Живой покойник

Картошку в тот год прихватило морозом.

На Крещение ударило так, что через стёкла улицу не видно было — всё узорами зарисовало, а по ночам брёвна в стенах потрескивали. Погреб у нас обычно тепло держал, а тут и его пробрало. Не всю картошку попортило — только два мешка, что стояли ближе к отдушине.

До картошки из тех двух мешков я добрался уже ближе к весне. Снег к тому времени осел, с крыш закапало, во дворе появились первые проталины. Дни стояли тёплые, солнечные.

Принёс я одну картофелину в дом, разрезал. С виду картошка как картошка, а на вкус уже сладит. Дал жене Марфе попробовать — может, думаю, мне одному так кажется.

Она попробовала кусочек, немного пожевала и покачала головой.

— Отдай скотине.

— Два мешка?

Я посмотрел на картошку.

— Жалко. Своими руками копал, перебирал да в погреб опускал. Добру пропадать негоже.

Марфа покосилась на меня.

— Матвей, не жадничай. Подмёрзла — значит, подмёрзла.

Она ещё секунду на меня смотрела. Мы с ней давно женаты — я её взгляды лучше газеты читаю. Этот означал: «Я тебя предупредила. Дальше дураком будешь уже сам».

Вот ведь женщина. Я ещё ничего толком не придумал, а она уже запретила.

На следующий день зашёл я к трактористу Феде. Просто поболтать по-соседски. За разговором рассказал про картошку.

Федя хмыкнул.

— Да чего вы её сразу со счетов списываете? Из мороженой картошки раньше и лепёшки пекли, и крахмал делали. А ещё самогон варили.

— Из картошки?!

— А вы думали, только из сахара? В картошке крахмал есть. Его раньше с помощью солода в сахар превращали, потом брагу ставили.

Молодой, а такие вещи знает.

— Сам пробовал?

— Не довелось, — ответил Федя и почему-то отвернулся к окну.

Я тоже посмотрел. За окном на поленнице сидела соседская кошка и, прищурившись, вылизывала полосатую лапу. Больше ничего интересного там не было.

— А картошки у вас много? — спросил Федя.

— Два мешка.

Федя присвистнул.

— Два мешка? Это, Матвей, уже не на пробу. Тут целое производство можно наладить!

— Было бы на чём.

Федя помолчал, потом почесал затылок.

— Вообще-то у меня аппарат имеется. Самогонный. Старый, ещё от деда остался. Давно без дела стоит.

— И работает?

— А куда ему деваться? Железо ведь!

Вернулся домой, прикинул, что к чему, а на следующий день снова заглянул к Феде — уже не просто поболтать.

Аппарат действительно нашёлся. Старый, потемневший от времени, с трубками и закопчённым баком.

Федя только рукой махнул:

— Берите, пользуйтесь.

Через пару дней можно было начинать. Теперь требовалось подходящее место. Под это дело я присмотрел хозяйственный сарай.

Он у нас был тёплый. Ближе к двери — банки, кастрюли, инструмент, всякое нужное. А дальний угол мы когда-то отгородили старой занавеской. Туда складывали то, что вроде и не нужно, а выбросить жалко: старые вёдра, сломанный фонарь, сапоги неизвестно чьи, но целые, табуретку без ножки и ещё много добра, которое годами ждало своего часа.

За эту занавеску я бутыль с брагой и самогонный аппарат поставил. Подготовился, так сказать.

На горлышко натянул белую резиновую перчатку. Пока брага бродит, газ из бутыли её надувает, и перчатка постепенно встаёт торчком. По ней я и собирался определять, когда брожение закончится. Без всяких там приборов — да и зачем они? Всё и так видно.

Теперь оставалось только ждать. Занавеску я задёрнул и заглядывал за неё лишь изредка — посмотреть, как идёт дело.

Марфе ничего не сказал. Не то чтобы скрывал. Просто не всякая правда нуждается в немедленном оглашении. Особенно если жена заранее запретила.

Через неделю в Берёзовку вернулся Гришка Кривой.

Так его все и звали. По молодости он решил тайком на ферме молока надоить. Взялся за вымя неумело — корова лягнула, нос сломала. Нос потом сросся, а прозвище осталось.

Мы с ним ещё молодыми не поладили. Из-за чего именно — сейчас уже не вспомню. В молодости много чего кажется таким важным, что через двадцать лет причину забываешь, а человека всё равно видеть не хочется.

Потом Гришка из Берёзовки пропал.

Поговаривали, что сидел в тюрьме. За ним с молодых лет дурная слава тянулась, так что особенно никто не удивился. У нас такие новости быстрее почты приходят.

За эти годы он пару раз объявлялся в деревне, ненадолго, и снова пропадал неизвестно куда. А последние несколько лет его вообще никто не видел.

И вот опять появился. Сам о том, где был и откуда вернулся, не распространялся.

На расспросы отвечал коротко:

— Давно дома не был.

Дом у него и правда без хозяина обветшал. Где-то доска отошла, где-то дверь повело, крыльцо перекосилось.

В тот день Гришка пришёл ко мне за ножовкой. Я во дворе с хозяйством возился.

Он вошёл через калитку, неторопливо направился ко мне, чуть вразвалку. Остановился рядом, сунул руки в карманы и задрал подбородок.

— Матвей, выручи. Ножовочку дай. На денёк.

Я помолчал. Ножовка у меня хорошая, от бати досталась.

А Гришка — не очень.

Но сосед всё-таки, надо помочь.

— До вечера вернёшь?

— Верну.

— Сегодня?

— Сегодня.

— Не завтра?

Гришка усмехнулся, чуть склонил голову.

— Ты чего, дядя? Я сказал — значит, будет. Моё слово крепкое.

— Я за ножовку не переживаю. Я за тебя переживаю. Вдруг старые привычки вспомнятся.

Гришка хмыкнул.

— Не кипишуй. Чужого не трону.

Я смерил его взглядом.

— Это хорошо, что ты теперь так думаешь.

Он промолчал.

Мы пошли в сарай, где у меня инструменты лежали. Я полез за ножовкой, а Гришка остался у двери стоять. Дальше я его и не приглашал. Нечего ему тут разгуливать.

Я порылся на полке, отодвинул ящик, потом чуть приподнял край старой занавески и нащупал ножовку у стены. Занавеску сразу отпустил. Проверил зубья, подошёл и протянул ему.

— Держи, но верни такой же, как взял. А то знаю я вас, мастеров.

— Спасибо за доверие.

— Доверие тут ни при чём. Ножовку жалко.

Гришка взял ножовку, хмыкнул и пошёл домой, небрежно помахивая инструментом.

Я закрыл сарай и пошёл по своим делам.

А дальше началось то, о чём я в тот момент и понятия не имел. Что сам слышал, что потом люди рассказали. У нас ведь сказанное у одного забора к вечеру уже знают у другого. Так что расскажу по порядку, как всё было.

По дороге Гришка встретил соседку Клавдию.

Сначала поговорили про его дом. Гришка пожаловался, что работы там теперь — непочатый край.

— Ничего, — произнесла Клавдия. — Мужик в доме появился — и дом оживёт.

Гришка хмыкнул.

— Мне бы для начала дверь на место поставить.

Прошли ещё немного. Потом он будто между прочим сказал:

— Я тут к Матвею заходил. Ножовку попросил. Своя где-то задевалась.

Клавдия кивнула на ножовку.

— Вижу.

Гришка помолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать.

— Только я там у него кое-что заметил.

— Ну и что же?

— У него в сарае, за занавеской у дальней стены, будто кто-то лежит.

Клавдия остановилась и повернула голову.

— Кто?

— Откуда я знаю. Не знакомиться же полез.

— А что ты видел-то?

— Рука из-за занавески торчит. Белая. Не шевелится.

Клавдия помолчала.

— Погоди… Ты хочешь сказать, он неживой?

Гришка пожал плечами.

— Может, и живой. Я ж не подходил.

— А откуда видел?

— От двери. Матвей не приглашал, а я и не напрашивался.

Клавдия несколько секунд смотрела на него с удивлением.

— Может, показалось?

— Может.

— Ты уверен, что это рука?

— Клавдия, человеческую руку я пока от лопаты отличаю.

Гришка прибавил шагу.

— Что видел, то и сказал. А там сама думай.

У развилки он свернул к своему дому, а Клавдия пошла дальше — на почту.

У Клавдии мысль зацепилась. Она вообще была из тех людей, которые мимо странности спокойно не проходят: если что-то не сходилось, начинала присматриваться, сопоставлять и искать объяснение.

Сначала ещё пыталась себя урезонить: мало ли что Гришке показалось. Да и Матвей вроде не тот человек, на которого можно плохо подумать.

Но потом одна странность потянула за собой другую.

В сарае за занавеской кто-то лежит. Не шевелится. Наружу торчит белая рука. Гришку Матвей дальше двери не пустил.

Клавдия замедлила шаг.

Ну хорошо, допустим, человек живой. Тогда кто это может быть? Они с Марфой вдвоём живут. Марфу Клавдия сегодня из окна видела — та куда-то шла. Больше в доме никого.

И почему он в сарае лежит, среди всякого барахла? В доме-то кровать есть. Да ещё занавеской прикрыт. Значит, Матвей его от людских глаз спрятал. Только зачем?

Клавдия ещё немного подумала, потом охнула и прикрыла рот рукой.

Дальше на почту она шла уже не торопясь. Всё представляла себе ту руку. Пальцы теперь казались скрюченными, застывшими. И чем дольше Клавдия об этом думала, тем меньше сомневалась в своей догадке.

Покойник. Иначе быть не могло.

Проходя мимо магазина, она заметила участкового Семёна Семёновича. Судя по всему, тот направлялся в участок.

Поздоровались. Семён Семёнович прошёл мимо.

Клавдия тоже пошла дальше. Шаг. Другой. На третьем мысль всё-таки победила.

— Семён Семёнович!

Участковый остановился и обернулся.

— Чего тебе, Клавдия?

Она подошла ближе, оглянулась по сторонам.

— Да так, ничего.

Семён Семёнович вздохнул. За годы работы в Берёзовке он хорошо знал Клавдию. Если она подходила поближе и оглядывалась по сторонам, значит, принесла новость, которую непременно требовалось обсудить.

— Ну, говори.

— Ты к Матвею сегодня не заходил?

— Нет. А что?

Клавдия помолчала.

— А люди у нас в деревне последнее время не пропадали?

Семён Семёнович даже брови поднял.

— Люди? Какие люди?

— Вот и я думаю — какие. Может, свои или приезжий кто. Или из соседней деревни.

— Клавдия, ты к чему клонишь?

Она понизила голос.

— У Матвея в сарае человек лежит.

Семён Семёнович повернулся к ней.

— Какой ещё человек?

— За занавеской. Гришка видел. Лежит на полу. Не шевелится. Рука наружу торчит — белая.

Семён Семёнович нахмурился.

— Близко видел?

— От двери.

— Внутрь не заходил?

— Нет. Матвей его дальше двери не пустил.

— А сам Матвей как себя вёл?

Клавдия чуть подумала.

— Тихо. Ножовку отдал — и всё.

— Хм.

Клавдия увидела, что он задумался, и заговорила уже увереннее:

— Вот и я о том же. Если ничего такого нет, чего скрывать-то?

— А Гришка точно человека видел?

— Руку точно видел. Человеческую. Белую. Сам сказал, что хорошо руки от лопаты отличает.

Семён Семёнович помолчал.

— А Марфа дома была?

— Видела, уходила куда-то. А вернулась ли — не знаю.

Клавдия вдруг всплеснула руками.

— Ой, Марфуша-то! Я ведь о ней совсем не подумала! Бедная женщина! Живёт с Матвеем под одной крышей, а он, может, покойника в сарае прячет! И она ни сном ни духом!

— Подожди. Мы ещё не знаем, что там вообще произошло.

— Конечно, не знаем! — горячо подхватила Клавдия. — Может, тот на него первый кинулся, а Матвей отбивался! Хорошо хоть сам жив остался. Тут ещё разобраться надо, кто виноват, а кто пострадал!

Она понизила голос:

— Матвей-то человек спокойный, мухи не обидит. Я ему всегда доверяла. Просто так он бы никому зла не сделал.

Клавдия на секунду задумалась.

— Так это, наверное, самооборона была!

Семён Семёнович покачал головой.

— Клавдия, ты ещё ничего не видела, а уже покойника нашла.

Она даже отпрянула от возмущения.

— Я?! Нашла?! Семён Семёнович, вы уж меня совсем за дурочку держите! Я ничего не утверждаю. Я факты сопоставляю!

— Какие факты?

— Как какие?! Человек лежит, не шевелится, рука наружу торчит! Матвей молчит, Гришка насторожился. А вы хотите, чтобы я мимо прошла, будто ничего не случилось?!

— Погоди, Клавдия. Гришка руку видел, а остальное ты уже сама додумала.

— Ну вот! — Клавдия всплеснула руками. — Опять за своё! Я же всегда говорю: сначала мне никто не верит, потом все удивляются! А когда беда случится, поздно будет вспоминать, что Клавдия предупреждала!

Она обиженно поджала губы.

— И ведь не для себя стараюсь. За людей душа болит!

Семён Семёнович тяжело вздохнул. И посмотрел на мой дом.

— Вот что, Клавдия. Давай я сначала сам посмотрю, а потом будем покойников считать.

— Смотрите, Семён Семёнович, смотрите! Только потом не говорите, что я не предупреждала!

Клавдия поправила платок и направилась дальше, к почте, всё ещё возмущённо покачивая головой. Семён Семёнович проводил её взглядом и повернул в сторону моего дома.

До участка он в тот день так и не добрался.

Я сидел во дворе на скамеечке, ковырялся со старым фонарём, что из сарая достал. Рядом лежал Трезор, положив морду на лапы, и время от времени вздыхал так, будто скука его заела грешная.

Фонарь то горел, то не горел. Я его разобрал, собрал не так, потом опять разобрал. Выбросить жалко — вещь ещё добротная, если не считать того, что не работает.

Когда калитка скрипнула, Трезор первым поднял голову. Я — следом.

Во двор вошёл Семён Семёнович.

Просто так он по дворам не ходил. Если пришёл — значит, либо по делу, либо кто-то уже успел что-нибудь натворить.

— Здорово, Матвей.

— Здорово.

Он подошёл, сел на лавку, оглядел двор, почесал Трезора за ухом. Тот сразу придвинулся поближе и устроился у его сапога, будто участковый пришёл исключительно по его душу.

— Как жизнь?

— Да пока живём.

— Хозяйство?

— Куда оно денется.

— Марфа дома?

— К сестре ушла.

Семён Семёнович кивнул и ненадолго замолчал.

Я опять взялся за фонарь. Тот мигнул, будто хотел поддержать разговор, и тут же погас.

— Ты слышал, Гришка вернулся? — спросил участковый, будто между прочим.

— Да заходил сегодня. Ножовку брал.

— Дал ему?

— А чего не дать? По-соседски выручил.

— Давно ушёл?

— К обеду. А что?

— Вы не повздорили случайно?

Я даже удивился.

— С Гришкой-то? Прошли те годы, когда мы могли врукопашную сойтись. Теперь уж остепенились.

Семён Семёнович помолчал, провёл ладонью по колену.

— Ножовка-то где лежала?

— В сарае.

— А он с тобой внутрь заходил?

— Да нет, он только у двери постоял. Я ему инструмент подал, он и ушёл.

Я отложил отвёртку. Странный какой-то разговор получался. Гришка сегодня ушёл от меня жив-здоров, никаких неприятностей между нами не случилось. Тогда чего участковый ко мне привязался?

— Семён Семёнович, да что стряслось-то?

— Пока ничего, Матвей. Я просто спрашиваю.

Вот когда участковый говорит «просто спрашиваю», это хуже, чем когда Клавдия говорит «ничего».

— Он всё время у двери стоял?

— Всё время.

— Значит, оттуда мог кое-что увидеть.

Я посмотрел на него с недоумением.

— Что увидеть?

— Вот и мне интересно.

— Да нечего там смотреть. Барахло всякое. Инструменты, банки, старые вёдра. У меня там не музей.

— А кроме барахла?

Вот тут меня кольнуло.

Аппарат! И бутыль с брагой — всё там, за занавеской. Значит, Гришка всё-таки что-то разглядел. Иначе с чего бы участковому так допытываться?

Вот ведь Кривой! А глаз у него, оказывается, прямой.

Я невольно покосился на сарай. Семён Семёнович проследил за моим взглядом и нахмурился.

— Так что там у тебя?

— Да есть кое-что, — ответил я и отвёл глаза.

— Спрятал?

— Да, занавеской прикрыл.

Так и разговаривали — каждый о своём. Я про самогонный аппарат, Семён Семёнович — про покойника. И каждому казалось, что другой его прекрасно понимает.

— А зачем?

— Не на всеобщее же обозрение выставлять. Да и лишних разговоров хотелось избежать.

— Значит, разговоров опасаешься?

— А кто их любит? У нас только дай повод — к вечеру вся деревня прознает. Потом проходу не дадут!

Я махнул рукой.

— Один с расспросами явится, другой с советами полезет. Третий ещё куда следует сообщит.

— А сообщать, значит, есть о чём?

С разговорами я, пожалуй, погорячился.

— Да у нас и без повода сообщат! А тут такое дело…

— Какое?

— Щепетильное.

Семён Семёнович выпрямился.

— Давай по порядку. Давно прячешь?

— Недавно. Считай, на днях.

— И никто не знает?

Я вспомнил про Федю. Вообще-то он не только знал, но и аппарат мне дал. Только его сейчас приплетать не хотелось.

— Я особо не распространялся.

Семён Семёнович задержал на мне взгляд. Видно, моя заминка от него не укрылась.

— Матвей, давай начистоту. Сам туда отнёс?

— Сам.

— Никто не помогал?

— А зачем? — Я даже обиделся. — Что я, по-вашему, совсем немощный?

— Я этого не говорил.

— Тяжеловато, конечно, было, да управился. Не люблю других в такие дела втягивать.

Семён Семёнович оглядел мои руки, достал блокнот, раскрыл его и взялся за ручку. Потом поднял на меня глаза. Я окончательно занервничал. Сейчас запишет мои слова — потом уж не отговоришься.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворил?

— А что такого? Я не специально.

— Значит, случайность.

Участковый покачал головой и потёр подбородок.

Я не мог понять, чего он так разволновался. Подумаешь, самогонный аппарат! Будто у нас в Берёзовке только я один самогон варю.

— Марфа знает? — спросил вдруг участковый.

— Нет. Да вы Марфу знаете! Она мне за такое голову оторвёт.

Семён Семёнович резко поднял голову.

— Что?!

Я осёкся.

— Да это я образно, конечно. Только не пойму, чего вы из-за этого такой шум поднимаете.

— Матвей, давай по делу. Значит, жена не в курсе?

— Не надо её сюда впутывать. Я сам во всём разберусь.

Семён Семёнович прикрыл блокнот ладонью.

— Когда ты туда последний раз заходил?

— Сегодня.

— Так он до сих пор там?

— Ну да. Я туда то и дело заглядываю.

— Матвей, ты что с ним делать-то собрался?

Вопрос мне совсем не понравился.

— Пока ничего. Надо время выждать.

Семён Семёнович посмотрел на меня в упор и медленно поднялся со скамейки.

— Матвей. Вставай.

Я тоже поднялся.

— Да что такое?

— Покажи мне, что у тебя там в сарае.

Вот тут я понял, что отделаться разговорами уже не получится. И всё из-за Гришки.

Нет, ну надо же! Человек ножовку попросил — а неприятностей принёс на целый сарай.

Я почувствовал, как по спине пополз пот.

Трезор поднял голову и посмотрел на меня с таким интересом, будто наконец началось что-то стоящее.

— Семён Семёнович, да чего там смотреть-то? — попытался я остановить участкового.

— Тогда скажи, что там!

От ответа всё равно было не уйти, и я честно признался:

— Бутыль.

Семён Семёнович замер.

— Какая ещё бутыль?

— Обычная. Большая. Стеклянная.

— Матвей, ты мне зубы не заговаривай. Я спрашиваю, что там за занавеской.

— Так я про неё и говорю!

Семён Семёнович уставился на меня так, будто я нарочно решил его довести.

И тут во двор вошла Клавдия. В руке она несла свежие газеты с почты. Я перевёл взгляд с неё на Семёна Семёновича.

Он коротко взглянул на Клавдию, потом снова повернулся ко мне. Похоже, терпение у него закончилось.

— Матвей, до меня информация дошла, что у тебя в сарае за занавеской кто-то лежит.

Я сначала даже не понял, о чём он.

— Кто?

— Человек.

— Какой ещё человек?

Семён Семёнович посмотрел на меня уже совсем серьёзно.

— Вот это я у тебя и спрашиваю.

Я ошарашенно посмотрел на Семёна Семёныча.

— Вы это сейчас серьёзно?

Клавдия приблизилась на полшага и сказала почти шёпотом:

— Все уже знают. Покойник там.

И перекрестилась.

Я уставился на неё.

— Какой покойник?

— Ну какой… обыкновенный. Холодный уже, наверное. Может, рука ещё белая, а может, уже посинела.

— Какая ещё рука?

— Что из-за занавески торчала.

Я на секунду задумался. Рука…

И тут меня осенило. Перчатка на бутыли. За занавеской.

Я закрыл глаза и приложил ладонь ко лбу. Вот ведь до чего додумались! Из бутыли покойника сделали. И участкового привели!

Семён Семёнович подобрался.

— Что-то вспомнил?

Я открыл глаза и махнул рукой.

— Да, пошли.

— Куда?

— Покойника покажу.

Клавдия ахнула так, будто получила последнее недостающее доказательство.

— Я знала!

— Да помолчи ты.

К сараю мы двинулись втроём. Я впереди, за мной Семён Семёнович, следом Клавдия — уже, похоже, мысленно готовая и тело опознать, и родню разыскать.

Только подошли к сараю — калитка скрипнула.

Марфа вернулась от сестры. В руке — небольшая хозяйственная сумка с продуктами. Трезор первым поднялся ей навстречу и ткнулся носом в ладонь.

Марфа увидела меня, Семёна Семёновича и Клавдию. Остановилась прямо у калитки.

— Здравствуйте, Семён Семёнович. Клавдия…

Потом снова посмотрела на меня.

— Матвей, а это ещё что за собрание?

— Ничего, так просто зашли, повидаться хотели, — сказал я и почесал затылок.

Марфа даже сумку из руки не выпустила.

— Когда возле нашего сарая стоят участковый, Клавдия и ты с таким лицом — это уже не «ничего».

Семён Семёнович поднял ладонь.

— Марфа, не волнуйтесь. Сейчас во всём разберёмся.

После этих слов она посмотрела на него, потом на меня ещё внимательнее.

— А что случилось-то, что вы меня уже успокаиваете?

— Пока непонятно. Устанавливаем.

— Тогда я тоже поучаствую.

И, конечно, пошла следом. Оставить нас одних разбираться возле собственного сарая было не в её характере.

Трезор двинулся было за нами, но у самого сарая остановился. Посмотрел на меня, на Марфу, на участкового, потом на Клавдию и улёгся возле крыльца.

Видимо, решил, что без него разберутся.

Тут со стороны дороги показался Гришка. В руке — моя ножовка.

Шёл своей обычной неторопливой походкой, но, увидев возле сарая всю компанию, сбавил шаг. Сначала посмотрел на меня. Потом на Клавдию. Потом заметил Семёна Семёновича.

И вот тут походка у него стала уже не такой вольной.

Вошёл во двор и остановился в нескольких шагах от нас, приподняв ножовку.

— Я это… ножовку вернуть пришёл.

Я встретил его взгляд.

— Очень вовремя.

Гришка многозначительно перевёл взгляд на Клавдию. Та сделала вид, будто вообще здесь случайно оказалась.

Он хмыкнул.

— А чего у вас тут?

— Сейчас сам всё увидишь, — сказал Семён Семёнович.

Гришка ничего не ответил, только ножовку перехватил поудобнее. Видно было: влезать дальше в эту историю ему уже не хотелось.

Я открыл дверь сарая. Мы зашли, а Гришка задержался на пороге.

— Где? — спросил Семён Семёнович.

Я прошёл к дальней стене. Марфа поставила сумку у двери и осталась чуть позади. Клавдия вытянула шею так, будто от этого зависела судьба следствия.

Я взялся за край занавески.

— Ну, знакомьтесь. Вот ваш покойник.

И дёрнул ткань в сторону.

За ней стояла бутыль с брагой. На горлышке торчала надутая белая резиновая перчатка, растопырив пальцы, будто решила со всеми поздороваться. Выглядела она особенно жизнерадостно.

Несколько секунд никто не сказал ни слова.

Первой подалась вперёд Клавдия. Заглянула за занавеску, быстро оглядела пол.

— А покойник-то где?

— Вот он, перед тобой, — сказал я.

В бутыли что-то глухо булькнуло. Перчатка качнулась, пальцы дрогнули.

Клавдия отшатнулась.

— Ой!

Потом моргнула.

— Так это же… перчатка.

— Она самая, — сказал я.

— Так не было никакого покойника? — растерянно переспросила Клавдия.

Семён Семёнович медленно выдохнул.

— Как видишь, этот покойник у нас не просто живой, — сказал он. — Ещё и рукой машет.

Я не выдержал и рассмеялся.

Марфа тем временем разглядывала бутыль и стоявший рядом аппарат. Потом посмотрела на меня. Я поспешно отвёл глаза.

Клавдия развела руками и тоже рассмеялась.

— Господи… А я уже думаю, кого Матвей прикопать не успел.

— И кто ж вам про покойника наплёл? — спросил я.

В бутыли снова булькнуло. Перчатка качнулась, и один из растопыренных пальцев оказался направлен прямо на Гришку.

— Гришка, гляди, — сказала Клавдия. — Тебя узнал!

Все обернулись к Гришке.

Я усмехнулся.

— Так это ты его в покойники записал?

Гришка нахмурился.

— А я в жмурики никого не записывал. Я только сказал, что видел. Остальное уже без меня додумали.

Он покосился на Клавдию. Та поджала губы.

— Ты что, перчатку от руки не отличил? — спросил я.

— Я от двери смотрел. Что мелькнуло, то и увидел.

Клавдия фыркнула.

— Видно, он руку только от лопаты отличает.

Гришка резко повернулся к ней.

— А ты и рада стараться!

Клавдия всплеснула руками.

— А что мне было думать? Там всё одно к одному складывалось.

Она повернулась к участковому.

— Вот вы бы на моём месте мимо прошли?

Семён Семёнович провёл ладонью по лицу.

— Позвать меня ты правильно сделала. А вот хоронить человека до того, как мы его нашли, было необязательно.

— Ну, зато шустрый оказался. Милиция пришла — сразу ожил.

Мы с Клавдией рассмеялись. Марфа только посмотрела на меня.

Семён Семёнович ещё раз оглядел всё, что стояло за занавеской. Задержал взгляд на аппарате, потом повернулся ко мне.

— Так вот о чём ты мне толковал… «Щепетильное дело», «Не на всеобщее же обозрение выставлять»… Самогоноварением, значит, занялся.

Он покачал головой.

— А я-то сижу, слушаю тебя внимательно…

Я виновато развёл руками.

— Так я ж вам и говорил…

— Говорил, — перебил он. — Много уже нагнал?

Рано я обрадовался.

— Да ничего пока. Я, считай, ещё и не начал. Брага ещё играет.

— Вот теперь понятно, зачем тебе время понадобилось…

Он покосился на аппарат.

— Подготовился, значит.

Гришка от двери хмыкнул.

— Вот. С покойником я, может, и промахнулся. А что за занавеской дело нечисто — тут глаз меня не подвёл.

— Ножовку на верстак положи, — сказал я.

Гришка положил.

— Целая. Как обещал.

— Вот и ступай.

Гришка всё понял правильно. Кивнул всем.

— Ну, я тогда пойду. У меня дома своего хозяйства хватает.

И ушёл, пока участковый не заинтересовался его биографией.

Семён Семёнович проводил Гришку взглядом и снова повернулся ко мне.

— Эх, Матвей, Матвей…

Я покосился на Марфу.

Она подошла ближе, всмотрелась в мутноватую жидкость и медленно повернула голову ко мне.

— Это из той картошки?

Я помялся.

— Из той. Только немножко солода добавил.

Семён Семёнович кашлянул.

— Семейный разговор потом. Матвей, ты хоть понимаешь, что самогоноварение — это уже не шутки? За это статья предусмотрена.

Я понимал.

До этой минуты, правда, как-то не настолько хорошо. Бутыль в моих глазах вдруг выросла до размеров стеклянной цистерны.

— Семён Семёнович…

— Не Семён Семёныч мне сейчас. Я участковый. Что увидел — то увидел.

Он ещё раз посмотрел на аппарат, на бутыль, потом на меня. Вздохнул.

— В общем так. Хозяйство это сворачивай. Сегодня я тебе объяснил словами. Второй раз объяснять буду уже не здесь и не так душевно. Понял?

— Понял.

— Вот и хорошо.

Клавдия первой поняла намёк. Посмотрела на аппарат, на Семёна Семёновича, потом на Марфу.

— Ну… мы тогда пойдём.

Все промолчали.

Клавдия двинулась к двери, но на пороге задержалась.

— Ну ты, Марфуша, главное не сердись. Он ведь мужик хозяйственный. У него ничего зря не пропадает.

Я посмотрел на неё.

— Спасибо, Клавдия. Очень выручила, — сказал я ей вслед.

Клавдия сделала вид, что не расслышала, и вышла.

Семён Семёнович остался последним.

— Зайди ко мне как-нибудь. Не по этому делу. Так, разговор есть.

Я посмотрел на него.

— Обязательно?

Он едва заметно усмехнулся.

— Желательно.

И вышел.

В сарае стало тихо. Я ещё некоторое время смотрел на закрывшуюся дверь.

Если честно, после разговора с участковым мне казалось, что хуже уже быть не может.

Ошибался.

Марфа всё ещё стояла возле бутыли.

Я улыбнулся — самой своей обаятельной улыбкой. На всякий случай. Вдруг поможет.

Не помогло.

— Я тебе что до этого сказала?

— Много чего за годы-то.

— Не юли. Я про картошку.

— А.

— Что я сказала? Повтори.

Я вздохнул.

— Скотине отдать.

— А ты что?

— Себе оставил.

Марфа закрыла глаза.

— Значит, кто ты?..

— Ну, Марфа. Зачем ты так?

Она сняла с крючка старое полотенце, которым я вытирал руки после работы, и не спеша сложила его вдвое.

Я проследил за её руками. Марфа сделала шаг ко мне. Я отступил.

— Марфа, ты только спокойно…

— Я спокойна.

Вот это меня и напугало больше всего.

Я оглянулся. Отступать было уже некуда. Позади — стена. Сбоку — бутыль. Над ней покачивалась белая перчатка.

Я посмотрел на неё. Ещё недавно покойником у нас числилась она. Теперь появились другие варианты.

— Марфа…

Она подняла полотенце.

— Что?

— Ничего.

Она ещё секунду смотрела на меня строго.

— Ну ладно, Марф. Я правда не думал, что так выйдет.

— А что ты думал?

— Да ничего особенного. Думал, к майским как раз управлюсь. Народ соберётся, каждый на стол что-нибудь принесёт. Ты огурцы свои с укропом поставишь, картошки отваришь, а я бы бутылочку своего мутненького…

Марфа уже не хмурилась, только губы всё ещё упрямо поджимала.

— И ты этим мутным пойлом собрался людей угощать?

— Ну, я бы процедил.

Она фыркнула, но в глазах уже мелькнул смех. Полотенце наконец опустилось.

Я рассказал ей, как Семён Семёнович меня допрашивал, как Клавдия пришла со своей новостью и с чего всё началось — с руки, которую Гришка за занавеской разглядел.

Я осторожно подошёл и приобнял её за плечи.

— Прости. Кто ж знал, что из двух мешков мороженой картошки у нас покойник получится.

Марфа ещё пыталась держаться строго, но уголки губ уже дрогнули.

— И участковый.

— И участковый.

— И Клавдия со своими выводами.

— А Гришка со свидетельскими показаниями.

Марфа не выдержала и рассмеялась.

— Мой же ты хозяйственный. Другой бы картошку выбросил, а ты из неё целое уголовное дело устроил.

— Ну да, — сказал я. — С милицией, с допросом, с уликами…

Марфа покачала головой.

— И с живым покойником.

Мы оба рассмеялись.

Я посмотрел на бутыль и задёрнул занавеску.

Пусть ещё постоит.

За занавеской что-то негромко булькнуло.