Сколиоз 5

День №1

Женя открыла глаза. Светло. Но свет какой-то неправильный, серый. И кто-то дышит. Совсем близко. Только звук ненастоящий. Словно ручной насос качает воздух. Поршень вниз — вдох, обратно — выдох. Щёлкает, тикает, пищит… Плачет… Точно, кто-то плачет. Скулит. Тоненько, жалобно. Надо пойти посмотреть. Женя сделала попытку приподняться на локтях и чуть не потеряла сознание: острая боль пронзила её от шеи до самого копчика.
— Ты что?! — над ней склонился расплывающийся силуэт. — Лежи, не двигайся.
— Больно, — простонала Женя, и собственный голос прозвучал откуда-то из-под потолка. 
— Потерпи, девочка. Сейчас препарат подействует.
Женя согласно моргнула и поплыла…

***
«Больно…»
— Женька! — вскрикнула мама и проснулась.
— Что случилось? — спросонья пробормотал папа.
— Женьке плохо. Надо к ней.
Папа сел в постели:
— С чего ты взяла?
— Приснилось.
Папа шумно выдохнул.
— Мы же для связи оставили в больнице номера телефонов. Раз не звонят, значит, всё нормально.
— Ей больно, — упрямо повторила мама.
— Её прооперировали. Ей должно быть больно.
Мама закусила угол одеяла и заскулила.
— Ну тихо. Перестань. Детей разбудишь. — Папа погладил её по плечу. — Утром позвоним сами и всё узнаем.
— Съездим, — твёрдо сказала мама.
— Съездим, — согласился папа. — Только не факт, что нас к ней пустят.
— Всё равно. Только бы поближе к ней. Зря я в больнице не осталась. Мне бы так легче было.
— «Мне, мне» … Только о себе и думаешь. А Мика? А Аня?
— Молчи лучше про Мику и Аню! — зло зашипела мама. — Если бы не твои индюки, я бы от детей никогда не уехала.
— Ты… ты… — папа кулаком ударил по спинке кровати.
— Прости. Прости, пожалуйста, — всхлипнула мама. — Я всё понимаю. Просто сил не осталось.
— Осталось, — ответил папа. — Только надо отдохнуть.
***
Мика прыгал от радости: утром его разбудила мама, а не старшие сёстры, которые сами ничего толком не успевали, а виноватым всегда оказывался он. Хотя Мика помнил, что Женьке вчера сделали операцию, и старался грустить изо всех сил, но ничего не мог с собой поделать. Мама была дома, готовила гренки с какао — как будто не вторник, а самое настоящее воскресенье. И папа неторопливо брился в ванной. Только Анька психовала, потому что никак не получались стрелки на глазах. Но она вообще нервная независимо от дня недели.
— Мам, а хочешь, я сегодня в школу не пойду, — с набитым ртом предложил Мика.
— Это почему? — удивилась мама.
— Чтоб тебе не скучно было днём.
Мама улыбнулась.
— Мышонок, мы с тобой обязательно прогуляем школу, но не в этот раз.
Мика надулся.
— Мне к Жене надо, — объяснила мама.
— А завтра? — буркнул он.
— И завтра, и ещё несколько дней я буду у неё. Женя одна не сможет.
Мика нахмурился. Что-то здесь не сходилось.
— Но сейчас же она одна, — сказал мальчик.
Мама вздохнула и поцеловала его в макушку.
— Ты портфель собрал? — спросила она.
Мика понял, что разговор окончен, и поплёлся одеваться, но через секунду ворвался на кухню с новой идеей.
— А в школу меня, как раньше, проводишь?
— Провожу, — улыбнулась она.
Они пошли, как раньше, дворами: через детскую площадку, мимо обшарпанной жестяной будки, на которой всё ещё можно было разобрать полинялую надпись «Стекло», по узенькой тропинке, которую нехотя оставляли прохожим тесно припаркованные автомобили. Мама только сейчас обратила внимание, что лужи затянуты ледяной коркой, морозный воздух щиплет ноздри, а голые ветки деревьев покрыты инеем. Весь год она жила в режиме нон-стоп, не замечая даже смены времён года.
Мика сбивчиво, перескакивая с одной темы на другую, словно боясь не успеть, рассказывал, с кем подрался, кого обошёл в компьютерной игре, у кого в классе уже есть телефон, а у него всё ещё нет.
— Ну как же нет, если он есть? — улыбнулась мама.
— Он же кнопочный! — фыркнул мальчик.
На перекрёстке мама по привычке хотела взять его за руку, но Мика серьёзно заявил:
— Дальше я сам пойду. 
Он дождался зелёного, уверенно перебежал улицу и слился с потоком спешащей в школу детворы.
Мама проводила его взглядом и вздохнула: «как раньше» не получилось. За этот год её Мышонок вырос. В одиннадцать без малого лет с мамой в школу не ходят.
***
В больницу они приехали к одиннадцати, чтобы закончились все возможные и невозможные обходы, пятиминутки и прочая больничная повседневность. В просторном фойе перед реанимационным отделением никого не было, за исключением пожилого дремлющего санитара. Он, вероятно, сторожил каталку, потому что иначе нельзя было объяснить, зачем он мёртвой хваткой вцепился в её обтянутую чёрной резиной ручку.
— А вдруг нас к ней не пустят? — шёпотом заволновалась мама.
— Поэтому я и говорил, что сначала надо позвонить, — ответил Женин отец.
Мама промолчала, собралась с духом, подошла к застеклённой двери с табличкой «Отделение реанимации и интенсивной терапии», и постучала: сначала тихо, потом громче. Вышла богатырского вида суровая женщина в медицинском халате.
— Нашу дочь вчера прооперировали, — начала мама и назвала Женину фамилию. — Мы хотели бы узнать, как она.
— Позвоночник? — коротко поинтересовалась женщина.   
Мама с папой закивали.
Ничего не сказав, великанша скрылась за дверью.
— Почему она не ответила? — мама начала нервно расстёгивать пальто, словно ей внезапно стало жарко. — С Женей что-то не так? Я же говорила, надо было раньше ехать. Вообще не надо было уезжать. Зачем я тебя только послушалась?!
Отец скрипнул зубами, а на его шее вздулась синяя жилка. Даже старый санитар проснулся и стал с интересом наблюдать за происходящим.
Когда напряжение стало почти осязаемым, дверь реанимационного блока открылась, и показалась уже знакомая женщина в медицинском халате.
— Обоим нельзя, — сказала она. — Пусть мать первой заходит.
— Ку… ку-да? — пересохшими губами пролепетала Женина мама.
— Куда-куда?! — богатырше явно была не по душе необходимость произносить лишние слова. — Вы же дочку пришли навестить?!
Родители кивнули.
— Я и говорю: вместе нельзя. Сначала мать пойдёт к больной. А потом отец.
— С ней всё в порядке? — выдохнув, спросила мама.
— Если врач разрешил посещение, значит, в порядке, — отрезала женщина.
Мама проскользнула внутрь, и дверь с мягким щелчком захлопнулась. Суровая женщина молча указала на вешалку с зелёными и синими больничными халатами без рукавов. Мама послушно, без лишних слов, повесила пальто на крючок и набросила на плечи одну из накидок.
— Бахилы, — почти не разжимая губ, скомандовала женщина.
Мама натянула шуршащие чехлы на ботинки.
— Сумку, — кивнула немногословная хранительница порядка.
Мама повесила сумку на соседний с пальто крючок, предварительно вынув из неё пачку бумажных салфеток.
Только после этого открылась следующая дверь.
Мама семенила за молчаливой женщиной, стараясь утихомирить колотящееся сердце. Наконец её ввели в саму реанимационную палату. Кровати вдоль стен. Мониторы, штативы с капельницами, кислородные баллоны и странная тишина, сотканная из механических звуков, в которой каждый живой вздох, каждый шорох воспринимается как удар гонга.
Мама растерянно обвела глазами палату, боясь не узнать, не почувствовать своего ребёнка.
— Предпоследняя койка, — сказала возникшая вместо великанши медсестра в маске, за которой угадывались юные черты.
На ватных ногах мама подошла к кровати, которая издалека ей показалась пустой. Женя — и не Женя вовсе, — бледная, неподвижная, лежала, вытянув руки вдоль длинного, совершенно плоского туловища. Вся обмотанная проводами, трубками, с капельницей, подсоединённой к тыльной стороне ладони…
Мама с трудом сглотнула подступивший к горлу горький комок. Женя открыла глаза.
— Стекло, — прошелестела она пересохшими губами.
Мама кивнула. И так же, одними губами, спросила:
— Ты как?
Женя сморщила нос, обнажив верхние зубы.
— Очень болит?
Женя неопределённо пошевелила пальцами.
— Я не спросила, можно ли тебе есть, — спохватилась мама с опаской глядя на трубки, торчащие из носа дочери. — Но узнаю. Обязательно.
Женя прикрыла глаза и тяжело задышала. Мама беспомощно заозиралась вокруг. В дальнем конце палаты медсестра склонилась над другой кроватью.
— Мам, — позвала Женя.
— Что, родная? Плохо?
Девочка отрицательно покачала головой.
— Мой телефон у тебя? — спросила Женя.
— Да, в сумке, — быстро ответила мама. — Но здесь, кажется, нельзя…
— Брелок нужен, — устало сказала Женя. — Там малыш после аварии…один… плачет… Ему отдай…
— Хорошо, я с папой передам. Он тоже зайдёт, — прошептала мама и коснулась губами Жениной щеки.
***
Обезболивающее ввели прямо в капельницу, и уже через минуту боль начала отступать. Женя снова смогла думать. Папа приходил. Побыл совсем недолго. Назвал принцессой, как всегда. Женя ему улыбалась. Но эти трубки в носу...
Женя глазами отыскала медсестру, и та сразу подошла к ней.
— Получше? — спросила она.
Женя моргнула.
— Хочешь водички?
— Ага.
Медсестра поднесла к её губам стакан с изогнутой соломинкой и придержала его, пока девочка делала два небольших глотка.
— Всё, спасибо, — тяжело дыша, сказала Женя.
Медсестра поставила стакан, подкрутила колёсико на капельнице и повернулась было, чтобы уйти. У Жени вылетело из головы, зачем она её позвала, поэтому спросила про брелок:
— Папа передал вам игрушку?
— А ты сама разве не слышишь? — улыбнулась под маской медсестра.
— Что? — вслушавшись в тишину палаты, удивилась Женя.
— Не плачет. Твоего медведя из рук не выпускает.
Женя слегка улыбнулась и вспомнила наконец, о чём хотела спросить в самом начале:
— А эти трубки когда снимут?
— Когда Константин Георгиевич разрешит.
***
— Состояние стабильное, — произнёс дежурный врач, который вышел к Жениным родителям. — Более подробную информацию получите от своего хирурга. Ждите.
И они уселись ждать рядом, разделённые металлическим поручнем холодных больничных кресел.
— Стабильное — это же хорошо? Плохо, когда критическое, верно?! — нарушила молчание мама.
Отец ничего не ответил. Он сидел, обхватив руками голову. Его Женька, смешливая и ранимая, колючая и мягкая, хрупкая и сильная, была совершенно беспомощна. А он, здоровый, с руками и ногами, ничего не мог сделать для своего ребёнка.
— Слушай, а наркоз когда выветривается? — он отнял руки от лица и посмотрел на жену красными опухшими глазами.
Она пожала плечами и вопросительно уставилась на него.
Отец заговорил снова не сразу:
— С Женькой что-то не то.
— В смысле?! — мама напряглась. — Ну, тяжёлая операция, но ведь говорят же, что состояние стабильное.
— При чём тут «стабильное»? У Женьки с головой… — отец запнулся.
— С чего ты взял? — испугалась мама.
Он тяжело выдохнул и быстро, словно стараясь поскорее избавиться от пугающей догадки, проговорил:
— Стекло!
— Что? — губы мамы дёрнулись.
— Вот и я сначала не понял. Говорю: «Что?» А она повторяет и улыбается. Засужу гадов!
— Ну ты и дурак! — мама облегчённо выдохнула. — Ты что, совсем не помнишь?
— Про что? — нахмурился папа.
— «Стекло» — это же её пароль ещё с той операции с гландами.
— Не помню, — его плечи сразу обмякли, и лицо разгладилось.
— Я в первый раз тоже перепугалась. Смотрит на меня огромными глазами. У подбородка эта жуткая тряпка в кровавых пятнах. И вдруг Женька как скажет: «Стекло» — и отключилась. Я чуть сама в обморок не грохнулась. А она через полчаса проснулась: горло болит, говорить не может…
— Ну а стекло-то при чём? — папа нетерпеливо заёрзал.
— Ни за что не догадаешься. Помнишь, у нас во дворе стекольщик работал. Мы даже у него что-то заказывали, кажется.
Отец кивнул.
— Ну Женька по дороге в школу и обратно мимо этой будки с вывеской почти каждый день ходила. И пока страдала от мыслей о предстоящей операции, загадала: если выживет, то первым словом, которое она вспомнит, будет именно «стекло».
Папа захлопал глазами, будто пытался сморгнуть соринку.
Потом они опять надолго замолчали.

Лифт лязгнул, и Константин Георгиевич своей быстрой, немного косолапой походкой, не глядя по сторонам, подошёл к двери реанимационного блока. Она отворилась сразу, будто хирурга там уже ждали.
Женины родители даже не успели встать с мест, так быстро всё произошло. Не сговариваясь, они подошли к заветной двери, чтобы на этот раз у доктора не было возможности избежать встречи.
Он вышел через несколько минут.
Кивнув в ответ на их приветствие, Константин Георгиевич сразу перешёл к делу:
— В общем, всё нормально. Но я хотел бы ещё немного Женю подержать здесь. Так надёжней. Если ничего не изменится, в палату переведём завтра — в моё дежурство.
— А что может измениться? — насторожилась мама.
— Отправляйтесь-ка домой, — вместо ответа сказал Константин Георгиевич, — а с утра к одиннадцати приходите прямо сюда.