Поэзия сегодня

Золотой век — это век четырёх стихий: земли, огня, воздуха и воды. Воспевание природы, гармония человека и мира, ясность взгляда. Были, конечно, и «Евгении Онегины», и Кольцовы, и младопушкинисты, но это уже не так интересно. В известной степени это наивно и слишком «фиолетово» — то есть слишком спокойно, слишком ровно, без надрыва.

Серебряный век — акмеисты, футуристы и прочие. Ахматова, Цветаева, Блок, Мандельштам, Пастернак. Это поэзия чувств-кожи, вернее даже подкожного, почти физиологического переживания. Мне как-то показалось, что некоторые мастера играли в некую эстетическую и высокопарную безнадёгу — красивую, изысканную, но всё же игру.

Шестидесятники — Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Рождественский — это поэзия нравственности и коммунистической стройки. Скучно. Слишком советско и слишком однобоко: одно и то же, одними и теми же словами, с одинаковым пафосом.

Девяностые — Приговы, новые Хармсы, Цветков, Иртеньев, Губерман, — таких тысячи. Поэзия стала как бы лысеть: смысл выветривался, форма оголялась, оставался жест. Это парадокс. Под нажимом собирали стадионы. И что? Стадионы остались, а стихи — нет.

Нулевые и сегодня — это Полозкова, Павлова, Кирилл Медведев, Михин, Марусин, кто угодно. Назовём это «поэзией сети». Сейчас стихи нужны только на уровне жвачки: здорово, красиво, ароматно — но уже никому и не надо. Прожевал и выплюнул, а вкус быстро забылся.

Да, конечно, были барды: Высоцкий, Окуджава, Галич. Был Айги. Была Ника Турбина, Борис Рыжий. Бродский — это отдельный разговор. «Иосиф второй» — это не самый удачный Меркурий, возведённый в степень нобелевского заложника: талант огромный, но вокруг него слишком много культа. А сегодня поэзия исчерпала себя. Остался интернет, где каждый может назвать себя поэтом, но будет ли это настоящая поэзия?

И всё же не хочется ставить точку. Потому что поэзия умирает не тогда, когда её много и она разная, а тогда, когда её перестают искать. Пока есть хоть один человек, который в тишине открывает сборник или листает ленту и вдруг находит строку, попадающую прямо в сердце, — поэзия жива. Она просто сменила кожу: ушла с трибун и страниц в экраны, в мессенджеры, в короткие тексты, где дышит та же самая человеческая боль и та же самая надежда. Может быть, нынешняя поэзия и не собирает стадионов, но она всё ещё говорит с теми, кто готов слушать. А значит, вопрос «будет ли это настоящая поэзия?» — не приговор, а приглашение. Ответ на него даём мы сами: тем, что читаем, выбираем, помним.