Сцена Азеф, Герасимов и Рачковский

Середина апреля 1906 года.

Кабинет начальника Петербургского Охранного отделения полковника Герасимова. Массивный дубовый стол, сейф, на стене — портрет государя. На столе громоздкий телефонный аппарат старого образца.

Кабинет расположен в бывшей квартире Пушкина, где тот жил и скончался после дуэли в 1837 году. С 1901 года весь дом на Набережной Мойки, 12 снимает под свои нужды Петербургское Охранное отделение.

Полковник Герасимов ходит по кабинету, затем решительно подходит к столу, снимает трубку, крутит ручку аппарата.

ГЕРАСИМОВ (в трубку)

Барышня! Дайте Департамент полиции. Алло, Департамент? Из Охранного отделения полковник Герасимов… Вице-директора Рачковского... Срочно. Жду.

(короткая пауза, барабанит пальцами по столу).

 Пётр Иванович? Здравия желаю, ваше превосходительство. У меня чрезвычайное происшествие. Помните, мы три дня назад обсуждали группу «извозчиков», которые выслеживали министра внутренних дел Дурново? Мои филеры их накрыли. Да-да, те самые террористы, что дежурили у его дома. И мы взяли их руководителя.  Задержали деликатно, на безлюдной улице. У нас он предъявил паспорт на имя инженера Черкаса. Утверждал, что его личность известна в петербургском обществе. Кричал, брызгал слюной, грозил нам прессой и влиятельными друзьями! Я приказал его не допрашивать. Два дня выдерживал в одиночке на казённых харчах, чтобы спесь сбить. И что вы думаете? Сегодня он потребовал разговора, но заявляет, что он — секретный сотрудник Департамента. Представьте, он говорит, что хорошо вас знает и служил под вашим начальством.

Мой старший филер утверждает, что Медников когда-то называл этого человека «Филипповским» … Что? Вы такого не знаете? Раскина тоже не знаете?

(Трубка на том конце что-то бурно и быстро булькает и лопочет.)

ГЕРАСИМОВ (перебивает, почти кричит в трубку)
 
Что? Азеф? Вы с ума сошли, Пётр Иванович?! Называть настоящую фамилию по телефону?!   Вы понимаете, что линию могут подслушивать?!..  Ваше превосходительство, не приедете ли вы сейчас ко мне?.. Да, инженер Черкас сейчас здесь, у меня в Охранном, и хочет говорить в вашем присутствии... Да, помогите удостоверить его личность. Жду!
 
(Герасимов с грохотом бросает трубку на рычаг, вытирает пот со лба. Подходит к двери, приоткрывает её).

ГЕРАСИМОВ (в коридор). Конвой! Доставьте задержанного Черкаса из одиночной камеры ко мне в кабинет. Быстро!

(Дверь открывается. Конвоиры вводят Евно Азефа и выходят.

Азеф выглядит изможденным. Дорогое пальто измято, галстук отобран, на щеках — трехдневная щетина. Он тяжело дышит и ходит из угла в угол, как загнанный кабан. Герасимов невозмутимо ждёт.

 Дверь снова распахивается. Вальяжно, со сладенькой улыбочкой входит Рачковский, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Азеф застывает. Его лицо багровеет, в глазах вспыхивает бешеная ярость.

РАЧКОВСКИЙ (разлетаясь к Азефу, протягивает обе руки, как старому другу).

 А, мой дорогой Евгений Филиппович! Давненько мы с вами не видались. С августа, если память не изменяет. Ах, нет, вы ещё прибежали ко мне в сентябре — относительно того письма, что принесла дама под вуалью... Как вы поживаете?
 
АЗЕФ (вкрадчиво, на опасно низкой ноте, подступая к Рачковскому и тыча пальцем ему в грудь)

Ты… Мерзавец. Ты, ничтожество. Ты посмотри на себя в зеркало, Рачковский!


РАЧКОВСКИЙ (опешив, отступает)

Господин Виноградов, помилуйте, что за тон…


АЗЕФ (резко наклоняется всем телом к Рачковскому, сужает глаза и срывается на яростный крик, переходя с хриплого полушепота на фальцет и бешено жестикулируя.  Интонации напоминают манеры современного телеведущего).

Кто ты такой, чтобы раскрывать свой грязный, вонючий рот?!  Мне это письмо едва не стоило жизни. Какая-то департаментская гнида предала меня и Татарова, а он ещё спрашивает, как я поживаю. Да я еле вывернулся тогда, едва очистился от подозрений, залёг на дно, оборвал все связи с полицией!

Мерзавец! Подонок! Гнида паршивая! Тварь бесстыжая! Я здесь два дня в вашей вонючей камере на тюремной баланде просидел! Ах ты, подлая, шпионская душонка! Да ты гроша ломаного не стоишь, вице-директор несчастный!

 (Рачковский пытается вставить хоть слово, но Азеф подлетает к нему почти вплотную, брызгая слюной и разрубая воздух рукой).

 Подонок! Шваль полицейская. Вы посмотрите на эту мерзоту! Ты же тупой как пробка! Тупой! Как земля таких носит?!

РАЧКОВСКИЙ  (в полном шоке, закрывается тростью)

Вы в своем уме?! Вас Герасимов арестовал, а не я!

АЗЕФ (со злобным саркастическим смехом)

Ха-ха-ха! Герасимов! Не смеши мои м**и, шкура шпионская!    У тебя изо рта вонь идет! Я всю Россию спасаю, а вы тут вздумали меня выдерживать в камере?! Да ты вообще понимаешь, ничтожество, с кем ты разговариваешь?! Ты на кого свой поганый рот разеваешь, негодяй?!

РАЧКОВСКИЙ

Но, мой дорогой Евгений Филиппович, не волнуйтесь так, успокойтесь!

АЗЕФ

 А… Позорники! Вы покинули меня на произвол судьбы! В самый разгар революции! Попрятались по своим норам, чинуши департаментские!

 (продолжает орать, срывая голос)

Бросили… Без инструкций! Без денег! Когда я справился кое-как с последствиями вашего, департаментского предательства и попытался выйти на связь – получил в ответ гробовое молчание! На мои письма ты не отвечал, шкура ты эдакая! Своему главному агенту жалование платить перестал! Вонь от твоей бездарности на весь Петербург идет! Слышишь ты, помойка ходячая! Чтобы заработать деньги на кусок хлеба, я вынужден был связаться с террористами! Вынужден! Из-за твоей скотской неблагодарности!

(Герасимов одобрительно ухмыляется. Все его симпатии на стороне Азефа).

ГЕРАСИМОВ (в сторону, зрителям)

Только в самой смягченной форме можно было бы передать ту площадную ругань, с которой он обрушился на Рачковского. В своей жизни я редко слышал такую отборную брань. Даже на Калашниковской набережной, где разгружают барки, не часто так ругались.
 
Я сам почувствовал угрызения совести за действия Рачковского, удивляясь, что во главе руководителей политического розыска стоят такие бездарности. Он подвергал крайней опасности одного из важнейших своих людей, оставляя его в течение долгих месяцев без средств и без всяких известий.

АЗЕФ  (Герасимову, пафосно и громко)

Вот так, Александр Васильевич! Оставленный без всякого руководства и копейки денег этим... господином, я счел себя абсолютно свободным от обязательств перед Департаментом! Мне жить надо было! Моим детям надо было кушать! И я нашел возможным приняться за честную работу в партии социалистов-революционеров! Связался, так сказать, с «извозчиками»-террористами исключительно ради пропитания!

РАЧКОВСКИЙ

Евгений Филиппович, я понимаю ваши чувства, но нынешняя ситуация требует забыть эти досадные недоразумения и немедленно возобновить ваше сотрудничество с Департаментом полиции.

АЗЕФ

Бессовестные вы люди! А я, так вижу, что стал вам вообще не нужен. Хорошо! Замечательно! У вас нынче другие в любимчиках!

(наносит неотразимый, ошеломительный удар)

 Хорошую агентуру вы в лице Гапона обрели?.. И что же - удалось вам купить Рутенберга?.. Выдал он вам Боевую Организацию?..

(разражается злорадным хохотом прямо в лицо Рачковскому. Тот стоит ошеломлённый, в крайнем изумлении, буквально разинув рот)
 
Знаете, где теперь Гапон находится? Он висит в заброшенной даче на финской границе... и тебя, Рачковский, мерзота ты паршивая, легко постигла бы такая же участь, если бы вы еще продолжали с ним иметь дело...

(Рачковский и Герасимов изумлённо переглядываются)

ГЕРАСИМОВ

Так вот оно что!.. Вот теперь нам известно о судьбе пропавшего без вести Гапона! 

РАЧКОВСКИЙ (пытаясь припугнуть Азефа, строго хмурится и выставляет вперед палец).

Евгений Филиппович, вы не представляете своего положения!   Департаменту полиции доподлинно известно, что вы не просто «связались» с террористами. Вы лично, своими руками, готовили покушение на министра внутренних дел Дурново! Вы снабжали их деньгами, вы утверждали планы! За это на виселицу отправляют!


АЗЕФ (застывает на секунду, а затем взрывается издёвкой, картинно кривя рот и начиная кривляться, пискляво пародируя тон Рачковского).

«Доподлинно изве-е-естно... Покуше-е-ние на Дурново-о-о... На ви-и-селицу...» (Резко обрывает смех, лицо мгновенно каменеет, шаг вплотную к Рачковскому). Ты кого пугать вздумал, чучело гороховое? Кого ты судить собрался, негодяй?! Ты на кого этот бред вешаешь?!

В глаза мне смотри, мерзавец! Кто залез в самую клоаку этой Боевой Организации? Я! Кто водил за нос этих фанатиков, пока вы тут в кабинетах задницы просиживали?! Да, я утверждал планы! Да, я давал им деньги! А как иначе, бестолочь ты министерская, внедриться в руководство?! Как мне нужно было завоевать их доверие — прийти к ним с твоей визиткой?! «Здравствуйте, я от Рачковского, будьте добры, быстренько осветите мне ситуацию для донесения»?! Да они бы меня в ту же секунду прирезали! Я шёл на этот смертельный риск, я жрал с ними из одного котла, чтобы у вас, бездельников, была полная картина! И теперь эта мелкая полицейская сошка смеет обвинять меня в измене?! Да ты просто ничтожество! Пыль под моими ногами!

И они меня бросили. Жалование они мне перестали платить! Они решили сэкономить на главном агенте империи!  За эти месяцы задолженность составила пять тысяч!  Пять тысяч рублей! Пять тысяч чистыми, которые я честно заработал!

РАЧКОВСКИЙ

Но позвольте… Шесть месяцев, с октября по март, по пятьсот рублей – это же три тысячи, но никак не пять?

АЗЕФ


Ах ты мерзота паршивая! Ты что же, забыл, что в августе прибавил мне сотню?? Шесть месяцев по ШЕСТЬСОТ, жмотина ты поганая!


РАЧКОВСКИЙ

Ах, да, я и забыл! Но всё равно, это три шестьсот, но никак не пять..


АЗЕФ

Я мотался по всей Европе и России — Париж, Берлин, Вильно, Петербург! Я из своего кармана оплачивал проездные расходы… На билеты у меня ушло ещё полторы тысячи рублей личных денег! Вы мне каждую копейку компенсируете! Слышь ты, крохобор, каждую копейку до единой!
 

РАЧКОВСКИЙ

Пять тысяч рублей? Это невозможно без санкции министра.
 
ГЕРАСИМОВ (встает между ними, обрывая спор)

Довольно. Эй! (Входят агенты). Перевезите инженера Черкаса на нашу конспиративную квартиру.  Приведите себя в порядок, инженер Черкас. Умойтесь, побрейтесь. Вам доставят приличный обед из ресторана и коньяк. Хватит вам голодать на казенной пище. Ждите нас там.

(Агенты уводят покорного Азефа. Герасимов поворачивается к Рачковскому).

ГЕРАСИМОВ

 Пётр Иванович, он, конечно, наглец, но он нам нужен. Я еду на доклад лично к Петру Николаевичу Дурново. А затем созвонимся и поедем на конспиративную, продолжим с этим.

(Рачковский уходит)
 
ГЕРАСИМОВ (зрителям)

При докладе Дурново утвердил пять тысяч без малейшего возражения…  Но главное было не в этом.

 В этом докладе я счел необходимым изложить и свои сомнения относительно возможности успешной деятельности Филипповского в качестве секретного агента. Не лучше ли было отпустить его на покой? Раз против него уже были подозрения в революционных кругах и раз его знали как агента не только ответственные чиновники полиции, но даже и рядовые филеры. В случае предательства нашего самого ценного агента может постигнуть страшная насильственная смерть.

И что же министр?.. Его совершенно не интересовала эта сторона вопроса. Он сам до того запуган постоянной угрозой покушения на его жизнь, что из дома и носа не казал. Это я его держал взаперти… Я так ему прямо и сказал в своё время: «Сидите дома, иначе я снимаю с себя ответственность за вашу жизнь». Он часто бывал вынужден отказываться от выезда даже на самые интимные свидания. Из-за этого он не был склонен впадать в сентиментальные соображения.

Поэтому он ясно и недвусмысленно мне сказал: «Ведь не мы, а он рискует. Это его дело. Пусть он и думает об этом. Раз он согласен, то что же мы будем тревожиться? Время теперь беспокойное. Каждый сотрудник нужен до зарезу. Пусть работает, а там видно будет».

Эти слова министра не то, чтобы поразили меня, нет, этого можно было ожидать. Но, обдумывая их впоследствии, я пришёл к выводу, что немудрено, что наш самый ценный агент с нами так неоткровенен. На его месте я бы тоже думал над каждым словом, над каждой крупицей сведений, которые он выдаёт нам. Иначе он провалился бы уже двадцать раз и давно бы лежал в могиле.

То самое, нарочито безграмотное письмо, обвинявшее в провокации "Т., бывшего ссыльного" и "инженера Азиева, еврея", как много позже оказалось, написал в отместку за увольнение Меньщиков.(Придя в департамент, Рачковский начал чистку от людей ненавистных ему Лопухина и Зубатова). Анонимным письмом Меньщиков не ограничился и издал за границей несколько томов разоблачительных мемуаров.

Впоследствии я убедился, насколько низкого мнения был Азеф не только о Рачковском, но и всех своих предыдущих кураторах: Семякине, Зубатове, Лопухине, Ратаеве-"корнете Отлетаеве". По его мнению, ему ничего не стоило водить их всех за нос.

Дурново утвердил порядок работы с агентом. Руководить его работой должен был официально Рачковский, но с тем, чтобы при свиданиях я постоянно присутствовал.

Вскоре Дурново был отправлен в отставку с должности министра, вознаграждённый крупной суммой. Рачковский, близкий к Горемыкину, сделался его советником и перестал заниматься агентурой.  Азеф оказался моим лучшим сотрудником в течение ряда лет.

С приходом Столыпина заработали военно-полевые суды, и Азеф, от которого я наконец добился, как следует припугнув, честной работы на нас, стал бесперебойно поставлять своих товарищей-революционеров на виселицу. Пока, наконец, не был разоблачён революционером Бурцевым и предателем Лопухиным. Но это уже другая история…