Собеседники 3, часть 2

И только тогда оглядел комнату... Оглядел и остолбенел.

Возле противоположной столу стены, на топчане стоял деревянный ящик. Удлинённый, сколоченный из широких досок, мастерски, крепко, обстоятельно. Доски были тщательно оструганы, хотя местами уже потемнели от времени. Лишь по краям виднелись неровности, следы старой пилы. Сделан был несколько лет назад, такое Николай быстро замечал своим намётаным глазом. Было видно, что он долго простоял где-то без надобности, ожидая своего часа. И вот этот час настал.

В ящике лежал Тишка. Николай не сразу узнал его. Не было привычного старого картуза, не было поношенной одежды, не было той смешливой, чуть лукавой гримасы, с которой старик обычно обращался к людям. Тишка лежал на спине. Руки были сложены крестом на груди. Одет он был в чистую белую холщовую рубаху, какие носили когда-то в старину. Белая ткань мягко облегала его исхудавшее тело. Лицо было спокойным. Не просто спокойным - удивительно умиротворённым. Седые волосы аккуратно причёсаны. Белая борода лежала на груди. Всё в нём было белым: и одежда, и волосы, и лицо, утратившее земные краски. Был белый, как лунь. Но не было в этом лице ничего страшного. Напротив...

Казалось, с него исчезли все следы прожитых страданий, все тяготы долгой жизни, все тревоги и заботы, какие старик столько лет носил в себе. Многие морщины разгладились, а те что остались, потеряли прежнюю суровость. Лицо стало каким-то светлым. И даже чуть торжественным.

Николай стоял неподвижно. Смотрел. Не верил. Потом почувствовал, что ноги перестают его держать. Нащупал рукой табурет, сел. И долго не мог произнести ни слова. Только сердце продолжало тревожно биться в груди. Часто, тяжело, будто пыталось достучаться до того, кто уже не мог ответить.

Наконец Николай шевельнул губами.

— Тишка..., — голос прозвучал едва слышно. Прокашлялся, — Тишка, ты чего это удумал?.. — помолчал, — Смеёшься надо мной, а?..

Старик не ответил. Николай невольно оглянулся, словно ожидал, что сейчас из-за двери появится настоящий Тишка, засмеётся и скажет: «Ну чё, Колян, испужался?»

Никто не появился.

— Тишка... — теперь Николай произнёс имя совсем тихо. Не потому, что боялся разбудить старика, а потому, что происходящее было слишком необычным, слишком торжественным, и громкий голос показался бы здесь чем-то неуместным.

Он поднялся, подошёл... Осторожно коснулся Тишкиной руки - холодная. Сомнений не оставалось, никакого. В тишкином теле жизни уже не было. И всё-таки Николай ещё некоторое время держал её в своей ладони - маленькую, сухую, узловатую. Ту самую руку, которая когда-то легла ему на плечо возле могилки петуха, ту руку, которая собирала травы, подавала людям отвары, гладила по голове чужих детей, стучала палкой по камням, руку, столько раз протягивавшуюся другим. И теперь неподвижную.

— Ах ты, старый... — прошептал Николай, голос сорвался, — Ах ты, старый...

Он опустился на табурет, закрыл лицо ладонями. И тут с улицы донёсся вой – негромкий, протяжный. Непохожий на обычное собачье завывание. Дружок стоял возле крыльца, подняв морду к небу, и выл. Но не было в этом вое ни угрозы, ни собачьей тревоги. Он был каким-то жалобным, тянущим за душу. Будто пёс почувствовал то, что человек ещё не мог до конца осознать.

Николай поднял голову.
— Дружок, — пёс не умолкал.
И тогда Николай заплакал, заплакал не как по Настеньке, когда горе вырывалось из него рыданиями, когда вся накопившаяся за жизнь нежность, не высказанная вовремя, вдруг прорвала суровую мужицкую оболочку. Теперь слёзы шли тихо, беззвучно, внутренней болью.

Он сидел возле умершего друга, и по старческим щекам медленно катились крупные слёзы. Не вытирал их. Не стыдился, некого было стыдиться. Перед ним лежал человек, при котором он давно перестал притворяться.

— Вот и всё, значит... — проговорил Николай, помолчал, — Вот и договорились...
И вдруг вспомнил вчерашнее: «Ты, Колян, завтря поутру зайди ко мне. Только непременно зайди...».
Николай поднял голову. Посмотрел на Тишку.
— Так вот какое у тебя дело было...

Он медленно оглядел комнату, чисто вымытый пол, прибранный стол, белая одежда. Давно приготовленный деревянный ящик. До него дошло и он всё понял. Тишка знал. Откуда - Николай не мог объяснить, но старик знал, что земная дорога его заканчивается. Знал и приготовился. Сам. Без суеты. Без страха. Не желая никого обременять. Даже смерть свою, казалось, постарался устроить так, чтобы людям было меньше хлопот. Только одного не мог сделать сам - похоронить себя.

И потому позвал Николая. Не сына его, не соседей, не кого-нибудь из тех, кому когда-то помогал – его, Коляна. Своего друга.

Николай долго смотрел на белое лицо старика. Потом произнёс:
— Ну что ж, Тишка... Раз позвал, значит, надо, — помолчал, — Всё сделаю, дед. Как положено, — и добавил уже совсем тихо, — Всё сделаю...

На столе возле раскрытой книги, под деревянной солонкой, лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Николай заметил его не сразу. На листе было написано крупными, неровными буквами: «КОЛЯНУ».
Он взял бумагу, развернул. Почерк был старческий, дрожащий, местами буквы наползали одна на другую, без знаков препинания, да и откуда было им взяться. Николай стал читать.

«Колян друже мой. Коли читаш ето стало быть позвал мене Господь. Не серчай, что не сказывал ране. А чего сказывать-то? Ты б шум поднял дохтуров притащил суетиться зачал. А на кой оно мне? Своё я уж отходил. Пора.
Жисть Колян долгая у мене была. Всяка. И горька и сладка. Всякого навидался. Кого любил тех схоронил. А кого и не чаял встретить тех Господь под старость послал. Вот и тебя к думке моей послал чтоб значит душа не пустовала. Думал ли я что на старости лет такого дружка заимею? А вона как вышло. Ты уж не убивайся шибко. Мне-то чего? Я своё пожил. А тебе ишшо жить да жить.
Помнишь я те сказывал покуда Господь на земле держит стало быть надобен ты тута. Не зря держит. Дак ты уж не отлынивай.
И на людей не серчай попусту. Они ведь Колян всякие. И добрые и дурные. Людям тепла надо. А иной с виду колючий а копни поглубже душа то мягче хлебного мякиша. Ты вот мне другом стал. И я за енто благодарен. Я то знаю чай не первый год тебя зрю. Покуда Господь держит на земле надобно жить. Не просто дни считать а жить. Ты селянам помогай. У тебя сердце большое хоть и прячешь его суровостью своею. Не прячь.
Ты селянам помогай коли нужда у кого приключится. Да не токмо делом и словом иной раз помогай. А то и вовсе посидеть рядышком помолчать. Енто ты теперь и сам знаш.
А мене схороните просто. Без всякой пышности. Земле-то всё едино в чём человек к ней воротится. Коли можно положите поближе к лесу. Люблю я как тама сосны шумят. Будто промеж себя о чём то толкуют. А об чём поди разбери.
Да вот ишшо чего.
Не думай Колян будто человек помер и нету его вовсе. Ежели от него кому хоть малость теплее на свете стало дак стало быть не весь ён и ушёл. Вот и вся моя тебе наука.
Ну бывай дружище. Не хмурься шибко.
Тихон».

Николай дочитал. «Тихон, какой ещё Тихон...?» И только потом дошло до него, что известный Тишка, носил законное своё имя – Тихон. Медленно сложил лист. Потом ещё раз развернул. Перечитал последние строки. «Доброе слово... не помират». И только теперь почувствовал всю тяжесть случившегося. Не оттого, что увидел мёртвого человека. Смертей Николай повидал достаточно. И не оттого, что остался без собеседника. Он уже знал, что такое одиночество - не от этого.

Пришло страшное понимание: больше никогда не услышит он этого смешливого, чуть ироничного голоса. Никогда не просунется в калитку седая голова. Никогда не прозвучит: «Колян! А, Колян!..», не будет больше стариковского: «Зри...». Не будет неожиданной мудрости, спрятанной за простецкими словами. Не будет даже привычного стука палки по дороге. И самое горькое - нельзя будет ничего исправить. Нельзя сказать: «Посиди ещё». Нельзя попросить: «Расскажи». Нельзя даже поворчать на старика за его приставучесть. Всё!..

Отныне всякий разговор с Тишкой будет разговором с памятью. А память, как ни старайся, никогда не отвечает новым словом. Она возвращает только то, что уже было сказано. Николай посмотрел на друга.
— Эх, Тишка, Тишка... — опять помолчал,— А ведь сколько ещё не договорили...

3

Весть разошлась по Старо-трактовой быстро.
Так бывает в небольших поселениях: ещё только случилось что-нибудь, ещё не успели толком разобраться, а уже возле калиток останавливаются люди, переговариваются вполголоса, качают головами. Но на этот раз привычного любопытства почти не было.

— Тишка помер...
— Какой Тишка?
— Да наш, дед Тиша... Николай поутру нашёл.
— Господи... А вчерась ишо видели...

И тут люди вдруг начинали вспоминать. Одни видели старика позавчера возле магазина, другие - три дня назад у леса, третьи говорили, что «вчерася». При жизни Тишка многим казался надоедливым. Завидев его издали, некоторые переходили на другую сторону улицы, прятались за калитками, делали вид, будто страшно заняты. Вечно он что-нибудь спрашивал, всё время замечал то, что люди предпочитали скрывать. Вечно совал свои травы, давал советы, шутил, подтрунивал.

И вот не стало его.
И оказалось, что вместе с ним исчезло что-то гораздо большее, чем просто один старый человек. Исчезла привычная возможность быть замеченным. Ведь Тишка замечал всех. Не только тех, кто был здоров, весел, благополучен. Особенно замечал тех, кому было плохо. Он мог пройти мимо нарядного, довольного жизнью человека, ограничившись приветствием, но никогда не проходил мимо того, у кого видел в глазах беду. Не спрашивал прямо, не лез с расспросами. Подходил, заводил разговор о какой-нибудь ерунде. О погоде, о грибах, о разном...

А человек постоит, послушает, иной раз даже рассердится на его болтовню, потом пойдёт дальше - и как вроде сердцем растаял, стало легче, будто кто-то незаметно снял с плеч часть невидимой ноши. Не все понимали, отчего так происходило. Да и сам Тишка никогда не объяснял. Он просто умел быть рядом именно тогда, когда это было нужно.

К вечеру возле его хаты собрались люди. Приходили по одному, по двое. Останавливались возле калитки. Некоторые нерешительно входили во двор.
Николай встречал их молча. Слова давались ему тяжело. В светлице горела свеча.
Тишка лежал всё так же - белый, спокойный, с руками, сложенными на груди. Женщины подходили, крестились, тихонько плакали. Мужчины снимали головные уборы. И каждый, кто входил в маленькую комнату, почему-то начинал говорить тише. Словно здесь, среди пучков высушенных трав, старых книг и потемневших брёвен, ещё сохранялось незримое присутствие хозяина.

Пришла Петровна. Та самая, которой Тишка когда-то через всю улицу кричал про давление. Постояла возле гроба. Посмотрела на старика.

— Ох, дед... — проговорила она, — И чего ж ты так-то?.. — вытерла глаза краешком платка, — А ведь я тебя всё ругала... — потеребила платочек в руках, — Ты не серчай, Тишенька. Я ж не со зла...

Николай отвернулся, многим он говорил: «Человек он Божий, вишь даже петух чувствует, а вы дразните его. Эх вы! племя слепое».

Потом пришла Марья, за ней - старик с соседней улицы, которому Тишка когда-то помог пережить смерть жены, потом молодая женщина с ребёнком.
Ребёнок, увидев лежащего старика, испуганно прижался к матери.
— Мама, а дедушка спит?
Женщина присела перед ним.
— Спит, сынок... Долгим вечным сном, — слово «умер» старались не говорить.
Мальчик долго смотрел на Тишку, потом спросил:
— А он больше не будет мне свистульки делать?
Мать закрыла лицо ладонью, и заплакала.

Оказалось, Тишка вырезал детям свистульки из ивовых прутиков. Николай этого не знал. Как не знал и многого другого. Не знал, что одной одинокой старухе всю зиму носил из магазина хлеб. Не знал, что помогал соседскому мальчишке, которого отец вечно ругал за плохую учёбу, и говорил ему: «Не дурной ты, малец. Токмо не сразу у тебя всё выходит. А ты не бросай, не бросай». Не знал, что приходил к больным не только с травами, но и просто посидеть.

И никогда не рассказывал об этом. Николай слушал людей. И с каждым новым рассказом перед ним словно открывался ещё один Тишка. Не тот, которого он знал по вечерним разговорам.Не тот, кто шутил, юродствовал, поддевал селян. А другой - гораздо больший, тот, чья жизнь незаметно переплелась с десятками чужих судеб.

И Николай понимал, слушая селян, что он ведь тоже не знал своего друга до конца. Как же мало мы знаем даже тех, кого любим! Видим человека каждый день, разговариваем, смеёмся, спорим, привыкаем к его лицу, голосу, походке. И кажется, будто знаем всё. А потом он уходит. И только тогда обнаруживается, что целые пространства его души оставались для нас неведомыми. Будто стоял рядом маленький домик, а внутри него помещалась огромная вселенная. И дверь в неё была всем открыта. Только мы не всегда догадывались войти.

На следующий день Николай вместе с Анатолием занялся похоронами. Тишка просил похоронить его возле леса. Но оказалось, что и здесь всё не так просто: существовали правила, места, разрешения, порядок.

Николай сперва рассердился.
— Человека схоронить, и то бумага надобна! Жил себе на земле, никого не спрашивал, а умер - изволь разрешение получить!

Анатолий спокойно объяснил отцу, что иначе нельзя. Николай поворчал, но согласился. Нашли место на кладбище, недалеко от лесной окраины. Там тоже росли сосны. И Николай, увидев их, подумал, что Тишке понравилось бы.

Хоронили старика всем пригородом. Не буквально всем, конечно. Кто-то не смог прийти. Кто-то был болен. Кто-то работал. Но людей собралось столько, что Николай удивился. И всё подходили новые. Старики. Женщины. Молодые мужчины. Дети.

Некоторые пришли из соседних улиц, куда Тишка тоже наведывался со своими травами и разговорами. Николай стоял возле гроба, Дружок сидел рядом. Пёс был непривычно тих. Впрочем, он и раньше редко лаял. Но теперь его молчание казалось особенно выразительным. Когда гроб опустили в землю, Николай поклонился, взял горсть земли. Долго держал её в ладони. Вспомнил... Вот так же когда-то сидел он возле только похороненого пернатого, рядом появился Тишка. Положил руку на плечо и сказал слова, которые Николай потом не раз вспоминал. «Вся жисть наша сплошь состоит из потерь...».

И вот теперь...
Теперь некому было положить руку ему на плечо. Николай посмотрел на землю в своей ладони. Сухая. Тёплая. Обыкновенная земля. Та самая, по которой Тишка ходил столько лет. Из которой собирал травы, которую любил, в которую теперь возвращался.

— Ну, бывай, дед... — тихо сказал Николай.
Бросил горсть земли. Она ударилась о крышку гроба, в звуке была окончательность. Теперь между ними ложилась земля. И уже навсегда.
— Бывай, Тишка...

Анатолий подошёл. Обнял отца за плечи. Николай не отстранился. Постоял так некоторое время. Потом тихо произнёс:
— Хороший он был человек, такой...
— Знаю, батя.
— Нет... Не знаешь, — потом добавил, — И я не знал...

4

После похорон Старо-трактовая улица вернулась к своей привычной жизни.
На первый взгляд ничего не изменилось. По утрам всё так же открывались калитки, мужчины отправлялись по делам, дети носились на велосипедах. Вечерами над огородами поднимался дымок. В сосновом бору шумел ветер. Город по-прежнему гудел где-то вдали. Жизнь продолжалась. Но что-то в ней всё-таки изменилось.

Не сразу это заметили. Поначалу говорили о Тишке часто. Вспоминали его шутки, странности, привычки. Кто-нибудь начинал:
— А помните, как дед Тиша...
И обязательно находился другой, который перебивал:
— Да ты погоди! А мне он однажды...

Смеялись. Потом замолкали. Потому что вдруг вспоминали: больше ничего подобного не случится. Не появится старик из-за поворота. Не постучит палкой по забору. Не крикнет через улицу: «Петровна-а!..». Не остановит прохожего своим неизменным: «Ты енто, погоди малость...». И постепенно стали замечать странную вещь - улица словно опустела. Нет, людей меньше не стало. Дома стояли на прежних местах. В огородах работали хозяева. Дети играли, резвились. Но исчезло что-то такое, что прежде связывало многих между собой.

Тишка ведь не ходил от дома к дому, от человека к человеку, но он знал, чувствовал кто заболел, кто поссорился, кто остался один, кто нуждался в помощи. Одному передаст доброе слово от другого. Другому напомнит о старом товарище. Третьему скажет: «А ты к соседу-то зайди. Ён нынче совсем один сидит». И тот заходил. Не всегда сразу, иногда через день, иногда через неделю, но заходил.

И чья-то жизнь становилась чуть легче. Теперь некому было так ходить. Некому было замечать. Однажды Петровна заболела.Не тяжело, но несколько дней не выходила со двора. Раньше Тишка непременно заметил бы её отсутствие. Пришёл бы. Постучал. Спросил: «Ты чё, Петровна, затаилась?» А теперь никто не пришёл. Не потому, что соседи были плохими людьми. Просто каждый занимался своими делами. Каждому казалось, что у другого всё благополучно. Петровна потом сама вышла к калитке. Постояла. Посмотрела вдоль улицы. И вдруг сказала соседке:

— Вот ведь... А дед-то наш всегда знал, коли кто захворал.
Соседка вздохнула.
— Да-а...

И обе замолчали. До них трудно, но доходило, что Тишка был не просто человеком, который знал всё обо всех. О себе мало заботился... Так только иногда, вскользь у него проскакивали в словах сведения о себе и всё... И если подумать, что оставалось ему самому? Ни семьи, ни богатства, ни особенных радостей. Только ветхая хата, травы, сосновый бор да люди. Но ведь он сам когда-то сказал Николаю: «Вот все вы, селяне, у меня и есть ишо, об вас сердце болит...». Значит, семья у него всё-таки была. Большая!.. Целая улица, целый пригород. Только сама эта семья не знала, что была для него семьёй. И поняла это поздновато.

Однажды возле магазина встретились несколько соседей. Разговор зашёл о Тишке. Один мужчина, прежде любивший подтрунивать над стариком, сказал:

— А ведь чудной был дед...
— Чудной, — согласился другой.
— Всё приставал со своими разговорами.
— Приставал...
Помолчали. Потом первый произнёс:
— А теперь вот идёшь по улице, и никто не остановит.
— Так тебе ж это и нравилось.
— Нравилось... — он задумался, — А теперь не нравится, не нравится, что никто не останавливает...

Тишка давал людям это простое, почти забытое чувство - чувство нужности. И делал это естественно, что никто не считал его заслугой.

Николай всё чаще думал об этом. После похорон он несколько раз ходил к Тишкиной хате. Не сразу решался войти. Постоял возле калитки. Посмотрел на рябину. На старый навес. На пучки трав, ещё висевшие под крышей. Ветер слегка раскачивал их. Подумалось, странно как-то - травы продолжают пахнуть, дверь всё так же скрипит, солнце по-прежнему заглядывает в маленькое окно, а самого хозяина нет. Нет и не будет!.. Будто всё осталось, кроме самого главного.

Он вошёл в светлицу, сел на тот самый табурет. Посмотрел на фотографию, на молодого Тишку. Тогда он не был Тишкой, был Тихоном. Потом перевёл взгляд на его жену, на его детей. Потом взял со стола старую книгу. Перелистнул несколько страниц. И неожиданно для себя почувствовал, что в комнате не пусто. Нет, не в том смысле, будто старик незримо присутствовал здесь. Николай не любил придумывать себе утешения. Просто каждая вещь говорила о хозяине. Книга - о его мыслях. Травы - о заботах. Фотография - о любви. Палка возле двери - о долгой дороге. А вся маленькая светлица - о жизни человека, который, потеряв почти всё своё, не перестал отдавать себя другим.

Николай сидел долго. Потом тихо произнёс:
— Ну что, Тишка... Теперь я у тебя один разговариваю. А ты всё молчишь... — улыбнулся, — Впрочем, ты и при жизни умел молчать так, что больше иных говорил.

5

Прошло несколько недель.
Лето ещё держалось, но вечера уже становились прохладнее. В один из таких вечеров Николай сидел на своём привычном крыльце. Дружок лежал у ног. В большом доме Анатолия горели окна. Слышались голоса внуков. За огородами темнел сосновый бор. Николай курил. Долго смотрел вдаль. Потом опустил взгляд на собаку.

— Вот видишь, душа твоя мохнатая, какие бывают остановки в жизни...
Дружок поднял голову. Посмотрел на хозяина.
— У меня так... Это такая остановка, что опять я не знаю, как же дальше двигаться.
Николай затянулся. Медленно выпустил дым.
— Но ничего. Не первый раз.

Пёс положил морду на лапы.
— Видишь каково бывает... Жил себе человек. С виду совсем неказистый. Маленький, сухонький, в старом картузике. По улице ходил, палкой стучал, ко всем приставал... — Николай усмехнулся, — Чудак чудаком. А как душу свою разворачивал... — голос его изменился, стал тише, — Она ведь у него, Дружок, таких размеров бывала, что, почитай, во всю нашу деревню. Да что там деревню, почитай во всю округу. И как только помещалась в таком маленьком тельце?

Он посмотрел на собаку.
— Ты понимаешь меня или нет? — Дружок шевельнул ухом, — Вот пернатый тот понимал. И отвечал мне кокотанием. А ты всё молчишь, — пёс поднял голову. Посмотрел внимательно, — Или не понимаешь? — Николай потрепал его, — Ну молчи, молчи...

Некоторое время сидели тихо. Потом Николай заговорил снова:
— А ведь знаешь, что удивительное? Он же ничего для себя не просил. Ничего!.. Придёт, посидит, поговорит, уйдёт. А после него будто легче становилось. И не только мне, об этом многие сказывают, — он посмотрел вдоль улицы, — Вон Петровна теперь всё его вспоминает, Марья плачет. Соседи говорят, будто осиротели... — Николай покачал головой, — А ведь так оно и есть. Осиротели... И мы с тобой, Дружок, – осиротели.

Дружок тихонько вздохнул.
— Во-от... — сказал Николай, — Ты хоть вздыхаешь.
Он поднял голову к небу. Над соснами уже появлялись первые звёзды.
— Знаешь, Дружок, я ведь думал, что после Настеньки уже никого так близко к себе не подпущу, — погладил собаку, — И Тишка... Он ведь тоже как-то незаметно вошёл в мою жизнь. Не спросил разрешения. Просто приходил и садился рядом, — усмехнулся, — А теперь нет и его.

Николай долго молчал. Потом произнёс:
— Вот ведь какая штука, Дружок... Человек, оказывается, не оттого богат, что у него много всего есть. А оттого, что ему есть кого терять.
Слова эти удивили его самого. Он задумался.
— И выходит, чем больше любил, тем больше потом болит... А что ж делать? Не любить, что ли? Нет, брат. Не выходит так.
Он вспомнил Тишкины слова: «Беда была б, кабы не привык вовсе...». Улыбнулся.
— Ишь ты, старый... Даже теперь меня поучаешь.

Надвигалась ночь. Сосновый бор темнел. Между вершинами деревьев всё ярче разгорались звёзды. Николай поднял голову. Там, высоко, среди бесчисленных огней, была одна звезда, которую он давно считал Настенькиной. Он никогда не пытался доказать себе, что это действительно так. Не искал объяснений. Просто знал: когда ему особенно тяжело, надо посмотреть туда. Тогда становилось легче. Звезда мерцала, как и прежде. Николай почувствовал, что теперь рядом с нею должна быть ещё одна. Звезда Тишки. Может показалось?.. Не могло быть иначе. Такой человек не мог исчезнуть бесследно. Не мог просто уйти в землю, оставив после себя только старую хату, пучки трав да пожелтевшую фотографию. Нет!.. Должно было остаться что-то ещё. Что-то светлое.

И Николай стал искать глазами среди звёзд. Долго смотрел. Потом заметил неподалёку от Настенькиной звезды маленький, но удивительно ясный огонёк. Он то вспыхивал ярче, то словно приглушался. Николай прищурился.

— А-а... Вот ты где притаился. Нашёлся, старый...
И ему показалось, будто оттуда, из немыслимой небесной дали, доносится знакомый голос, негромкий, чуть насмешливый, с теми самыми тишкиными интонациями:
— Ты, Колян, не грусти шибко. Нет у тебя такого права, Видишь, сколь бед на земле? Сколь горя у твоих селян? А ты всё про своё думаешь...
Звезда мигнула. Николай замерев, слушал...

— Неси им радость, Колян. Неси утешение. Ослабевай горе, где можешь. Не проходи мимо чужой беды. Ты ведь умеешь, токмо сам про енто забываешь.

Николай опустил голову. Потом опять посмотрел в небо. А голос словно продолжал:

— И тащись ишо по земле, покуда тащись. Не тебе решать, сколь шагов осталось. Господь знает без нашего, сколько кому отмерено. Ён двигает твоими ногами, покуда надобно. Что Господь прописал - тому быть!

Звезда мерцала. Николай долго смотрел вверх. Потом тихо произнёс:
— Ну что ж, дед... Буду тащиться. А куда деваться?
Дружок поднялся, подошёл ближе, положил голову Николаю на колено. Тот погладил его.
— Вот видишь, душа твоя мохнатая... Опять у меня собеседники.

Пёс вздохнул.
— Один в перьях был. Другой в старом картузике. Теперь вот ты... — Николай усмехнулся, — И Настенька там... — он посмотрел на звёзды, — Все со мной.

И впервые за долгое время почувствовал, что тяжесть на душе понемногу отступает. Не исчезает - нет. Такая боль не исчезает совсем, она просто перестаёт быть одной только болью. В неё постепенно входит благодарность, словно растворяет эту боль, приглушает. Благодарность за встречи, за разговоры, за то, что рядом жили люди, которых можно было любить и за то, что даже после их ухода остаётся возможность продолжать начатое ими добро.