Синие сумерки

Это был час, когда тени становятся синими. Не вечерними, почти чернильными, а именно синими — цвета раздавленной черники или вен на запястье.

Она сидела на скамейке, запрокинув голову. Не плакала, не смеялась — просто сидела и смотрела в никуда. Левая туфля, стоптанная на внешнюю сторону — старая привычка, — едва касалась гравия. Она всегда сидела чуть наклонившись влево, даже теперь.

В руке она сжимала билет. Картон размок и стал мягким, как кожа. Она должна была уехать сегодня. Насовсем. Назначение, время отправления, номер поезда — все это осталось типографской краской, не пережившей прикосновения человеческой кожи.

Поезд еще не ушел. Она знала это точно — не глядя на часы, не прислушиваясь к вокзальному гулу. До отправления оставалось минут десять, может быть, меньше. Достаточно, чтобы встать и запрыгнуть в последний вагон.

Она закрыла глаза. Веки с внутренней стороны были не черными, а рыжевато-золотыми — в них еще жил закат, не успевший покинуть сетчатку.

Вдох.

Воздух пах пылью, тополиной смолой и чем-то еще.

Воспоминание.

Когда-то она прижималась лицом к его плечу. Плечо было горячим, с родинкой у ключицы. Теперь родинка существовала только в ее памяти — и еще, возможно, в каком-нибудь медицинском архиве, строчкой «пигментное образование доброкачественного характера».

Она усмехнулась про себя. Открыла глаза.

Напротив, через дорожку, стоял фонарь. Железный, кованый, выкрашенный в черный — такие остались только в старых парках, их не меняли лет сорок.

Фонарь и она. Она и фонарь. Одиночки в синих сумерках.

Скамейка под ней была теплой. Дерево за день впитало солнце и теперь медленно отдавало его. Она провела ладонью по шершавой поверхности. Краска облупилась, и под ней проступало старое дерево — серое, благородное, в мелких трещинах.

Поезд ушел. Она не слышала, как он ушел, — просто в какой-то момент почувствовала это. И где-то там, в уходящем поезде, в пустом купе, у окна, сидел человек. Он всегда садился у окна.

Она поднялась.

Гравий захрустел под каблуками. Звук был точь-в-точь как тот, с которым ломается сахарная корочка на любимом пирожном. Когда-то она ела его в маленьком кафе. Ела — и читала его письмо, разложенное на столе, придавленное солонкой, чтобы не унесло ветром. «Я приеду во вторник… Я все равно буду ждать…» Теперь это казалось сном, который приснился кому-то другому.

Стемнело быстро, без перехода, словно кто-то повернул выключатель. В окнах домов зажигались огни — вразнобой, один за другим. Она шагала по тротуару, и каждый шаг отдавался в груди гулким эхом.

У своего дома она остановилась. Подъезд был старым, лампочку на втором этаже опять выкрутили. Но она знала каждый выщербленный порожек, каждый поворот перил. Ключ вошел в замочную скважину мягко. Дверь открылась.

В квартире было темно. Она подошла к зеркалу в прихожей. Из темноты на нее смотрело лицо. Бледное, чужое, с искусанными губами. Уголок рта дрогнул. Она провела пальцем по левой брови. «У тебя бровь неправильно лежит» — сказал он ей однажды.

Она улыбнулась отражению.

А где-то далеко, за сотни километров, в шестом вагоне ночного поезда, проснулся мужчина. За окном мелькали синие тени. Он посмотрел на свое отражение в темном стекле. Лицо  было бледным, с искусанными губами. Левая бровь спуталась и «лежала неправильно». Он провел по ней пальцем, машинально. Как будто кто-то когда-то научил его этому движению и забыл сказать зачем.

За окном проплывали огни какой-то станции. Он не знал, какой.