Собеседники 3, часть 3

На следующий день Николай вышел из дома раньше обычного.
Дружок, как всегда, следовал за ним. Они направились к магазину. Возле одной из калиток стояла Петровна. Вид у неё был усталый. Николай уже собирался пройти мимо, как вроде что остановило его. Посмотрел на неё.

— Ты чего, Петровна, приуныла?
Женщина удивлённо подняла голову.
— Да так, Николай... Нездоровится малость.
Помолчал и спросил:
— Давление, что ль?
Петровна вздрогнула и заплакала.
— Ох, Николай... — вытерла глаза, — Тишка ведь всегда так спрашивал...

Николай почувствовал, как что-то сжалось в груди, но не отвернулся, не стал утешать привычными словами. Просто подошёл ближе.
— Ну, рассказывай, что у тебя.
Петровна начала говорить. Сначала сбивчиво, потом подробнее: о здоровье, о сыне, который давно не приезжал, о том, как трудно стало одной. Николай слушал, не перебивал, иногда кивал. Дружок сидел рядом. И разговор затянулся.
Наконец Петровна вздохнула. Вытерла глаза.
— Спасибо тебе, Николай...
— За что?
— Да вот... Поговорила хоть. Душу маленько выплеснула, оно и легче стало.
Николай пожал плечами.
— Так чего ж... Заходи, коли что.
Она улыбнулась.
— Зайду.

Он пошёл дальше. Дружок побежал следом. И только отойдя на несколько шагов, Николай остановился. Посмотрел на небо. Оно было ясным, голубым, без единого облачка. Звёзд не было видно, но Николай знал - они там и Настенькина, и Тишкина.
Усмехнулся.
— Ну что, дед... Видал? — постоял, потом добавил, — Учусь... — и пошёл дальше.

Старо-трактовая улица тянулась впереди. За огородами шумел вековой сосновый бор. Где-то хлопнула калитка. Послышался детский смех. Кто-то окликнул соседа. Жизнь продолжалась.

Николай хмыкнул и задумался... Выходит, что человек весь свой век должен учиться. Он уходит из жизни не тогда, когда его опускают в землю, не тогда, когда зарастает могила и даже не тогда, когда перестают произносить его имя. По-настоящему человек исчезает лишь тогда, когда исчезает из мира добро, которое он когда-то в него принёс. А если кто-нибудь продолжает это добро, пусть совсем немного, пусть словом, одним участливым взглядом, одним простым человеческим поступком, - значит, что-то от ушедшего всё ещё живёт среди людей.

Тишка всю жизнь собирал Господа в своей душе, по капельке, добрым словом, состраданием и заботой. И, может быть, потому его маленькая, иссохшая от времени человеческая оболочка не могла вместить всего накопленного света. Он раздавал его людям, не задумываясь, не требуя благодарности. И теперь, когда самого старика не стало, этот свет остался, в Николае, в Петровне, в Марье, в детях, помнивших его свистульки. Во всех, кому он когда-то помог. Только теперь селяне начали понимать, что за человек ходил рядом с ними столько лет.

А Николай шёл по улице. Рядом семенил Дружок. Солнце поднималось всё выше. День обещал быть тёплым. И где-то там, за соснами, невидимый среди дневного света, словно продолжал звучать знакомый стариковский голос: «Зри, Колян... Не просто гляди. Зри...».

Николай остановился. Посмотрел вокруг. На дома, на деревья, на людей, на собаку, преданно заглядывавшую ему в лицо.

И тихо ответил:
— Зрю, Тишка, теперь зрю...

Последние хлопоты (вместо послесловия)

Тишка возвращался домой медленно, будто впервые видел знакомую улицу. Останавливался у старых заборов, оглядывал соседские дома, деревья, тропинки. Всё здесь было ему родным, всё хранило память о прожитых годах. У калитки задержался, погладил ладонью потемневшую перекладину.

— Ну, бывайте... — тихонько проговорил он, неведомо к кому обращаясь. Вошёл во двор и осторожно прикрыл за собой калитку.

В «хатыне» было прохладно и тихо. Тишка снял шапчонку, положил на себя кресное знамение, поклонился иконам. Потом повесил её на гвоздь, огляделся.

— Ну что, братцы, пожили мы с вами... — обратился он к старым вещам и засучил рукава. Работы предстояло немало. Выгреб золу из печи, вычистил поддувало, сложил оставшиеся дрова, вымыл посуду, протёр полки, стол, оконные рамы. Потом принёс воды и принялся тщательно мыть полы, вычищая каждую щёлочку. Сил было немного, приходилось часто отдыхать, но Тишка не торопился.

— Чтоб чистенько, — приговаривал он, — Неча людям после мене грязь выгребать.

Затем перебрал свои пожитки. Хорошую одежду сложил отдельно, инструменты уложил в деревянный ящик. Старый топор долго держал в руках, поглаживая потемневшее топорище. — Послужил ты мне, дружок. И ишшо кому послужишь. Ненужные бумаги, обрывки записей и пожелтевшие квитанции вынес во двор и сжёг в железной бочке. Глядя, как огонь пожирает следы давно забытых хлопот, покачал головой:

— Ишь скоко суеты было... А теперича и надобности в ней никакой.

Среди бумаг попалась маленькая записка, написанная рукой покойной жены: «Тиша, поешь. Не забудь. Я скоро». Старик долго смотрел на пожелтевший листок. Сколько лет прошло, а она всё обещала вернуться... Он осторожно разгладил бумагу, поднёс к губам.

— Эх, Марьюшка, моя хорошая... — прошептал он и спрятал записку за пазуху. Её огню не отдал.

Вернувшись в дом, Тишка зажёг лампу и сел перед старой фотографией жены. Вглядывался в молодое лицо, вспоминал её смех, тёплые руки, утренние хлопоты, нехитрые семейные радости. Вспоминал и ссоры, обиды, слова, сказанные сгоряча.

— Прости мене, Марьюшка, коли чего не так было. Не всё я умел, не всё понимал... — он помолчал и вдруг улыбнулся, — Да и ты, чай, не завсегда ангелом была. Помнишь, как со скалкой за мной гонялась? — Тишка тихонько засмеялся, потом погладил пальцем край фотографии, — Долго ты меня ждала, поди...

Придвинул чистый лист бумаги и написал: «Колян друже мой», - задумался. Перед глазами возник Николай - угрюмый, большой, волевой, с нахмуренными бровями и добрым сердцем, которое тот так старательно прятал. Сколько они пересидели рядом, сколько переговорили, а сколько перемолчали! Тишка вспомнил их первую встречу, споры, шутки, долгие вечера. Хотелось сказать другу многое, да не привык он изливать душу на бумаге. Писал медленно, останавливался, зачёркивал слова. Просил не убиваться, жить, помогать людям, не проходить мимо чужого горя. Закончив, перечитал письмо и усмехнулся:

— Ну вот, Колян... Теперича уж сам разбирайся.
Сложил листок и положил на стол под деревянную солонку.
В пристройке стоял гроб, который Тишка сколотил ещё несколько лет назад. Тогда соседи, кто видел посмеивались над его затеей, а он отшучивался:

— Дак чего? В хозяйстве вещь нужная. Есть не просит, пущай стоит. Теперь пришло время. Старик погладил доски, в некоторых местах посерели, подёрнутые временем. Проверил крепость его, осторожно перенёс гроб в светлицу. Долго переводил дыхание, присев на лавку. Затем выстелил дно чистым полотном, положил небольшую подушечку, разгладил каждую складку. Отступил, посмотрел.

— Вот и ладно..., по чести...

Окончив хлопоты, Тишка сел у окна. За стеклом сгущалась ночь. Ветер тихонько постукивал веткой рябины по раме. Старик сидел неподвижно, сложив на коленях натруженные руки. Впервые за долгий день ему некуда было спешить. Всё сделано, всё прибрано, всё приготовлено. И от этой законченности стало необыкновенно тихо на душе. Только мысли не давали покоя. Они возвращали его в далёкое детство, в родительский дом, к матери, сидевшей возле печи, к суровому, немногословному отцу, к братьям, друзьям, давно ушедшим из жизни.

Вспомнилась зимняя ночь. Он, маленький Тиша, лежал на печи, а за окном бушевала метель.
— Мам, а мы не пропадём? — испуганно спросил он. Мать подошла, поправила одеяло.
— Чего нам пропадать-то? Ты спи, сынок. Я тута.
И он уснул, потому что мать была рядом. Теперь, спустя столько лет, Тишка вдруг услышал её голос так ясно, будто она только что произнесла эти слова.
— Мамка... — прошептал он и удивился, как легко старик снова может сделаться маленьким мальчишкой.

Он вспоминал людей, которых любил, и тех, кого обидел. Вспоминал давние обиды, которые когда-то казались непростительными, а теперь потеряли всякий смысл. Сколько ненужного человек таскает за собой! Сколько сил тратит на пустую гордость, на ссоры, на желание доказать свою правоту! А в конце остаётся только одно сожаление: мало любил, мало жалел, редко говорил доброе слово.

— Господи, прости их всех, — прошептал Тишка.
Помолчал и добавил:
— И мене прости, Господи - за всё, чего не сумел доглядеть, чего не понял, кого недолюбил...

Ближе к полуночи он тщательно вымылся, причесал редкие седые волосы, надел чистую белую рубаху. Посмотрел в старенькое зеркало.

— Ишь ты, Тихон, совсем усох старый пень... — усмехнулся он. Потом подошёл к фотографии жены, поцеловал её.
— Ну, Марьюшка, коли свидимся, не серчай, что задержался. Взял записку её, перечитал и положил назад себе за пазуху.

Перед гробом Тишка остановился, перекрестился. Хотел прочесть молитву, но привычные слова вдруг позабылись. Он долго стоял, опустив голову, а потом тихо произнёс:
— Прими мене, Господи. Коли можно, поласковей там с моими... Заждались, поди.
Помолчал, словно прислушиваясь, не ответит ли кто. Потом провёл ладонью по гладкому краю гроба. Осторожно улёгся, поправил подушку, расправил рубаху, сложил руки на груди. Дерево чуть слышно скрипнуло. Тишка оглядел чистую светлицу. Лампа ещё горела, освещая стол, письмо Николаю, фотографию Марьюшки.
— Вот ведь, свет-то оставил... — он хотел подняться, но сил уже не было. — Ну и пущай. Колян погасит.

И от этой простой мысли ему сделалось немного спокойнее: «Колян придёт. Всё увидит. Всё поймёт. Только вот каково ему будет. Но ничего пущай, мужик он сильный. Послужит людям...».

... Смерть не пришла сразу. Тишка долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к неровному дыханию. Тело тяжелело, холодели руки. И вдруг ему стало страшно. Не самой смерти, а неизвестности. Что там, за последним порогом? Увидит ли он тех, по кому тосковал столько лет? А коли не увидит? Он всю жизнь утешал других, говорил о Божьей милости, а теперь сам оказался перед тем, чего не мог ни понять, ни представить.

— Ишь ты, — едва слышно прошептал он. — А я-то думал, не забоюсь...
Попробовал перекреститься, но рука едва поднялась. Так и осталась лежать на груди.

Вспомнилось, как в детстве отец вёл его ночью через лес. Маленький Тиша ничего не видел и крепко держался за отцовскую руку. Под ногами хрустели сухие ветки, где-то в темноте ухала птица, а впереди не было видно даже тропинки.
— Батя, а ты дорогу видишь?
— Вижу.
— А я нет.
— Дак тебе и не надобно. Ты за мной иди.
И маленький Тиша шёл, спотыкался, боялся, но руки не отпускал. Отец был рядом, и этого хватало.

Старик закрыл глаза. Ему вдруг стало легче. Не всё человеку дано знать наперёд. Надо идти за Господом, он знает, как надобно вести, надобно верить тому, кто ведёт.

— Вот и веди мене, Господи, — прошептал Тишка, — Сам-то я дороги не вижу...

Перед ним проходила вся жизнь. Мать, отец, Марьюшка, дети, друзья, соседи. Он вспоминал не большие события, а пустяки: запах свежего хлеба, детский смех во дворе, тёплую ладонь жены, вечерние разговоры у калитки. Вспоминал людей, которым помогал, и тех, кто помогал ему. Вспомнились и те, перед кем остался виноват. Кому не успел сказать доброго слова, кого обидел по глупости, перед кем так и не повинился. Теперь уже ничего нельзя было исправить. Только испросить прощения - тихо, про себя, надеясь, что услышат.

Самое дорогое из прожитого нельзя было ни сложить в сундук, ни оставить в наследство. Оно жило в чужих сердцах, в чьей-то благодарности, в облегчённом вздохе, в улыбке человека, которому стало немного легче. Вся «жисть» пробежала перед глазами, вся полнёханькая. И хорошего в ней было много, и горького немало. Ничего уже не вычеркнешь. Да и не хотелось. Всё это была его жизнь, одна-единственная, какая уж досталась.

Последним в мыслях пришёл Николай. Тишка представил, как тот утром откроет калитку, войдёт в дом, окликнет его и остановится на пороге. Как будет смотреть, не веря глазам. Как подойдёт ближе, тронет за плечо и, может, даже рассердится: «Ты чего, дед? А ну, вставай!»
И не дождётся ответа.

Старик почувствовал острую жалость к другу.
— Ох, Колян... Как же ты енто перенесёшь? — прошептал он.
Знал ведь, сколько горя уже досталось Николаю, как тяжело тот переживал каждую потерю. Захотелось ещё раз посидеть рядом, пошутить, сказать что-нибудь утешительное. Поспорить о пустяках, услышать его недовольное: «Опять ты, дед, за своё!» Да хоть бы просто помолчать вместе, как они умели. Но времени больше не оставалось. «Ты уж прости мене, друже, — подумал Тишка, — И не оставайся один, слышишь? Не оставайся...»

Он хотел было ещё что-то добавить, но мысль оборвалась.
За окном начинало светлеть. Дыхание становилось всё тише. Тишке почудилось, будто рядом кто-то есть. Он не видел никого, но одиночество исчезло. И снова, словно из далёкого детства, донёсся материнский голос: «Ты спи, сынок. Я тута».

Тот самый голос, который он помнил всю жизнь. И странно было старику, прожившему столько лет, вдруг почувствовать себя маленьким мальчишкой, которому больше не нужно быть сильным, терпеливым, взрослым. Можно просто закрыть глаза, потому что мама рядом.

Потом вспомнилась Марьюшкина записка: «Я скоро».
Сколько лет прошло с той поры... А он всё хранил эти два слова, словно она написала их только вчера. И старик подумал с тихой радостью: «Ну вот... И я скоро».

Последним усилием он шевельнул губами. Ему хотелось ещё сказать Николаю многое: чтобы жил, любил, не черствел душой, чтобы за людскими лицами умел разглядеть человеческую боль. Чтобы не боялся снова привязаться к кому-нибудь, даже если жизнь уже не раз отнимала у него дорогих людей. Чтобы помнил: пока сердце способно жалеть другого, человек ещё живёт по-настоящему.

Но все слова сошлись в одно, самое главное, которое он так часто повторял другу:
— Зри, Колян... Зри... — и затих.

Сознание померкло...
Всё сгустилось, всё куда-то провалилось, словно опрокинулось в другую реальность. Исчезло ощущение собственного тела, исчезла тяжесть прожитых лет. Не стало ни боли, ни холода, ни той мучительной слабости, что последние дни не отпускала его. Исчезло даже время. Он не мог понять, сколько прошло - мгновение или целая вечность.

А там, за пеленою сгущённой энергии, показалось большое светлое пятно. Оно увеличивалось и приближалось, но не ослепляло. Свет был повсюду, и всё же нельзя было сказать, откуда он исходил. Он не падал на предметы, не отбрасывал теней, не имел ни восхода, ни заката. Казалось, он существовал сам по себе, проникая во всё, что было вокруг.

Это был свет несиянный. Не солнечный, не лунный, не похожий ни на один земной свет. В нём не было ни жара, ни холодного блеска. Он словно не освещал, а открывал. И то, что прежде оставалось скрытым, становилось видимым без всякого усилия. Ни страха, ни тревоги уже не было.

Вдали показались фигуры.
Сначала они были нечёткими, словно из энергетических сгустков, едва различимых в этой удивительной светлой глубине. Они приближались, и постепенно из бесформенного свечения начали проступать знакомые очертания.
Его встречали!..

Первой он узнал мать. Не сразу по лицу - по тому, как она стояла, чуть склонив голову набок, будто всматривалась в него издалека. Он знал - это была она!.. Так она встречала его в детстве, когда он возвращался домой позднее обещанного. Потом проступили её черты, такие родные, что у Тишки дрогнуло всё внутри.
— Мамка?.. — вырвалось у него.
Она улыбнулась... И он с болью осознал, как долго не видел этой улыбки. Рядом стоял отец. Он точно знал, что это был отец, хотя не все черты были его, здесь он излучал особый свет, те же суровые черты, тот же прямой взгляд, крепкие плечи, но удивительно - он улыбался. Не сдержанно, как бывало при жизни, а открыто, спокойно, словно больше не осталось ничего, что заставляло бы его хмуриться. Тишка хотел сказать ему, что помнит ту ночную дорогу через лес. Что и сейчас шёл, не видя пути. Но отец только протянул руку. И этого оказалось достаточно.

Рядом с ними стояла его Марьюшка.
Она была такой, какой он помнил её в самые счастливые годы. Не было в её лице ни следов болезни, ни той усталости, что легла на неё перед уходом. Она смотрела на него с тихой, чуть виноватой улыбкой, будто и вправду задержалась где-то ненадолго, а теперь наконец дождалась.
— Марьюшка... — позвал он.

Она стояла перед ним. И всё, что он столько лет собирался ей сказать, оказалось ненужным. Ещё рядом стояли два сына. Он узнал их сразу. Не нужно было ни всматриваться, ни вспоминать. Сердце узнало раньше глаз. Они были здесь, живые в этом нездешнем мире, и смотрели на него так, будто никакой разлуки не было.

И...
Тишка не сразу решился взглянуть дальше. Чуть поодаль стояла маленькая фигурка, вся сияющая светом нездешним, светлее других - его дочь. Та маленькая, которая ушла из жизни подростком. От неё шёл свет неземной, такой, что заставил на мгновение зажмуриться. Но не от яркости его - от чего-то другого, чему он не смог бы найти названия.

Он открыл глаза, так ему показалось, хотя они были уже другими – духовными что ли... Дочь стояла перед ним совсем юная. Такой и осталась в его памяти - с тоненькими плечами, знакомым наклоном головы и той улыбкой, которую он столько лет боялся забыть. Сколько раз за прожитые годы ему снилось, что она возвращается! Он слышал её шаги, видел, как открывается дверь, хотел окликнуть - и просыпался. А потом долго лежал в темноте, боясь пошевелиться, чтобы хоть на мгновение удержать сон. Теперь она была здесь, не сон, не воспоминание.
И смотрела на него.
— Доченька... — только и смог произнести Тишка.

Он хотел подойти, но ноги словно перестали слушаться. Столько лет он носил в себе эту боль, привык к ней, как привыкают к старой ране, которая ноет перед непогодой. Он уже и не помнил себя без неё. А теперь боль исчезла.
И от этого было так непривычно, что он растерялся.

— Прости мене, доченька... — прошептал он, — Не уберёг...

Она ничего не ответила. Только подошла ближе. И протянула к нему руки. Тишка опустился перед ними на колени. Это был уже не Тишка, тот смиренный перед жизнью дед, не Тишка смертный, того где-то он оставил, а вечный кто-то. Этот кто-то предстал перед матерью, отцом, Марьюшкой, сыновьями, перед своей маленькой дочерью. Не от страха, не от преклонения - просто не осталось сил стоять перед таким счастьем.

Он плакал и слёз не было...
Он чувствовал, как с него уходит всё, что годами лежало тяжестью на душе: невысказанные слова, давние обиды, сожаления, вина перед теми, кого не сумел уберечь. Ничего этого уже нельзя было изменить. Но здесь его не укоряли. Его ждали. И приняли таким, каким он пришёл. Дочь обняла его первой, здесь она была как будто старшей. Жестом, взглядом давала понять, что кому делать, здесь она была давно... И в этом объятии было что-то от той давней земной жизни, когда он поднимал её маленькую на руки, а она обхватывала его шею и смеялась, прижимаясь щекой к его щеке.

Он хотел спросить, хорошо ли ей здесь. Не было ли страшно одной, не плакала ли она, когда уходила. Она посмотрела ему в глаза. И он понял, что спрашивать больше не о чем.
Потом подошла Марьюшка. Он почувствовал её ладонь в своей - ту самую, тёплую, знакомую до последней морщинки. Мать коснулась его плеча. Отец стоял рядом. Сыновья улыбались.

Тишка оглядел их всех, словно боялся кого-нибудь упустить.
— Господи... — выдохнул он, — Дак вы ж все тута...
И впервые за долгие годы ему не нужно было никого ждать. Скоро его окружили и повели дальше, туда, где всё сияло всеми цветами радуги - что-то Вечное и уже Неземное...

Но и радуга эта была не такой, какую он видел после дождя над родным посёлком. Цвета не сменяли друг друга, не имели границ, не растворялись в воздухе. Они словно жили, перетекали один в другой, и каждый был наполнен тихим, непостижимым смыслом. Всё вокруг дышало покоем, которого на земле он никогда не знал.

А впереди открывалось нечто ещё более светлое. Он не видел ни ворот, ни дороги, ни того, кто мог бы указать путь. Но почему-то знал, что идёт правильно. И снова вспомнил отцовские слова: «Дак тебе и не надобно. Ты за мной иди».

Он крепче сжал Марьюшкину руку, но жима не получилось в привычном смысле, однако он мог точно сказать, что это была её рука и назвать все складочки на её ладони.
И пошёл...

Утро вступало в свои права. За окном просыпался посёлок, скрипели калитки, дымили печные трубы, начинался обычный день. Кто-то торопился по делам, кто-то растапливал печь, кто-то уже вышел во двор и, поёживаясь от утренней прохлады, поглядывал на небо.
Никто ещё не знал, что Тишки больше нет.
А в маленькой, тщательно прибранной «хатыне» лежал Тишка - в белой рубахе, со сложенными на груди руками. Лицо его было спокойно, светло, словно он наконец отдохнул после долгой дороги.
На столе стояла фотография Марьюшки, а под деревянной солонкой - письмо Николаю.
Всё было чисто, всё прибрано, всё приготовлено.
Лампа продолжала гореть. Её слабый свет уже почти терялся в утреннем сиянии, проникавшем сквозь окно. Тишка так и не сумел её погасить.
Только старая Тишкина шапчонка по-прежнему висела на гвозде возле двери, словно хозяин вот-вот наденет её и отправится на встречу с селянами, на встречу с другом.