Собеседники 3, часть 1

Последняя остановка

И прошло лето... Осень надвинулась незаметно, словно подкралась к пригородным домам из соснового бора. Сначала тронула желтизной берёзовые макушки, потом разлила по огородам утренние туманы, выстудила ночи и принялась понемногу убирать с земли всё, что ещё недавно цвело, зеленело, радовалось солнцу. Недолго хозяйничала и она, наступали новые дни, потом вечера. И вечера полосами догорающего заката таяли во времени. Отшумела дождями, отгорела последними красками и ушла в прошлое, оставив после себя оголённые ветви, опустевшие огороды да терпкий запах прелой листвы.

Наступила очередь зиме. И зима не задержалась надолго. По крайней мере, так показалось старикам, которым с годами всё чаще чудилось, будто время куда-то торопится, будто кто-то невидимый подгоняет его, не позволяя задержаться ни на одном дне. Вчера ещё лежали снега, а сегодня уже журчали ручьи, темнела оттаявшая земля и над крышами домов кружили вернувшиеся птицы.

Приходила весна, за ней лето. И опять полосами догорающего заката дни таяли за сосновым бором, опять по утрам кричали петухи, опять люди выходили к своим калиткам, переговаривались, ссорились, мирились, старели... Всё шло, как всегда, как обычно.

Одно время года сменяло другое, оставляя на лицах селян новые морщины, а на головах - новые седины. И никто не замечал, как вместе с прожитыми днями из человеческой жизни уходило что-то невозвратное. Время не только прибавляет человеку годы, оно отнимает их у него. Понемногу, незаметно, без предупреждения. Отнимает силы, прежнюю лёгкость движений, остроту зрения, а потом забирает тех, без кого, казалось, и сам белый свет не совсем светел.

Но пока все живы, пока можно открыть калитку, окликнуть соседа, услышать знакомый голос, человеку кажется, что так будет всегда. А ведь не будет...
Прошло ещё два года.

1

По-прежнему Тишка засиживался у Николая. Приходил, как и раньше, без приглашения. Просовывал в калитку свою седую голову, оглядывал двор, будто проверял, всё ли осталось на своих местах, и звал:

— Колян! А, Колян!.. Ты тама живой ишо?
— А тебе чего, проверить надобно? — отзывался Николай.
— Дак мало ли... Не откликнешься, придётся заходить.
— Так ты и без того заходишь.
— Ну дак я ж по делу.
— По какому ещё делу?
— По жизненному, Колян. По жизненному...

И появлялся на крыльце - маленький, сухонький, с неизменной палкой, в старом картузике, надвинутом на лоб. Николай ворчал, но место освобождал. Тишка садился.
Дружок устраивался возле ног хозяина, иногда подходил к старику, обнюхивал его одежду, пропитанную запахами леса, трав и чем-то ещё, неведомого собачьему разумению, но, видимо, приятного.

Тишка гладил его по голове.
— Ну чё, мохнатый, живёш-поживаш? Не обижат тебя ентот суровый мужик?

Дружок помахивал хвостом.
— Вона... Понимат. А ты, Колян, грю, неучтивый человек. Собака и та приветливше.
— Да уймись ты, дед.
— Вот! Опять...

И начинался привычный разговор. Впрочем, всё чаще бывало, что разговора никакого не случалось. Сидели молча. Тишка смотрел куда-то за огороды, туда, где сосновый бор поднимал к небу свои тёмные, почти чёрные в сумерках вершины. Николай курил, изредка поглядывал на старика, потом тоже переводил взгляд на лес. Дружок лежал рядом, положив голову на передние лапы. Время от времени поднимал морду, прислушивался к звукам вечера, к шуму сосен, к далёкому собачьему лаю. Бывало жарко, Дружок высовывал язык и начинал часто дышать, словно по-своему выговаривал: «Хата-хата...».

— Чего ты там бормочешь? — спрашивал Николай, пёс поворачивал к нему голову, — А-а, молчишь. Ну молчи, молчи...

И опять трое собеседников погружались в тишину. Удивительная это была тишина. Не та, какая наступает между людьми, когда говорить больше не о чем, когда исчерпаны темы и собеседники тяготятся присутствием друг друга. Она была другая. В ней не было неловкости. Тишина была наполнена каким-то невысказанным и незримым согласием, редким душевным покоем, когда не требуется подтверждать словами то, что рядом сидит понимающий тебя человек, кто тебе дорог.

Николай с годами всё больше ценил такие минуты. Это понимание приходило к нему медленно, долгими годами, не сразу, но что приходило – то узаконивалось в его мире неукоснительно. Когда-то, в молодости, он не умел молчать. Всякое молчание казалось ему либо слабостью, либо нежеланием разговаривать. Ему непременно требовалось что-то доказывать, спорить, утверждать своё. А теперь понимал: бывает, человек скажет сотню слов и ничего не откроет в себе, а бывает - просто посидит рядом, и душа его станет тебе понятна. Тишка этому не учил, он вообще редко кого учил открыто. Просто жил так, что рядом с ним многие вещи становились яснее.

И вот однажды, в один из таких вечеров, когда солнце уже опустилось за сосны, а над бором ещё долго держалась прозрачная полоса угасающего света, Тишка вдруг произнёс:
— Зри, Колян...
Николай повернулся.
— Чего?
— Зри, грю...
— Да что ты всё «зри» да «зри»? — с добродушной придирчивостью спросил Николай, — Не можешь по-человечески сказать: «Посмотри»?
Тишка повернул к нему своё морщинистое лицо.
— Не-е, Колян... Здеся разница большая.
— Ну-ка, просвети.
— «Гляди» - енто понимание поверхностно. Глазами пробежался, увидал, и ладно. А «зри» - енто уже другое. Зри - значит в суть смотри, в самое, значит, нутро прозревай. Не токмо глазами, а душою обнимай то, на что глядишь. Понимать надобно, Колян. Не просто видать, а разуметь.

Николай усмехнулся.
— Ишь ты, как грамотно заговорил! А перед селянами всё юродствуешь, этаким деревенским дурачком прикидываешься.
Тишка ничуть не обиделся.
— Дак оно и хорошо, коли за дурачка держат.
— Это ещё почему?
— А с дурачка какой спрос? Ён скажет - посмеются. А умный скажет - обидятся. Вот и выходит, Колян, что дурачком иной раз быть разумнее.
— Хитёр ты, дед.
— Не-е... Хитрость - она для выгоды. А мне какая выгода? Я, почитай, всё своё уже прожил. Мне бы только, чтоб люди друг дружку не загрызли, покуда по земле ходят.

Николай помолчал.
— И много ты такого своим юродством исправил?
Тишка задумался.
— А хто ж его считал?.. Може, и мало. А може, и много. Ежели один человек другого не обидел, когда мог обидеть, - уже хорошо. Ежели пожалел кого, когда мог мимо пройти, - ишо лучше. А ежели после разговора со мной душенька у кого малость оттаяла, дак чего ж боле надобно?
— Выходит, ты всё село воспитываешь?
— Не-е, Колян. Воспитывают детей, а взрослых-то... Взрослым иной раз токмо напомнить надобно, что люди они.

Николай посмотрел на старика. Было в его словах что-то удивительно простое и вместе с тем такое, до чего сам Николай, прожив немалую жизнь, не всегда доходил. Тишка же произносил подобное легко, словно говорил о погоде или картофельном урожае.

— Вот ведь старый мудрец, — проговорил Николай, — Откуда только в тебе всё это?
— Дак жизнь, Колян, длинная была. Она, коли слушать умеешь, многому научит.
— А коли не умеешь?
— Тады бьёт.
— И тебя била?

Тишка усмехнулся, но глаза его остались серьёзными.
— Меня-то?.. Ой, Колян... Меня так учила, что иной раз и косточки пересчитать можно было. Токмо я на неё зла не держу.
— Почему?
— А чего держать? Жизнь ведь не человек. Ей не скажешь: «За что ты меня?» Она идёт себе, а ты либо за нею, либо под нею останешься, — умолк, вздохнул, — А вот зри... — опять повторил он, указывая палкой в сторону леса, — Солнце-то зашло, а свет ишо остался. Самого солнца уже не видать, а оно светит.

Николай посмотрел туда, куда указывала палка. Над тёмными вершинами сосен действительно ещё тлела узкая золотистая полоса.
— Ну и что?
— Дак ничё... Просто зри.
И замолчал. Николай тоже ничего больше не спросил. Не сразу, далеко не сразу дошёл до него смысл этих простых слов. А когда дошёл, Тишки уже не было...

... В тот вечер старик засиделся дольше обычного. Сумерки густели. От земли потянуло прохладой, над огородами поднимался лёгкий туман. В большом доме Анатолия зажглись окна, послышались голоса внуков, они прибежали с улицы, крикнули деду «привет!» и умчались домой, там послышался чей-то смех. Дружок поднялся, потянулся, снова улёгся.

Тишка сидел неподвижно, глядя куда-то перед собой, потом вдруг спросил:
— Ты, Колян, смерти боишься?
Николай даже повернулся к нему всем корпусом.
— С чего это тебя понесло?
— Дак спросил токмо.
— Чего мне её бояться? Всё одно придёт.
— Во-от... — протянул Тишка, — Придёт. А люди всё норовят от неё убечь. Будто можно.
— А ты, значит, не боишься?
— Не-е... Чего ж бояться дороги, по которой все идут?
— Ишь ты! Дороги... А что там, за дорогой, куда она приводит, знаешь?
— Не знаю.
— Тогда чего рассуждаешь?

Тишка улыбнулся.

— А мне и знать не надобно. Я ж не сам туда собираюсь. Позовут - пойду.
— Кто позовёт?
— Дак Господь... Кто ж ишо?
Николай хмыкнул.
— У тебя на всё Господь.
— А у тебя на всё сомнение.
— Нет, не на всё. Что ты мне тут не моё приписываешь...
— Ну и славно... Значит, ишо не всё потеряно.
— Ты, дед, за собой следи. Мне-то рановато о таком думать.
— А смерть, Колян, годков не спрашиват. Ей что старый, что молодой - всё одно.
— Ну спасибо, утешил.
— Дак я и не утешаю. Чего зря утешать-то? Жить надо, покуда живётся. А как срок выйдет, тогда уж и разговор другой.

Николай покачал головой.
— Легко тебе говорить.
— А хто сказал, что легко? — Тишка посмотрел на него, — Я, бывало, ночами лежал, слушал, как сердце стучит. И думал: а ну как остановится? Страшно было. А после понял - не смерти боюсь, а того, что не успел чего-то. Не доделал, не сказал кому надобного слова. Вот енто хуже.
— Всего всё равно не переделаешь.
— Не переделаш, — согласился Тишка, — Дак хоть того, что мог, не оставляй.

Он помолчал, провёл ладонью по колену и продолжил:
— Сказывали старшие, что встречают тама свои.
— Какие ещё свои?
— А те, каки уже тама. Родные, значит. Чтоб пугливости не было. А того, хто бед натворил здеся, того не встречают, того темнота забирает. Вот како быват...
— И ты в это веришь? — спросил без всякой иронии Николай.
— Верю-неверю, то без надобности. А тама всё сурьёзно...
— Откуда ж тебе знать, коли сам говоришь, что не знаешь?
— Дак потому и сурьёзно, что не знаю. Был бы тама, рассказал бы. А покуда живой, чего попусту языком молоть?
— Так ты ж и мелешь, — усмехнулся Николай.
— Енто я с тобой разговариваю. Разница больша.
Николай невольно улыбнулся, но ничего не ответил.

Опять помолчали. Потом Тишка тихо произнёс:
— Знаешь, Колян, чего я больше всего в жизни боялся?
— Ну?
— Не смерти. Пустоты боялся.
— Какой ещё пустоты?
— Внутренней. Чтоб прожить на земле, а после тебя никому ни тепло, ни холодно. Чтоб не осталось ни одного человека, кому бы ты хоть капельку добра принёс.
Николай нахмурился.
— Опять мудрствуешь.
— Не-е... Енто я про себя.
— Да ты, дед, столько по селу набегал, что тебя ещё долго помнить будут.
— Память-то, Колян, разная быват. Одного помнят, потому как он много шуму наделал. Другого - потому как много зла причинил. А третьего и по имени не вспомнят, токмо когда беда придёт, подумают: «Вот был когда-то человек... Поговорил бы с ним, и полегчало бы». Вот ента память мне милее.
— А если и такой памяти не останется? — спросил Николай.

Тишка пожал плечами.
— Ну и что ж? Добро-то не для памяти делают.
— А для чего тогда?
— Дак чтоб человеку полегче стало. Ты ему помог, он другому поможет. Может, и не вспомнит, хто ему когда руку подал. А дело-то пойдёт дальше.
— Красиво говоришь, дед.
— Не красиво, Колян. Как умею.

Николай посмотрел на старика внимательнее.
— А сам-то ты всем помог, кому мог?
Тишка не сразу ответил.
— Не-е... Далеко не всем. И обижал, бывало. И мимо проходил, когда остановиться надобно было. Думаешь, я святой какой?
— Да уж не думаю.
— Вот и правильно, — Тишка усмехнулся, но тут же посерьёзнел, — Токмо что было, того не воротишь. А покуда дышишь, ишо можно чего поправить.

Николай не ответил, он знал, Тишка попросту «лясы не точит». Старик посидел ещё немного, потом вдруг решительно упёрся палкой в землю.
— Ну, бывай, Колян. Пора мне.
— Да сиди уж. Куда тебе торопиться? — обычно он старика не задерживал, тот знал когда куда ему надо. Раз Тишка поднялся, значит ему действительно пришло время уходить.
— Не-е... Уже пора...

Он поднялся. И тут, словно вспомнив что-то очень важное, повернулся к Николаю.
— Ты, Колян, завтря поутру зайди ко мне. Только непременно зайди.
— Ещё чего удумал? Какое моё дело у тебя?
— Есть дело. Важное дело.
— Да какое?
— Я ж грю - важное. Значит, особливой важности.
— Опять темнишь, дед.
— Не темню. Просто завтря зайди.
— Ну зайду, коли тебе так приспичило.
— Поутру, Колян. Не откладывай.

Николай пожал плечами.
— Ладно. Буду.
Тишка посмотрел на него долгим, каким-то особенно внимательным взглядом.
— Ну вот и хорошо... Ты, Колян, хороший человек. Токмо сам про енто не забывай.
— Да иди ты уже, философ деревенский! — отмахнулся Николай, скрывая смущение.

Тишка тихонько засмеялся.
— Во-от... Опять ругат. А душа-то добрая. Ты вот что, Колян, иноди молитву твори, она из грязного сердца не возносится - чистое оно у тебя. Так то...

И пошёл к калитке. Обычно Николай провожал его только взглядом с крыльца, но на этот раз почему-то поднялся. Сам не понимая зачем, вышел вслед за стариком во двор, потом за калитку.

— Ты чего, Колян? — удивился Тишка.
— Да ничего. Постою.
— А-а... Ну постой, постой...

Они ещё немного постояли рядом. Вечер догорал за соснами. Над улицей установилась необычная тишина. Не слышалось привычных птичьих перекличек, не шумели ребятишки, даже собаки, казалось, перестали лаять. Воздух был удивительно прозрачным. Всё вокруг словно замерло, прислушиваясь к чему-то ещё не случившемуся. Тишка поправил картуз.

— Ну, бывай, Колян.
— Бывай, дед. До завтра.

Старик кивнул и пошёл. Постукивала о камешки его палка. Маленькая фигура медленно удалялась по улице. Николай смотрел ей вслед.

Уже потом, спустя какое-то время он вспомнил странное, а именно то, что Тишка шёл совсем не так, как обычно - не сутулился, не волочил ноги, не переваливался с боку на бок своей привычной старческой походкой. Он шёл прямо, спокойно, размеренно, с какой-то неожиданной торжественностью, будто не возвращался в свою ветхую «хатыну», а направлялся куда-то, где его давно ожидали.

А тогда Николай хотел окликнуть старика. Уже и воздух набрал в грудь, но почему-то не окликнул. Стоял и смотрел, пока Тишка не растворился в набегающих сумерках. Только ещё некоторое время доносился негромкий стук палки. Потом стих и он.

— Чего стоишь, батя? — спросил вышедший во двор Анатолий и обнял отца.
Николай вздрогнул.
— Да так... Деда проводил.
— Тишку?
— Его.
— Ну и как он?
— Да как всегда... Чудит, — и вернулся в дом.

Тогда Николай ещё не знал, что видел своего друга в последний раз.

2

Утро занималось тихое, ясное.
На востоке ещё горела заря, окрашивая небо нежным розоватым светом. Над огородами висели остатки ночного тумана. Сосновый бор стоял тёмный, неподвижный, только самые верхушки деревьев уже принимали первые солнечные лучи. Николай поднялся раньше обычного. Проснулся вдруг, словно кто-то негромко позвал его по имени. Открыл глаза, прислушался. В доме было тихо. Только старые часы-ходики ещё от родителей, мерно отсчитывали секунды.

Он полежал немного, потом сел на кровати. Что-то беспокоило его - не боль, не болезнь, не какое-нибудь определённое предчувствие, а непонятная тяжесть, будто на душу положили холодную ладонь. «Что за напасть?» — подумал Николай. Встал, умылся, хотел было поставить чайник, но передумал.

Вспомнил вчерашнее Тишкино приглашение: «Ты, Колян, завтря поутру зайди ко мне. Только непременно зайди...».
— Ну, старый, чего ты там удумал? — пробормотал Николай.
Надел куртку, вышел во двор. Дружок, увидев хозяина, поднялся, потянулся, сладко зевнул и встряхнулся всем телом. Был готов идти за хозяином хоть на край света.

— Пойдём, душа твоя мохнатая. К деду наведаемся, — пёс радостно махнул хвостом.

И они отправились по Старо-трактовой, которая немного поднималась и упиралась в бор, там и стоял Тишкин дом. Улица ещё только просыпалась. Где-то хлопнула дверь, заскрипела калитка. Из-за одного забора донёсся петушиный крик, ему ответил другой.

Николай невольно прислушался. Вспомнился его Петя, его собственный пернатый собеседник, когда-то оглашавший утро таким же воинственным голосом. «Эх, Петруха...», — мелькнуло в голове.

И тут же вспомнился Тишка. Тот самый Тишка, который когда-то пришёл к нему в лес, когда он хоронил петуха, положил руку на плечо и сказал: «Не убивайся, милок... Вся жисть наша сплошь состоит из потерь... И ты ишо ташшись, живи покуда!..».

Николай остановился. Как странно это, почему именно сейчас вспомнились эти слова?
— Ну чего стал? — обратился он к Дружку, — Пошли...
Пёс послушно двинулся следом.
Но тревога не проходила. Чем ближе подходили они к концу улицы, тем явственнее становилось это неприятное чувство. Николай даже сердился на себя. «Развёл сентиментальность на старости лет. Старик позвал - ну и позвал. Мало ли чего ему надобно. Он вечный дед, что с ним станется...».

За последними домами начинался сосновый бор. Здесь, чуть в стороне от дороги, и стояла Тишкина «хатына». Приземистая, ветхая, с потемневшими от времени стенами и низкой крышей. Возле забора росла старая рябина. Под навесом сушились пучки трав. У стены стояли какие-то корзинки, связки кореньев, старые деревянные ящики. Ничего необычного, всё как всегда.

И всё-таки... Николай остановился. Дверь была закрыта. А он хорошо знал: летом, когда Тишка находился дома, дверь почти всегда стояла приоткрытой.

— Странновато... — проговорил Николай, посмотрел на Дружка, — А ещё сказал зайди. Слышишь, Дружок? — пёс поднял голову, вильнул хвостом, но к двери не побежал.
Николай подошёл к крыльцу, постучал – тишина... Громко крикнул:

— Тишка!.. — тишина. Постучал ещё раз, сильнее, — Эй, дед! Ты чего, оглох?

Никто не ответил. Николай нахмурился. Положил ладонь на дверь, постоял, потом осторожно толкнул. Дверь с протяжным скрипом отворилась - в лицо пахнуло травами. Не тем тяжёлым запахом запущенного стариковского жилья, какой Николай ожидал бы почувствовать в подобной хижине - нет. Воздух был чистым, сухим, наполненным тонким благоуханием мяты, чабреца, зверобоя, полыни и ещё каких-то неизвестных Николаю растений, а ещё пахло лесом, летним лугом и, наверное, солнцем, оставшимся в высушенных листьях и цветах.

Николай пригнулся, переступил порог.
— Тишка!.. Да где ты? — ответа не было.
И здесь сердце его застучало часто-часто, так, что он невольно прижал ладонь к груди. «Да что ж такое?..»

Перед ним была маленькая кухонька. Стол возле окна, покрытый старенькой клеёнкой. На столе - глиняная кружка, деревянная ложка, кусок хлеба, завёрнутый в чистое полотенце. В углу висели выцветшие временем иконы с образами двух светочей Земли русской – Сергия Радонежского и Серафима Саровского, висели так, что сразу со входа они бросались в глаза и верующие здесь же клали на себя крестное знамение. На полке стояли баночки с травами, какие-то пузырьки, аккуратно перевязанные бумажные свёртки. На каждом из них старческими каракулями было выведено от чего и год сбора. У стены - старая печь, возле неё - охапка сухих дров. Всё было прибрано, но не просто прибрано, а приведено в какой-то особенный порядок. Это Николаем отметилось сразу. Тишка никогда не отличался неряшливостью, но и чрезмерной аккуратности за ним не водилось. Жил просто, без затей. Вещи держал там, где привык их находить.

А здесь...
Будто хозяин собирался надолго уйти и перед уходом позаботился, чтобы всё осталось на своих местах. Николай медленно прошёл дальше. За кухонькой находилась единственная жилая комната. Тишка называл её светлицей. «Пойдём, Колян, у мене в светлице посидим», — говаривал он иногда. Николай всегда посмеивался над этим названием. Какая уж там светлица! Комнатушка с низким потолком, небольшими двумя окнами и старой мебелью.

Но теперь, переступив порог, он впервые понял, отчего старик так её называл.

Светлица... В ней действительно было светло. Утреннее солнце проникало через вымытые окна и ложилось на деревянный пол широкой золотистой полосой. На стенах не было побелки, они были сложены из старых брёвен, потемневших от времени, но чистых. В щелях между ними темнел мох. Под потолком висели пучки высушенных растений. Одни были связаны бечёвкой, другие - полосками старой ткани. Листья давно утратили прежнюю зелень, цветы поблекли, но в каждом таком пучке словно сохранялась частица ушедшего лета. У окна стоял небольшой стол. На нём лежала раскрытая книга. Рядом - очки в простой металлической оправе. Николай подивился. Он никогда не видел Тишку в очках. Да и за чтением заставал редко. Ближе к стене стояла настольная лампа и была зажжена.

А между тем книга была не новая, с затёртыми страницами, со следами многократного перелистывания. Возле неё лежал огрызок карандаша. На подоконнике стояла глиняная плошка с водой, рядом - маленькая деревянная рамка. В рамке - старая, пожелтевшая фотография. Николай подошёл ближе. Снимок был почти выцветшим, с множеством поперечных трещин. На нём виднелись молодая женщина с серьёзным лицом, двое мальчишек и маленькая девочка, прижавшаяся к материнскому боку. Позади стоял мужчина, среднего роста, молодой, с прямой спиной и густыми волосами. Николай вгляделся и в молодом человеке вдруг узнал. Ба!.. Да это ж – Тишка!.. Никогда ранее он не видел эту фотографию, в свои редкие приходы к Тишке. Только на снимке совсем другой. Не согнутый временем старичок, не деревенский чудак в старом картузике, а молодой, сильный мужчина, у которого впереди ещё была целая жизнь, и жена, и дети, и видимо дом. И самое главное - надежды... Николай долго смотрел на фотографию. Вспомнил слова старика:

«Жинка была... Хороша была. Ребятишки были... Девчонка одна малая совсем ушла... Могилка там осталась...». Вот они, те самые, те, о ком Тишка почти никогда не говорил. Вся его потерянная жизнь уместилась в маленькой деревянной рамочке. Николай осторожно поставил фотографию на место.

И только тогда оглядел комнату... Оглядел и остолбенел.