не двигалась с места. Вцепившись когтями в борт, она предупреждающе ударила плавником рядом с собой и, сверкнув исподлобья глазами, скрылась в воде.   
Еще с минуту я не двигался с места. Следил, как круги беззвучно расходятся по бассейновой хляби, а меня все трясло. Я слышал мелкую дробь, отбиваемую моими зубами, но был не в силах пошевелиться, поверить в произошедшее.

    Внезапно по рукам потекло, и я понял, что лодочка из ладоней успела наполниться кровью. В три шага взбежал по лестнице на первый этаж, свернул в ближайшую ванную и наощупь нашел выключатель. Взглянул на себя в зеркало. Отпрянул и спиной налетел на дверь.

    Я с трудом узнавал человека, смотревшего на меня в отражении. Весь подбородок и шея были залиты кровью, которую я пальцами размазал по остальному лицу. Голубые глаза, - именно в тот момент я так не к месту вдруг понял, насколько они всегда были светлыми, - казались почти прозрачными и смотрели как с рыбьей головы, разрубленной наживую. Я не узнавал собственный взгляд. Это медленно поднимало во мне волну какого-то глубинного страха.

    Но ополоснувшись несколько раз, я посмотрел в зеркало вновь и наконец различил причину своего резкого приступа боли.
    Кожу на подбородке испещрили следы от зубов – колея темных, кровоточащих проколов. Я провел по внутренней стороне губы языком. Нащупал ранки с противным болезненным удовольствием, будто влез в десну после выпавшего молочного зуба.

  - Эта сука…

    Лицо в отражении перекосилось то ли в усмешке, то ли от боли. Дыхание было прерывистым, сердце стучало в горле вместе с рвущимися наружу слезами.
Потому что я чувствовал себя преданным. Ведь Никса меня отвергла. Море меня не приняло.