Избранница. Наваждение 19
— Ну а чтобы не быть голословным — вот, — тем временем, протянул он ей ещё одну картонку, а она взглянула на неё так, будто он предлагал ей выбор: или верёвка на шею, или флакончик с ядом.
— Что это?
— Мой адрес. Личный-личный. И живу я там один. Вот прям один-одинёшенек. И я реально в самом активном поиске… Да ладно вам, Аликс, — чуть слышно усмехнулся он, видя, что брать её она не спешила. — Прекратите уже. Не ломайтесь. Просто приезжайте. Тупо в гости. Вечерочком. Часам к восьми. С вас — вы сами, с меня — кофеёк и плюшки. И, разумеется, никакой бани.
Он глубоко-глубоко затянулся своей сигаретой. Даже прикрыл глаза на секунду — будто давая ей время осознать весь масштаб сказанного…
А потом вновь лениво глянул на неё.
— М?
— Кофеёк, значит. И плюшки.
— Ну да.
— А как же… ваш любимый старина Джек? И… The Doors, к примеру, — уставилась на него и она. — На пластинке. Виниловой.
— Ба, — усмехнулся он глухо, — так вы реально хотите, чтобы я сразу с козырей зашёл, что ли?
Она с силой сжала зубы — он уже просто прикалывался над ней. И это было… досадно.
— Или… вы и сами реально чего покрепче Гиннесса любите?
Просто отвратительно.
Но она ещё раз изо всех сил приказала себе не пылить. Даже чувствуя себя самой жирной и неуклюжей на свете коровой на льду и понимая — ему самому всё было ни по чём. По крайней мере, вёл он себя именно так.
— Коньячок, — процедила она сквозь нервы. — От него голова не болит на утро.
— Так и это ж — просто прекрасно. Ну а так как я, Аликс, прекрасно понимаю, что вы меня ещё и чисто как мужика боитесь, то напоминаю: я к вам и пальцем не прикоснусь, — почти мурлыкал он с этой же тёплой нежностью в голосе дальше, однако на лице его неожиданно появилась гримаса раздражения.
Она же молча смотрела на это представление. Во все глаза. Просто потому что всё это было настолько же притягательно, насколько и нервирующе.
— Даже не думайте, — наконец, очень тихо, почти обречённо сказала она.
— Ну, — вздохнул и он, — я и это, к сожалению, знаю, вот поэтому, незамужненькая вы моя, я к вам и не лезу.
И она даже ощутила, как её лицо скривила примерно так же нервическая ухмылка: а вот ещё один прелестный пассаж чисто мужского представления.
— Но круги сдуру всё же нарезаю, да, — и он даже рассмеялся мягко!
Она же сощурилась. Точно: ещё одна методично неторопливая, но непреклонная попытка видного, опытного и уверенного в своей правде самца подчинить себе очередную безмозглую самку. Причём, самку давно выбранную, просто до сего момента для него недоступную...
— Не замечала.
— А я что, совсем уж дурак, по-вашему, да?
И она едва сдержала очередной полуистерический хмык, ибо каждое его слово лишь подтверждало: а может, и не совсем недоступную. Ведь, судя по его безбашенности и ловко подвешенному языку, за всё это время он действительно давно бы смог найти повод не только поработать, но и просто затусить с ней вместе. А раз сам он до сих пор не сделал даже этого, то картина получалась совсем неутешительная: даже если просто не трогать её — это был его собственный выбор, то основная её проблема была очевидна: это она сама была настолько самоуверенна, что и по сей момент находилась рядом с ним и столь неадекватно и радикально реагировала на все его непристойные слова и действия.
А, может, и попросту безрассудна — ведь знали-то они друг друга всего ничего, а она уже знала: не будь этого лысого на заднем, то она и сама раздвинула бы перед ним ноги. Просто чтобы испытать уже от всей этой безнадёжно прекрасной ситуации самый настоящий кайф — ну дура, нет?
Ну или же просто закрыть этот нелепый гештальт, разросшийся до космических размеров, — раз уже всё предопределено.
— Вы-то? — хмыкнула она с горечью. — Даже не пахнет.
— Вот видите, — тряхнул он головой с очередной усмешкой. — Это ж только по легенде со мной лучше не иметь дел, а в реале я обычно быстро всё всекаю. Но. Где-то там… В тумане…
Но он не договорил. Замолчал. В его глазах тоже появилась какая-то отстранённость.
Даже ей самой вдруг показалось, что на самом деле он говорил совсем не о банях и не о желаниях, а о какой-то… границе.
Да, он явно что-то скрывал. Не из-за её болезни или прочих контрактов.
Из-за самого себя — и вот это, скорей всего, и был ответ на вопрос: а почему?..
— Ещё как нарезаю, короче, — скривила его губы ещё одна непонятная улыбка. — Ну и ночами толком не сплю, потому что только и думаю, где вы там и с кем вы.
— О том, где я... Но.., — она сама впилась в него взглядом. — Вы???
— Во-от. Ибо толку-то? — усмехнулся он мягко опять, однако даже ему потребовалось целых пять секунд, чтобы, опустив голову, в мелочах изучить её реакцию, и только после этого улыбка вновь появилась на его лице.
Именно эта улыбка и напомнила ей ещё раз — этот мужик действительно настолько привык к чувству власти над такими безмозглыми ланями, как она, что теперь одно его присутствие напоминало ей присутствие... по меньшей мере, божества какого-то, но никак не человека...
— Ага. Одни лишь нервы, вот и всё. А ведь мужик, Аликс, — создание, в общем-то, нежное.
Сначала она снова просто замерла…
А потом перед глазами почему-то взяла и пронеслась вся эта жуткая бухгалтерия из бывших, холодильников, алиментов и всего этого прекрасного аттракциона под названием «ты сильная, ты справишься, а мы пока посидим у тебя на шее»…
Она в досаде тряхнула волосами — только этого не хватало!
Но шлёпнуть по носу и его — чем не развлечение? Хотя бы такое.
— А. Стало быть, — уставилась она на него ещё пытливее, — и вы — тоже?
— Конечно.
— А-а... Но тогда получается, что вы… и сами с удовольствием разместились бы на моей шее?
А тот лишь глухо рассмеялся.
— Я? Да на этой вот вашей тоненькой лебединой шейке?
— Ну, — задумалась она снова, и, в общем-то, не напрасно: этот гигант — с плечами как у шкафа и голосом глубиной метра в два — и правда мало вязался в её голове со всеми этими милыми, но так некстати возникшими мужскими шалостями: «ты же сильная», «у тебя лучше получается», «ну ты пока помоги мне, а я тебе — потом. Обязательно».
Разумеется, это «обязательно» чаще всего не наступало. Зато она очень хорошо изучила, как это бывает вообще: сначала он просил совсем немного — подхватить, выручить, оплатить, решить один крошечный вопрос. Потом оказывалось, что у него временные сложности, тонкая душевная организация, неудачный период, творческий кризис или…
Да, к примеру, у её бывшего мужа Алекса была просто удивительная способность смотреть на неё так, будто именно она была виновата, что у него никогда не было ни денег, ни сил, ни желания шевелиться.
И вот — она тащила теперь и своего сына, и своего бывшего, и свою бывшую свекровь — заодно. Не потому что очень уж хотела. Потому что иначе всё рухнет ей же на голову — и, разумеется, каждый раз выслушивала, как они называли её холодной, жёсткой, карьеристкой, разрушившей их семейную идиллию.
Будто не они сами годами приучали её быть той, которая не имеет права расслабиться.
— Почему б и нет? — обречённо пожала она плечами, тот рассмеялся ещё глуше.
— О Боги, Аликс. Я ж неприподъёмный, ну. Я и вас, блин, сломаю, и себе всё к чёрту отобью. А мне оно надо?
— Ну, — помедлила она опять, вдруг поймав себя на почти постыдном облегчении: вот этот, похоже, точно ничего не собирался просить у неё. Ни денег, ни связей, ни услуг, ни спасения.
Только легче от этого нисколько не стало, потому что теперь уже она сама была достаточно взрослой, чтобы понимать: мужчина, который ничего у тебя просить не собирается, может хотеть от тебя куда более страшного: тебя саму. Целиком. А вот ты сама…
Да, бабло ты умеешь отдавать. А вот себя — не очень.
— Аликс, милая, — вновь повёл он своим могучим плечом, — ну серьёзно. Сами-то мозги включите уже: мне ли сидеть на бабской шее?
— Нет.
— Вот, — аж сморщил он нос. — А на вас у меня... вообще другие планы, короче, — хмыкнул он вдогонку, и она всё-таки сжалась — едва заметно, почти зло на себя.
— Какие?
Он посмотрел на неё внимательнее. Потом сощурился, будто метку увидел, но ухмылка с лица не сошла, просто стала тише.
— Пока — общаться. Нормально. Без ваших попыток опять утащить всё в одну каску и без моих дебильных фокусов.
А она уже тупо молчала. И не потому, что испугалась. Хотя страх тоже был, и жуткий…
Он же смотрел прямо на неё.
—Ну а по факту: мне нужна жена.
Ага.
Однако и эта фраза была произнесена с такой простотой и лёгкостью, словно он и в самом деле говорил о каких-то само собой разумеющихся вещах: мол, солнце светит, а вода мокрая. И от этого, черт её возьми, становилось... чертовски обидно! Ведь…
Да! Ведь сама бы она никогда так не смогла! Просто понимала: этот большой мужик и в самом деле раз за разом делал шаги, которые уже нельзя было отмотать назад.
— Очень романтично, — буркнула она по-злому, но и это его не впечатлило.
— А я и не романтик. Я механик, и вся моя романтика — это когда ничего не врёт, не люфтит и не отваливается на ходу… Или вы тоже считаете, что я стоп-сигналы не вижу?
— Да всё вы видите.
— Вижу, да. А тут… Ага, будто проводку коротит, поэтому… Слушайте, — и он резко, со смешком выдохнул свой дурацкий пахучий дымок, — ну давайте тогда совсем по-чесноку. Я в вас влюблён и давно — это первое. И второе — вы, кажись, и сами ко мне уже неровно дышите. Поэтому… Ну давайте я вам пока просто покажу, как звучит моя гитара, когда вы не пытаетесь запихнуть её в прокрустово ложе своего стерильного микса. А вы... Ага. Сами уж решите — резать меня или жечь.., — и он тут же внезапно рассмеялся, заставив её опять внутренне ощетиниться. — Хотя нет. Хрен там валялся. Потому что даже просто резать вы меня уже не сможете.
Она качнула головой — его уверенность была почти невыносима.
— Слушайте, а ведь вы.., — сощурилась она тоже, — и сами режете меня без ножа.
— А, — усмехнулся он ещё мрачнее и глуше, но его глаза стали серьёзными до боли: никакой уже привычной ей бравады, никаких ухмылок, никакого «круче меня только яйца»…
А потом он тихо произнёс:
— Надо же. Я и не думал, что вам будет так страшно… Но всё слишком уж кучно попёрло, да?
Что ж, в нём и в самом деле было что-то… первобытно уверенное. Совсем как у зверя.
А ещё…
Действительно: а как он вообще умудрялся так наскоро переключаться? Ведь этот разгон — буквально с секунды на секунду — буквально сводил её с ума: то он сыпал историями про трансов с формами, то бредил про этно-техно-рейвы с цифровыми духами, то внезапно становился серьёзным и говорил про семью…
Всё это было не только чертовски странно, но и… столь же чертовски интересно!..
«Пхах… Да нравится он тебе просто. До боли в матке. Даже если чисто логически всё это — абсолютная ерунда».
— Да, — буркнула она, когда вновь поняла, что тишина затянулась. — Потому что я совершенно не готова к тому уровню серьёзности, о котором вы говорите. И в то же время я очень хочу ответить вам «да». И эта… так скажем, амбивалентность меня жутко бесит.
Его глаза мягко сузились, когда и он выслушал её собственный — абсолютно честный и искренний! — монолог. Ей же снова было не по себе: он и правда сидел выражением лица человека, которому действительно важно каждое её слово...
— Понял, — со странной теплотой в голосе хмуро буркнул он, даже кивнул чуть заметно. Совсем как солдат на приказе: «Есть».
Странно?..
Очень.
Однако всё так и было: пространство между ними теперь стало не просто напряжённым. Оно стало... хрупким. Будто стеклянным: если тронуть резко — разобьётся. И тоже — с концами.
— В любом случае, это, — кивнул он на визитку, — есть адрес автосервиса, где я работаю. Ну и живу, соответственно.
А она прямо-таки чувствовала, с каким трудом и скрипом проворачивались шестрёнки её перегруженного мозга.
— Вы живёте прямо на… рабочей зоне? — вопрос опять вылетел быстрее, чем она думала, а его самого даже это не смутило.
— Над.
— Что?..
— Я живу над рабочей зоной, — сказал он совершенно будничным тоном, а она почувствовала, что в очередной раз… зависла. Просто потому что рок-звезда с его прошлым жила в её голове либо в пентхаусе, либо на последнем шише без соли. Однако та рок-звезда, которая досталась ей сегодня, оказалась... неожиданно рабочей.
Она протянула руку и взяла визитку.
Потрогала её.
Грубый, плотный картон.
На ней был адрес и телефон. Автосервис.
А ещё ниже примостилась фамилия…
Она посмотрела на него.
Он тоже ждал. Спокойно. Не давил.
— А. Теперь ясно, кто вам вообще позволил это. Значит, вы — босс.
— Да. Я — босс. И из моей «серой зоны» мне видно… ну практически всё.
— Понятно. Но.., — пожала она плечами. — Это же всё равно шумно. И… запахи. И вообще — как-то… неуютно, ведь… Ну серьёзно, ведь гайковёрт в восемь утра — это… Это даже не будильник, а личное оскорбление… Или, — посмотрела она на него внимательно. — Не?
— Вот именно поэтому, — усмехнулся он, — я и живу там один. Но, — и на его лице появилась ещё более лукавая, чем обычно, улыбка, — так как я тут вроде как жених, блин, сижу, то добавлю: я совсем не бомж, не. У меня всё есть. Просто мне так удобно — никаких тебе бабских загонов. Только я, мои косяки и мой гребанный рабочий ритм. Всё.
— А, — буркнула она, понимая, что вот-вот взорвётся от всего этого напряжения и какой-то бешеной внутренней злости. Просто потому что всё так и было: он был… какой-то слишком простой и слишком сложный одновременно! И говорил он всё это так запросто и прямо!
Однако это уже нисколько не пудрило её мозги, ибо она всеми фибрами чувствовала: за каждым словом этого странного человека действительно разверзалась целая бездна, в которую с дикой силой тянуло и её саму.
Глупости?
Несомненно.
Но…
— Ага. Ещё скажите, что любая другая жизнь для вас — тюрьма. А там, среди моторов и машинного масла, вы по-настоящему свободны, — проворчала она, а он сначала просто улыбнулся, потом и вовсе тихо рассмеялся, разведя руками, а потом...
Она аж вздрогнула, когда узрела это: его взгляд вновь стал серьёзным и пристальным. И замерла, всем телом ощутив, что он наклонился к ней чуть ближе.
— Наоборот. Мой гребаный автосервис — это единственное место, где я и сам могу хоть что-то контролировать.
На секунду она вновь замерла — такого ответа на свой дурацкий сарказм она никак не ожидала! Зато теперь…
Да, она слышала его голос, видела его взгляд, но вот что ответить — нет, не знала.
И взгляда своего она тоже не отводила, потому что кожей вкуривала: если отведёт — это точно будет тотальный разгром. Просто потому что она не могла взять и согласиться с ним. Просто потому что всё так и было: её мир — это был совсем не его мир!..
Однако и вставить свои пять копеек она тоже больше не могла, потому что понимала: он прав, потому что и сам видел насквозь не только её саму, но и все те её иллюзии, которые она так старалась выпестовать.
А ведь, по сути, всё так и было, и было оно до оскомины просто: её жизнь — клетка. И весь этот контроль — это совсем не убежище сильного. Это — кокон слабого.
И раз уж он сам заговорил о контроле, то…
Да, видимо, его клетка была ничем не лучше, чем её. И даже вся эта его свобода, которую она чувствовала в нём всем своим нюхом...
— А, — буркнула она глухо снова. — Значит, по-авалерсовски, даже свобода — всего лишь ещё одна клетка.
Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло… что-то. Как будто она случайно наступила на больную точку, о которой он сам редко думал, а уж вслух-то и вовсе никогда не говорил.
И взгляда он опять не отвёл. Просто сидел — как глухая скала посреди бушующего шторма.
А потом он — наконец-то! — тихо сказал:
— Да.
И опять — очень запросто. Без гнева, без защиты. Просто как констатация факта…
— Но это моя клетка, — добавил он вдогонку, и прозвучало это… тоже как-то странно. Даже почти с гордостью.
И это опять здорово её напугало — уж не себя ли она опять узнала в этой… обречённой поступи?
Но он прав: пусть даже если её личная свобода и была самой убогой иллюзией в её жизни, но она была хотя бы её собственной. А свои иллюзии, даже самые убогие, разрушать, как обычно, страшно.
Однако сути дела это никак не изменяло: клетка. Как бы она ни изощрялась. И понимать это тоже было очень горько. Чисто по-человечески. И она, наверное, даже хотела бы сказать что-то умное!..
Но слов не находилось. Она лишь ещё раз внимательнее посмотрела на него и, вдруг осмелев, пожала плечами.
— И, наверное, у вас опять имеется какой-нибудь план? — спросила она тихо.
— В смысле.
— Ну… чтобы выбраться из этой клетки.
— А, — усмехнулся он. — Так вот же он — самый что ни есть. Просто приезжайте. В гости. Ну или… даже если просто машинка заболеет — тоже приезжайте, а я подлечу её. А то и вылечу. И кофеёчком угощу. С плюшками.
— Опять плюшки.
— Ну да. А что такого-то? У нас там рядом ещё и… Ага. Тёть Люся такая есть, — улыбнулся он странно. — Да-да. Есть. Верите, нет — пекарней заведует. И… О, — выдохнул он с каким-то вымученным придыханием, словно и сам задолбался уже её слушать. — Если бы вы только знали, какие балдёжные плюшки она печёт. М-м, ну просто пальчики оближешь.
Она хмыкнула, но он же не улыбнулся, только чуть дёрнул уголком рта, будто кто-то нажал не ту кнопку на пульте.
— Ну… — собралась она с духом опять. — Я, наверное, сейчас опять какую-то фигню спрошу, но… Вы, значит, всех так спасаете, да?
— Как?
— Плюшками.
— Неа, — буркнул он. — Боже упаси от этого неблагодарного дела. Да и… Плюшками же по факту спасают тех, кто сам не понял, что тонет. А вы поняли. Так что это уже не-спасение, это сервис. Диагностика, ремонт, кофе. Без скрытых платежей. Всё как я люблю, в общем.
— А тёть Люся?
— А тёть Люся — это просто отдельный вид биологического оружия, — он на секунду даже смягчился, и теперь это стало особенно заметно: эта обманчивая мягкость на его лице и правда смотрелась как чужая запчасть: подходит, но видно, что не родная. — Ага. Она порой может так на тебя посмотреть, что ты сразу понимаешь: ты и недоедаешь, и недосыпаешь, и вообще, паразит, живёшь неправильно. А мамка тебя и покормит, и леща животворящего тебе отвесит. Идеальная, короче, женщина.
Он помолчал и добавил уже другим тоном, тише и жёстче:
— Так что вы хотя бы ради плюшек приезжайте, ну. Только уже с самого утреца. Пока они горячие ещё.
Он затушил сигарету, наконец посмотрел на неё без своей вечной ухмылки и добавил:
— И решать заранее ничего не придётся. Ни про меня, ни про себя. Просто... Кофе попьёте да машину покажете, если есть что показывать.
— А если нет?
— Тогда соврёте, что стучит подвеска, а я сделаю вид, что поверил.
И она почему-то улыбнулась. И уже по-настоящему.
Что было, конечно, крайне подозрительно. И правда: почти как исправный двигатель в машине, которую привезли «просто посмотреть», но…
Кажется, он и впрямь уже открыто валял дурака. Только не по-злому, а так… обаятельно, что ли, что...
Да, её взгляд буквально был прикован к его лицу. Он буквально впитывал каждое его движение, каждое его мимолётное эмоциональное проявление — и это было единственное, на что она теперь была способна.
А потом, и сама прямо-таки сгорая под его тяжёлым взглядом, обернулась и обратилась уже к их лысому «рефери»:
— Марс Леонидович, а вот теперь скажите вы: ваш извозчик всегда такой?
А тот хмурился и выглядел даже как-то слишком серьёзно.
— Не всегда. Обычно это действительно прошаренная скотина. Но сегодня с ним действительно что-то... не то.
— Ясно. А ещё скажите — он и правда не женат?
— Нет.
— А почему он не женат?
— Ну...
И она тут же съёжилась незаметно, узрев, как и сам Авалерсов вдруг сощурился, а в его глазах что-то вспыхнуло ещё больше. Он даже развёл руками!
— А ничего, что...
— А я и не с вами сейчас разговариваю, — оборвала она его, а тот развёл руками ещё шире, пробормотав что-то вроде: «Понял, не отсвечиваю», чем взбесил её ещё больше, но она изо всех сил старалась не пылить. — Ну?
— Ну, потому что он говорит, что не горит желанием влезать в длительно сомнительные мероприятия.
— Однако желанием влезть без очереди в большую бяку он всё же возгорелся.
— Совершенно верно. И это... Эй, дурик ты старый? Ты, конечно, извини, что я тут секреты твои трезвоню, но ты чё, реально влюбился???
Услыхав это, тот, кажется, даже вздрогнул и тоже быстрым взглядом глянул на Марса Леонидовича в зеркало заднего вида, но выражения его лица она понять не успела.
— Я??? — казалось было, что даже сам он был теперь ошарашен.
Но потом он опять тихо рассмеялся.
— Ну, конечно, да — я влюбился. А чё, это видно уже, да?
— Ага. Видно, б..,
Ох, этот Марс Леонидович ещё и выругался там невольно?.. Да, он явно выругался, а потом ещё и рассмеялся с грустным разочарованием.
— Ведёшь себя как… тетерев на току. Натурально.
— Ну вот, — Авалерсов тоже глухо усмехнулся. — Эй, Котяра лысый? Ну и зачем ты опять это сделал, а? Девушку мне только напугал опять. Зачем? Ну?
— Напугал???
— Напугал.
— Я???
— Ты.
И Марс Леонидович рассмеялся чуть громче…
— Да нет, братух. Вообще-то ты и сам неплохо с этим справляешься.
А она внезапно ощутила — ей всё это тоже окончательно надоело, ибо...
Да, что-то происходило. Что-то глубинное и непонятное, но вот что?..
А мужчины уже просто испепеляли друг друга взглядами, пока один нарочито спокойно не напомнил другому:
— А у нас тут дела вообще-то.
— А, ну да, ну да. Извините.
Надо же…
Однако одно было совершенно очевидно: их отношения были явно давние и явно доверительные. Возможно даже, что и впрямь родственные...
Зато сама она до сих пор никак не могла понять, подшучивали ли они или же были серьёзны, и, в полном недоумении выпрямившись на сидении, даже руки сложила на коленках — так ей было не по себе от того, что с ней сегодня творилось!
Правда, и оставлять всё это так, как оно было, она была не намерена, посему даже к этому делу она предпочла подойти точно так же, как и он, — то есть максимально конструктивно.
— О нет, — покачала она и головой. — Нет, нет, нет, мужчины. Вы разговор-то мне так позорно не сливайте, ведь, с одной стороны, я, конечно, очень хочу НЕ лезть не в своё дело, но, с другой, оно уже непосредственно касается меня, правильно же?
— Что вы имеете ввиду?
— То и имею — вопрос у меня теперь к вам есть. И самый такой... животрепещущий, — глухо добавила она и, демонстративно отключив свой рабочий телефон, бросила его в клатч.
Она отчётливо чувствовала: они заварили-таки кашу. Странную. Страшную! И не понимала: почему… Ну почему она позволяла всему этому происходить?..
Нет, не понимала.
— Даже так? Ну тогда валяйте — задавайте. Я готов, — и мужик гостеприимно развёл руками.
Надо же, какой он спокойный, вежливый и задумчивый.
И она сама — не знавшая, как побороть это своё внутреннее замешательство, то и дело пытавшееся вырваться из неё с такими же нервными смешками.
— Ну серьёзно, — нервически усмехнулась она, словно её что-то неожиданно развеселило ещё больше, а мужчина рядом вздрогнул, хмуро глядя на неё. — А покажите-ка мне ваш паспорт.
От неожиданности он тоже вроде как опешил, а потом на его лице вновь появилась улыбка, и была она поистине лучезарной!..
— О, — почти промурлыкал он, — да вы положение моё семейное наконец-то додумались посмотреть, что ли?
И треснуть его ей захотелось ещё больше!
Но она лишь буркнула:
— Да, — и уставилась на него во все глаза. — Ну правда. Покажите. Сама я, конечно, тоже та ещё сволочь, и вы, сдаётся мне, знаете обо мне намного больше, чем я могу представить. Да и люди вокруг меня тоже с крепкими нервами собрались. Но вот вы...
— А что со мной может быть не так?
— С вами всё может быть не так, ведь это же только на словах вы и сами — тот ещё овощ, а вот по факту?.. Нет, — сморщила она нос. — Уж настолько дрянью быть не хочется.
— Понял, — пожав плечами, сказал он. — Да ради бога, смотрите, — и он, уже совсем по-хозяйски потеснив её своим могучим плечом, полез в бардачок, а достав оттуда прозрачный файл с какими-то бумагами и уже вытаскивая из него паспорт, вдруг опять остановился и, задумчиво разглядывая её, пожал плечами.
— Или… надо всё?
И он протянул ей этой файл полностью! И она уже видела в нём какой-то бланк с пометкой «Не подлежит огласке»!..
— Ну а чтобы лишних интриг не разводить — тут банки, в основном. Немного по медицине. Ну и по налогам чуть-чуть. М?
Она вздрогнула. И не от бумаг, а от того, с какой лёгкостью он всё это делал!..
— Нет, — буркнула она глухо. — Только паспорт.
— Ну ладно, — пожал он плечами опять и, вытащив эту самую красную книжицу, протянул её ей. — И вообще. Говорю же, вам сегодня повезло даже в том, что всё это оказалось со мной.
Она вновь вспыхнула, конечно же, понимая, что вела себя сверхстранно! Однако все эти банальности были уже вне этого странного поля. Просто потому что...
Ну правда: ну вот же он — этот мужик. И не просто "ещё один" — с тошнотной маской ухажёра и с омерзительным бахвальством покорителя сердец, а именно такой, какой он был: задумчивый, с грубоватыми шуточками и фирменным прищуром вместо слов…
Так что смотреть она ничего не стала, зная, что просто бесится!
Он же вновь мягко хмыкнул.
— Да вы смотрите, смотрите... госпожа, блин, прокурорша, — усмехнулся он ещё мягче, за что ей захотелось придушить его ещё больше!..
Тем не менее, она максимально невозмутимо вернулась к своему занятному чтиву, но чувствовала — рот её аж пересох и челюсти свело от напряжения!..
Краем глаза она видела и то, как и сам мужик пристально следил за её реакциями и, небрежно подпирая голову рукой, немного хищно улыбался.
И лишь когда вышли все приличные паузы, он чуть наклонил голову в сторону и тихо спросил:
— Ну что? Всё в пределах нормы?
— Ну… — её взгляд всё ещё скользил по листам, то ли надеясь найти там что-то ещё более интересное, то ли просто пытаясь оттянуть момент ответа. — Судя по дате выдачи, всё и впрямь в пределах нормы, а уж учитывая то, что и семерых под лавкой у вас тоже нет...
Его пристальный взгляд вновь скользнул по её лицу, и на миг на губах мужчины опять мелькнула тонкая усмешка…
Что ж.
Кажется, она теперь и сама прекрасно понимала: она уже вся — по самую макушку! — была в ловушке той альтернативной реальности, которую он для неё столь играючи создал...
Да! Эта реальность и в самом деле была напрочь альтернативная, ведь вместо привычной ей реальности с её собственным цирком со всеми этими «талантами» и прочими банковскими счетами, в этой была пока — пока?!? — ещё незнакомая ей тётя Люся с её горячими плюшками, а вместо «слишком поздно что-то менять» ей сказали «просто приезжай в гости, а там по ходу разберёмся».
А что самое невероятное — она ведь уже примеряла мысленно эту дурацкую фату из фирменных тёть Люсиных занавесок!..
Ах ты ж ёлки-иголки! Вот же где хитрец, вот же где стервец!..
А, может, за этими бурными эмоциями она просто пыталась не думать о том, что он действительно задевал её больше, чем она хотела?..
Сам же мужчина, тем временем, медленно складывая сей документ назад в файл к остальным своим бумагам, так и бросал на неё внимательные взгляды, а она обречённо понимала: всё в ней сейчас — каждое движение, каждый жест, каждая жестикуляция — выдавало её с потрохами.
— Нет, Аликс, — тихо заговорил он снова. — Меня даже по молодости, дури и большой любви туда не затащили, а уж теперь-то если я на ком и женюсь, то только на вас.
Ну вот. Опять.
Кажется, даже воздух вокруг сжался. И даже не из-за ещё одного бредового признания! А просто потому что всё и самом деле со щелчком вставало на свои места — как в том самом треке, бесконечно шлифуемом мастерингом. В треке, который можно было бы довести до совершенства!..
Но только при условии, что она всё же смогла бы поймать за хвост то неуловимое, что так и металось в этом напряжённом воздухе.
Но она… не могла! Даже со всей своей феноменальной памятью! Оно просто рассыпалось — как сон, который вроде бы и помнишь, но только самые первые секунды после пробуждения, а потом...
О да, чем сильнее ты напрягаешь эту дурацкую память, чтобы вспомнить его, тем в более необозримые дали он уносится.
А сегодня её и саму вдруг начали разбирать по ноткам, не так ли?..
— Неужели?
— Конечно, — хмыкнул он с усмешкой. — Ибо сами подумайте: стал бы я открывать свою подноготную обычной своей… самочке, ну?
И она, поймав себя на том, что вновь мечется между «щас разорву этого психа на тряпки!» и «а что, если он и правда последний честный мужик во Вселенной?», опять почувствовала, что бледнеет.
Но ещё больше её бесила его нежная усмешка!..
Но, кажется, всё так и было: он и в самом деле видел и её растерянность, и её внутренние метания, и всё это явно доставляло ему какой-то особенный кайф!..
И при всём при этом он… не вмешивался, что ли. Просто с азартом подкидывал ей детали, а потом терпеливо ждал, пока она хоть как-то возьмёт себя в руки…
Адская игра. Токсичная!..
И безумно увлекательная, не так ли?..
— Самочке, значит.
— Ну да. Только это было вчера.
— В смысле.
— Ну да, ещё вчера я был согласен и на.., — но он опять поморщился, и стало понятно: опять скажет какую-нибудь гадость!..
Но она лишь медленно скользила по нему взглядом.
— Ну?
— Ну… на тупо самочку, короче.
Что ж,
Ушам своим она верила теперь очень мало. Просто невозмутимо смотрела на него. На его резкие скулы. На сигаретный дымок над головой — и понимала, что тихонько скукоживается в мелкую горошину.
— Серьёзно? Прямо самочку-самочку?
А он опять нисколько не смутился!
— Ага, — буркнул он, опять узрев её мрачный взгляд. — На неё самую.
Сама же она смотрела на него, смотрела...
— А знаете, господин Авалерсов? Вы и правда животное.
— Ну... Хорошо. Тогда девочку. И чтобы всё в ней было по феншую. То есть… Славяночка, фертильного возраста, без явных признаков апгрейда, стройная и... Да, чтобы блондиночка была обязательно. И разумеется, натуральная.
А она вдруг подумала: а что если риск, о котором он говорил, — это совсем не контракт со скрытыми пунктами? А что если настоящий риск — это сказать «да» человеку, которого боишься больше страха? Просто потому что он может разбить тебе сердце даже не изменой, а вот этой вот своей искренностью?..
Она всё ещё качала головой — но уже медленнее. Уже без злости даже, а почти… играя.
— Вы и правда режете меня без ножа.
— Так я вообще-то ничего такого особенного ещё и не сказал. А это? — повёл он своим могучим плечом снова. — Это ж просто проза жизни и... Это именно то, за что я могу заплатить. Понимаете? Тупо за-пла-тить. Кэшем.
А она опять замолкла.
— И… это ж я ещё по-божески, а то ведь.., — но он не договорил. Просто поморщился, а она вдруг почувствовала — она реально покраснела. И сильно. Наверное, даже пятнами пошла, но…
А ведь правда — этот мужик был, мать его, чёткий мужик! Ещё чётче, чем она думала! Просто алмаз неограненный какой-то!..
— Понимаю, но ушам своим не верю, что всё это слушаю.
— Ну… Да, вы меня слушаете. И очень внимательно. Только… сам бы я не хотел больше ударяться в подробности совсем уж дебильной мужской логики.
— И почему? У вас хорошо получается.
— Ну… А зачем?
— В смысле.
— Ну да. Зачем? Ведь теперь она не имеет никакого значения.
— Почему?
— Потому что я вас всё же встретил. И теперь я хочу, чтобы вы знали это, как Отче наш: мне не нужны девочки. Мне нужна она — жена.
И она почувствовала, как её покраснение... не спало. И даже этот его идиотский вираж от «шутника» до «внезапно очень серьёзного мужчины» её больше не смутил.
Она вдруг просто поняла, что он… действительно говорил о… ней. И о своих реальных намерениях по отношению к ней. Без шуточек. Без увиливаний. Без «посмотрим как пойдёт»…
— Стоп.
Она замерла, услышав этот голос из ряби истерических мыслей. Потом посмотрела на него.
— Что?
А он просто кивнул.
— Я сказал «стоп», Аликс. И, ради бога, больше не делайте такое лицо. Я же не собираюсь прямо щас начинать жрать землю из горшка. И вам я не предлагаю подписывать договор кровью. И решать, что мы будем со всем этим делать, мы будем точно не сейчас. Сейчас я просто говорю, чего хочу… Окей?
Секунда. Две.
— Ну говорите.
— Спасибо, — криво улыбнулся он снова. — Так вот, Аликс. Мне очень нужна жена, — повторил он это снова и вдруг чуть наклонил голову вбок, словно рассматривал её теперь под другим углом. — И знаете почему?
А она не отвечала — потому что мучительно переваривала и эту простую фразу. Потому что от его взгляда хотелось спрятаться куда-нибудь за угол и зажмуриться! Потому что…
Ну потому что просто нельзя вот так вот запросто заявиться в чью-то жизнь и перевернуть всё в ней с ног на голову!..
Сам же он лишь задумчиво щурился на неё.
— Потому что да, не спорю, — заговорил он снова, а потом и вовсе принялся раскуривать новую сигарету. — Девочки удобны. Они без лишних проблем, без ссор и истерик. С ними нет этих вечных вопросов «Где тебя носит?» или «Почему у тебя на телефоне опять стоит пароль?». Им даже подарок на праздник не нужно выбирать. Ты просто приходишь к ним — и они раскладывают тебе всё по полочкам. По самым разным — только башляй.
— Слушайте…
Но он прошипел:
— Ш-ш, — и поморщился уже по-настоящему, и она осеклась сама.
— И всего этого я уже нажрался. До блевоты.
— А. Ну а мне, значит, нужно теперь просто писаться от счастья, что меня назначили любимой женой.
А он тихо-тихо рассмеялся, и смех его был тёплым, беззлобным — как у человека, который просто наслаждался всеми этими моментами.…
— Да нет… Зачем? Пока просто приезжайте ко мне в гости, а со всем остальным я справлюсь сам.
И тут она, холодевшая от каждого его слова всё больше, совершила непредсказуемое — она рассмеялась. По-настоящему. Хрипло и грязно...
Именно так, наверное, и смеются по-настоящему выбитые из колеи и оттого теряющие контроль начисто.
Его глаза тоже загорелись, но её смеха он явно не ожидал. Особенно такого — искреннего, немного истеричного. Однако именно это его здорово почему-то обрадовало.
— Браво, моя девочка, — просиял он ещё вдобавок. — Наконец-то.
Сама же она в изумлении качала головой.
— Да вы же просто сволочь, господин Авалерсов. Самая настоящая…
И тут он тоже рассмеялся! И ещё громче, чем она!..
Да, кажется, в этот момент они выглядели как два дурачка: он — довольный собой до чёртиков; она — всё ещё слегка шокированная своими же реакциями, но уже не пытавшаяся их скрыть.
— Вы сами-то это понимаете?
Его же глаза светились…
— Спасибо за ещё один комплимент.
Да, он действительно не скрывал своих эмоций, и глаза его светились не тем холодным блеском, который бывает у людей, добивающихся своего, а… тёплым таким, живым светом.
И глядя на этот блеск, она отчётливо слышала: где-то внутри и её самой щёлкал давно заржавевший механизм счастья, но…
Она обречённо покачала головой.
— О господи… как же дико вы бесите меня…
— Ну, — хмыкнул он чуть громче, — это я тоже знаю: вам очень сложно терпеть меня без цензуры. Ну а мне самому даже домой по вечерам возвращаться не хочется, знаете? А вот к вам? — усмехнулся он мягко. — Я бы возвращался, да.
Пауза. Длинная. Настолько длинная, что даже сигаретный дым застыл в воздухе, как в замедленной съёмке.
— А ещё… «Почему я до сих пор здесь? Почему я не ухожу?»… Вы же и об этом щас думаете, да?
И она опять рассмеялась.
Коротко.
Резко.
Как будто боль вырвалась наружу, потому что теперь она знала наверняка — ей очень нравилось, как именно он делал из неё эту бедовую, но очень влюблённую дуру.
— Я вас ненавижу.
— Я знаю, но… от ненависти до любви, как говорится…
И ей опять очень захотелось заплакать, но…
Да, слёзы — это было бы слишком уж унизительно, но…
Твою мать! Как же она всё-таки устала, как оказалось!..
И от этой бессмысленной боли, сжимавшей ей грудь. И от этой пустоты, которая уже давно поселилась внутри. И от этих нелепых мыслей, которые причиняли ей настолько же много боли, насколько же и странно успокаивали её…
А особенно от того, что она чувствовала себя очень такой… большой, неуклюжей и глупой рядом с ним!..
А всё почему?..
А потому что она вдруг осознала: именно он — тот самый, кто уже сейчас смог и поймать, и понять те самые частички её души, к которым сама она не могла даже коснуться, потому что знала — если коснётся, то сломается напрочь. А разве она могла сломаться напрочь?
Нет. Нет! И ещё раз нет!..
А раз так, то…
О да, она прямо-таки ощутила, как её серая унылая уравновешенность снова словно затапливала её…
Да, именно затапливала.
Как ещё совсем недавно затапливали мечты о самой великой любви на свете.
И... Надо же…
Госпожа-прокурорша.
Ну просто не в бровь, а в глаз!..
— А ещё я хочу, чтобы вы просто поверили мне на слово: вы, Аликс, — единственная женщина во Вселенной, ради которой я готов нести всю эту пургу.
А у неё внутри всё опять словно… схлопывалось. Всё просто вопило от паники: «Нет! Он не может быть серьёзным! Это же он — Макс Авалерсов! Макс! Ава-лер-сов! Тот самый, который человек и пароход!»…
Однако тело реагировало иначе: ладони стали влажными, в груди — щемило, а мозг медленно прокручивал — этот «человек и пароход» действительно видел её настоящую. И даже ту часть себя, которую она боялась признать, — тоже, что и пугало больше всего, потому что если он правда думал так, как и говорил…
А ведь он и правда: всё говорил и говорил. И чем больше он говорил, тем сильнее она чувствовала, что запутывается…
— И я знаю — вы, Аликс, до талого боитесь меня. И знаю — когда всё это закончится, вы и дальше так же до талого продолжите избегать меня. И даже это вот ваше разрешение позвонить вам в пять утра — это, скорее, тотальный запрет звонить вам не по делу вообще. И я сам в курсе, что заговорился уже просто люто. Но, — поморщился разочарованно и он. — Давайте всё же добьём уже эту тему. По чесноку. Раз уж у нас с вами всё настолько... люто.
— И что ещё вам от меня надо?
Он не ответил сразу.
И вот это почему-то испугало её сильнее, чем все его предыдущие речи.
Он смотрел на неё несколько секунд — уже без своей раздражающе спокойной усмешки, без прищура, без этого невыносимого выражения человека, который будто заранее знает, куда она сейчас посмотрит и что скажет.
Потом медленно затушил сигарету.
— Ничего, — сказал он наконец.
Она нахмурилась.
— В смысле?
— В прямом. Мне сейчас ничего от вас не надо.
Его голос стал ниже, суше. Даже, наверное, рабочий. Тот самый, которым он, наверное, говорил: «Машину заводить нельзя, тормоза трогать тоже, сейчас разберёмся».
— Я, видимо, действительно разогнался, — признал он. — И понёс какую-то… совсем уж лютую херню.
— Какую именно?
Он чуть дёрнул уголком рта.
— Практически всю.
Она тоже не смогла сдержать разочарованный хмык.
Зато Марс Леонидович на заднем сидении кашлянул так выразительно, будто случайно подавился собственным уважением.
Сам Авалерсов остался невозмутим.
— Я просто хотел, чтобы вы меня… услышали, в общем. Вот и начал долбить, как тот самый гайковёрт в восемь утра. Талант, блин, не пропьёшь.
Она же стихла вообще. Потому что злиться на него стало почему-то труднее. Не легче — именно труднее. Он лишь блестяще держал уровень — не отыгрывал назад, не делал вид, будто ничего не сказал, не заставлял её искать мелкий-мелкий шрифт.
— А по факту, я вас даже ехать сейчас ко мне не прошу, — продолжил он. — И уж, тем более, решать, жена вы мне или не жена, сидя в машине между папкой с моими налогами и этим лысым предателем.
— Я, между прочим, тоже всё слышу, — хмуро сообщил Марс Леонидович.
— Вот и молодец. Слышать — полезный навык. А вот уметь слушать — это ваще талант.
— Ну спасибо, облагодетельствовал.
Но лысому он больше не ответил. Он посмотрел на неё.
— Но одно мне всё же надо: не исчезать молча.
У неё внутри опять что-то дрогнуло.
— Это всё?
— На сейчас — да.
— А если… — но она не договорила.
Он тоже пожал плечами.
— Ну… я вам позвоню, и вы скажете: «Макс, иди к чёрту», — и я пойду. И не сразу красиво, конечно. Я, как вы видите, человек не самый приятный, могу и разворчаться для порядка. Но потом всё же пойду.
— А если… — и она опять не договорила!
— Тогда приезжайте. Только не в пять утра, если ничего не горит. У меня, между прочим, люди, бывает, спят над сервисом.
Она медленно повернула к нему голову.
— Так вы же там один живёте, — сказала она — и сразу поняла, что сказала совсем не тем тоном, каким нужно: не с любопытством. Не просто уточняя.
Наоборот: слишком ровно. Слишком тихо.
Тем самым тоном, которым женщины обычно спрашивают: «А это кто тебе в два ночи написал?» — уже заранее зная, что ответ им не понравится. Или понимая, что услышат враньё, но пусть хотя бы качественное.
Он тоже медленно повернул к ней голову.
Несколько секунд молчал.
Потом в его глазах что-то очень нехорошо — и очень довольно — блеснуло.
— О-о-о, — протянул он. — Вот это уже интересно.
И она опять мгновенно вспыхнула.
— Что интересно?
— Вы, оказывается, ещё и ревновать умеете.
— Я не ревную.
— Конечно нет. — Он кивнул с такой серьёзностью, будто подтверждал очередной вердикт в своём гараже. — Вы просто проводите независимую проверку моего гражданского статуса и моих жилищных условий. Паспорт, налоговая папка, Марс Леонидович, а теперь вот — ночующие люди. Всё по форме.
— Я вообще-то нормально спросила.
— А я вообще-то нормально ответил: у меня люди, бывает, спят иногда над сервисом. Клиенты, если издалека, а машина встала на ночь в ремонт, потому что утром надо ехать. Парни после ночной смены, если снегопад или аврал. Марсик, вон, если опять с бабой очередной разругается в клочья и изображает из себя политического беженца.
— Предатель, — буркнул Марс Леонидович. — И вообще, у меня спина.
— У тебя, Марсик, не спина, у тебя, блин, вся твоя биография в твоей пояснице.
— Очень смешно.
Она опустила глаза, делая вид, что рассматривает собственные пальцы.
— Я не это имела в виду.
— Я знаю, что вы имели в виду.
А вот это он сказал уже совсем без издёвки, а спокойно и коротко. По-рабочему, в общем.
— Поэтому нет, Аликс. Баб у меня над сервисом нет.
Она подняла на него взгляд.
Он пожал плечами.
— Не потому что я святой. Не потому что вокруг меня хороводом ходят одни монашки с ключами на тринадцать. Просто я не люблю бардак в своём доме.
— Женщины — это бардак?
— Нет. Бардак — это когда люди приходят друг к другу не потому, что хотят быть рядом, а потому что просто не хочется оставаться одному до утра. Потом, глядишь, чашки чужие стоят, полотенца, запах духов, неловкие сообщения. И все делают вид, что ничего не было. Ну и на хрена мне вся эта археология?
Марс Леонидович кашлянул.
— Говорю же, он у меня романтик просто от Бога.
— Я не романтик. Я механик. У меня мозг так работает. Даже если лампочка и загорелась — я не заклеиваю её чёрной изолентой и не говорю, что так даже уютнее.
Она всё ещё смотрела на него и…
Да, кажется, этот странный человек и говорил-то всё это только, чтобы ей стало немного легче. Просто потому что у него, похоже, даже вместо сердца стоял диагностический сканер — автоматически подключался, мгновенно выдавал ошибки по всем системам…
— Но опять же: верить мне вы не обязаны, — добавил он. — И отчитываться перед вами я тоже пока не должен. Это чтоб без фантазий.
Она чуть дёрнула подбородком.
— Я и не просила отчитываться.
— Нет. Но спросили.
— Ну спросила.
— Ну я ответил.
И после паузы, уже тише:
— Ну хорошо, хорошо. Нормально вы спросили. Просто… ревниво.
— Я. Не. Ревную.
— Ага.
— Господин Авалерсов.
— Что?
— Я вас сейчас ударю.
Он скосил взгляд на её руки.
— Тоже не советую. У вас пальцы тонкие, а рожа у меня, между прочим, костистая. Сами же и пострадаете. Чисто технически.
Она не выдержала и фыркнула — зло, смущённо, почти с отчаянием.
А он улыбнулся.
Не широко. Не победно.
Так, будто ему достаточно было этого маленького, неосторожного укола ревности, чтобы понять: она совсем не равнодушна. И будто он не собирался выжимать из этого признание прямо сейчас.
— Ладно, — сказал он, нежно улыбаясь. — Ревнивая женщина, налоговая папка, лысый предатель. Отличный денёчек. Осталось только, чтоб кто-нибудь всё же съездил мне по морде — и можно считать, жизнь налаживается.
— Вы невозможный.
— Зато живу один. Вам же это было важно, кажется.
И ей опять захотелось его придушить! Однако её мозг, который только что метался между страхом и желанием, внезапно и очень странно успокоился…
И правда — очень странное, тягучее чувство: ей без прикрас показывали свою реальность, а она… молчала.
Не от испуга. Не от раздражения.
А от... какого-то упрямого интереса она смотрела на него. На его плечи, на эту его могучую, но сейчас такую одинокую фигуру. И, кажется, действительно… узнавала.
— Короче, — скосил взгляд на неё и он. — Если страшно — так и скажите. Если взбесил — тоже скажите. Если не нужен — особенно скажите.
— Ну да, — кивнула она. — Вы всё превращаете в инструкцию по эксплуатации.
— Именно так.
Она отвела взгляд.
И впервые за весь вечер почувствовала не ту страшную пустоту, в которую её затягивали его слова.
А место.
Маленькое, неуютное, непривычное — но место, где ей не надо было немедленно становиться ни его женщиной, ни его будущей женой, ни чьей-то спасённой душой.
Достаточно было просто… не сбежать. Как обычно.
— Ну что ж. Дело ваше, конечно. И да, идёмте уже, Марс Леонидович, нам действительно с денюжкой бы решить вопрос.
И на лице этого мужика опять появилась гримаска — и тоже что-то среднее между ухмылкой и раздражением, мол «чё, сливаешься всё-таки?», что, в общем-то, именно так и было, но она изо всех сил приказывала себе не пылить — чего бы ей это ни стоило.
— Ну наконец-то, — с явной же усталостью донеслось и с галёрки. — А то я уж и не надеялся, что обо мне вспомнят.
— Ничего, — буркнул очень хмуро и сам Авалерсов, — потерпишь.
— Чиво???
— Я говорю, потерпишь.
— Не, ребятки, ну серьёзно — я так не играю…
— Почему? Вот я, к примеру, всё в своё время вытерпел.
— Всё??? Блин, да когда такое было-то???
— Когда ты сам целых три часа пел кое-кому про любовь с первого взгляда и даже предлагал уехать в Баку строить там вместе шашлычную… М?
Пауза.
А потом голос галёрки лишь впечатленно хмыкнул:
— Хах.
— Вот.
— Чё «вот»-то, а? Ну вот чё???
— Да не. Я ж просто.
— Ой. Просто он. Ну-ну…
Надо же, эти большие мужики мрачно веселились, а она уже была абсолютно убеждена — между ними и правда была такая же большая и насыщенная история…
— Блин, — буркнули с галёрки снова, и она опять замерла, превратившись в слух. — Да знаю я, в чей огородик-то камушек запущен, знаю. Но не, сейчас бы я так рисковать не стал. А вот ты, Максут, видимо, реально решил сыграть ва-банк, угуськи?
И этот Авалерсов сам внезапно наглухо смолк, но потом...
— Ва-банк-шва-банк, блин… Точно, — и он аж ухмыльнулся вдруг. — Чё эт мы всё обо мне да обо мне? Давайте всё-таки и о самом страшном добьём? А?
— В смысле, — опять донеслось с галёрки.
— Я не с тобой щас. Я с девушкой.
— Опять??? По-новой???
— Ну… Да. Ведь сбежит же вот-вот. А я ещё ничего и не сказал.
— Максут, да даже я задолбался тебя слушать уже, ну.
— Заткнись.
— Ну…
— А вот вы просто скажите, вы ведь и сами частенько думали обо мне?
Что ж.
Наверное, он и впрямь был просто монстром каким-то, с удовольствием обсасывавшим её тощенькие косточки, но, наверное, всё это было очень... неудивительно, ведь она и в самом деле чувствовала, как…
И она опять с силой сжала зубы.
Да, их сознания и впрямь соединялись — несмотря на весь страх и ужас того, что происходило между ними.
Так же необъяснимо она чувствовала, как её сердце не просто открывалось ему навстречу. Оно заставляло всё её существо гореть от этой их странной близости и желания просто отбросить уже все свои предрассудки и слиться с ним воедино: и физически, и ментально. Ведь теперь, казалось ей, они даже дышали в унисон.
Странно?
Очень!
Однако так всё и было: она всегда искала родные себе души — тех, кому было также неловко жить на этой планете. Но всё чаще её взгляд устремлялся уже просто в небо: туда, вверх — ближе к дому.
Но и такие вот отчаянные попытки проснуться она временами всё же делала. Только этот странный — а временами и такой нелепый, как этот! — сон продолжался.
Время от времени она даже пробовала бунтовать, но — тоже тщетно, потому что она, наблюдая за необъяснимыми поступками людей и удивляясь их ценностям и целям, знала: ей и в самом деле не измениться, не подстроиться, не вписаться. Она была такой, какой была, и теперь уже просто ждала.
Чего?
Отправления, наверное...
Да, каждый божий день она ждала ухода за пылавший всеми оттенками красного горизонт, а маленькая татуировка пёрышка у сердца каждый день напоминала ей, что уходить «туда» — это легко. Тяжелее и мучительнее ждать окончания последнего акта в этом земном фарсе, в котором она уже отчаялась найти хоть одну родственную себе душу, которой были бы присущи её странновато старомодные принципы справедливости. Честности. Достоинства. Быть может, преданности и даже верности.
Наверное, именно поэтому «своих» она узнавала лишь в героях своих прикроватных книг. Иногда она видела их в фильмах. Но чаще всего она слышала их голоса в песнях.
Ну конечно же, в песнях! И тогда её глаза наполнялись слезами радости: она услышала! Она узнала!
А услышав и узнав, она понимала: «свои» — они всё же рядом, они где-то здесь. Ведь если голос — это зеркало души, то, значит, и сама душа существует. Ведь если об этом поют, значит, и сами ищут, значит, и сами знают не меньше, чем она, но — и это было досадно и горько — она и это уяснила давно и прочно: во времена, когда она ещё умудрялась делиться с кем-то своими потайными мыслями, чаще всего, эти попытки заканчивались непониманием в глазах, а то и пальцем у виска.
Вот и этого странного мужчину она тоже хотела больше напугать своим «безумием», чем впечатлить своим «талантом»!
А он, и правда какой-то странно очарованный, вместо того, чтобы тоже бежать сломя голову, до сих пор жадно слушал её и, подпирая эту свою голову рукой, улыбался. Нежно так, тягуче…
А потом она вновь почти зажмурилась.
«Человек-гора со львиным сердцем и огненной душой, которой покровительствует само Солнце»…
Однако теперь, вновь невидящим взглядом уставившись на скелеты серые стройки прямо напротив, она вдруг отчётливо поняла, почему же этот табун мурашек не давал ей больше покоя.
Всё объяснялось предельно просто: всё в её жизни шло наперекосяк только потому, что она и сама уже давно была влюблена в него. Просто боялась думать об этом. Просто потому что этот человек и в самом деле был идеальным воплощением того образа, который нарисовала ей тогда эта ведьма-Сарита.
«Человек-гора со львиным сердцем и огненной душой, которой покровительствует само Солнце».
Конкретика?
Ещё какая!
Ну а так как она всегда считала себя девой здравомыслящей, то попросту наделила эту конкретику самыми волшебными и идеальными чертами, какими только мог обладать мужчина, тем самым сделав его своей недостигаемой мечтой. Прекрасной мечтой. Волшебной!..
А он и впрямь — вон какой оказался.
Да, совсем не идеальный! Даже назойливый и грубый! И даже какой-то злой...
И она вновь сжалась.
Львиное, значит, сердце... Огненная, значит, душа...
Ну ведь бред же!..
Ну а с другой стороны, две трети пророчества сбылись нотка в нотку: она его знала раньше, но сегодня банально не узнала его…
А может и просто придумала его — пока её мозги медленно плавились: от недосыпа и прочих прелестей музыкантской жизни. В самих же этих дурацких пророчествах имелся лишь один подвох: правда, ибо в каждом из них её было всего две: та, что вкладываешь в него ты сама, и та, что вкладывает в тебя оно. А вот по факту…
Да, скорей всего, у неё просто память была какая-то… странная, ибо...
Ну в самом деле, какими умными словечками мог закидать её сейчас её любимый психотерапевт? Синдромом сонной депривации, к примеру?
Вполне!
Ведь по факту она именно что устала. Устала настолько, что сам его образ сыграл настолько ловкую партию с её воспалённым воображением, что попросту исказил реальность, так что…
Да, это было только её воображение, не больше. Ну или галлюцинация, если точнее. А раз так, то ей, наверное, стоило подумать на досуге и том, а сколько ещё таких «галлюцинаций» она вообще пропустила, пока спала по четыре часа в сутки? Может, у неё в воображении было уже полно таких вот «человеков-глыб», а она даже не знала об этом?..
Хотя…
И она вновь невесело усмехнулась.
Вот если он — её галлюцинация, то он был чертовски классной галлюцинацией!
Вон, ведь даже тёмные жёсткие волоски на мощных фалангах были жуть какие настоящие!..
И...
Да: раз и он сам был с ней — причём, до сих пор! — опять, значит, и с ним тоже всё было очень непросто, ведь не ради же красного словца он говорил ей все эти вещи! И...
Да! Ведь и на эти Святки они со змеючкой-Лолли гадали! Снова! Причём, на сей раз уже чисто для проверки связи и упившись вусмерть, ибо делали всё это аж в целый тринадцатый раз!..
А это самое колечко как отстукивало ей эти дурацкие двадцать четыре раза, так и отстукивало — аж целый тринадцатый год.
И вот — ещё зимой стукнуло двадцать четыре, а перед ней уже стоял он — человек-гора.
Значит, всё и правда серьёзно? И этот настолько же потрясающий, насколько и странный мужик по прозвищу Трэшер — и есть следующий её муж? И не просто очередной, а тот самый — любовь всей её жизни?..
Она ещё раз внимательно всмотрелась в него.
Он??? Любовь всей её жизни — он???
«Так красавчик же. Хоть трусы выжимай», — и ведьма снова ехидно хихикнула.
Сама же она опять лишь нервно усмехнулась себе под нос, но даже на сей раз ответила прямо:
— Чаще, чем следовало бы. Но не о вас.
Он помолчал. Секунду. Две.
— Объясните.
— Хорошо… В общем, у меня был тогда день рождения. Двадцать лет. И… — она поморщилась. — Девки в качестве подарка потащили меня к какой-то гадалке. Не знаю, зачем, но я пошла… Она оказалась из тех, что живут в полуподвальной квартире, имеют кота, похожего на налогового инспектора, жгут свечи, курят в окно и смотрят на тебя так, будто уже знают, где ты облажаешься.
— Надёжный специалист, — сухо заметил он.
— Вот и я так подумала. Особенно когда она потребовала снять помолвочное кольцо, которое я тогда носила.
Он хмыкнул, но молчал. Ждал.
— Она сказала, что мне ещё рано. Потому что любовь всей моей жизни появится, когда мне будет двадцать четыре. Что это будет человек-гора. Большой, тяжёлый, упрямый. Со львиным сердцем, огненной душой… и солнцем, которое ему покровительствует.
— Ну-у, — протянул он, задумчиво выпустив струйку дыма в сторону открытого окна. — Вообще нормально так. Главное, состряпано крепко: прям не мужик, а какой-то рекламный буклет к мифологическому трактору.
Она нервно усмехнулась.
— Я тоже посмеялась. А потом почему-то запомнила. И… думала об этом, да. Но не о конкретном человеке, а о… — и она опять поморщилась, понимая, что говорит о слишком уж личных вещах теперь, но… Она в досаде развела руками. — Лирическом образе, короче. Он, конечно, и раньше метался в воздухе, но эта полусумасшедшая тётка с картами Таро нарисовала мне его во всех подробностях. А сегодня, — и она обвела его одним большим, неуклюжим жестом. — Я сложила «два плюс два» и… Вот.
Он опять помолчал.
— Значит, кот не врал.
— Кажется, да. Описание-то… вон какое точное… «Человек-гора со львиным сердцем и огненной душой, которой покровительствует само Солнце», — повторила она уже вслух. Почти как заклинание. Потом посмотрела на него. — Вот об этом я всегда и думала. И это, как вы сами уже понимаете, совсем не о вас.
Он отвёл взгляд. Всего на миг.
Она заметила.
— Что? — спросила она уже тише. — Не нравится?
Он потёр большим пальцем край нижней губы — медленно, будто решал, стоит ли вообще это вытаскивать наружу.
— Ясно, — усмехнулся непонятно он. — Значит, даже не я.
Она хотела ответить сразу — опять что-то колкое, спасительное, чтобы вернуть всё обратно в привычную плоскость: туда, где он — просто наглый мужик с дурной манерой смотреть в упор, а она — просто женщина, которая слишком много знает о собственных тайнах.
Но не ответила.
Потому что «даже не я» прозвучало почти обиженно.
Почти.
И потому что это было не совсем правдой. Просто…
Очень удобно это, в общем, было. Почти великолепно. Будто у судьбы закончились тонкие инструменты, и она взяла кувалду.
— Не вы, — сказала она наконец. — Но так было сначала.
Он приподнял бровь.
— О. И опять стало интереснее. Надо же.
А она просто смотрела на него.
— То есть, — медленно произнесла она, — мы оба много лет носили в голове одну и ту же идиотскую сказку, а теперь встретились, чтобы проверить, насколько сильно мы можем испортить друг другу жизнь… Так, что ли?
Он усмехнулся. На этот раз — по-настоящему.
— Наконец-то вы формулируете всё нормально.
— Это не нормально.
— А кто обещал-то, что будет… нормально? — Он чуть наклонил голову. — Вы же хотели объяснение — вот оно. Это не я. Это какая-то гора со львиным сердцем, огненной душой и личным солнышком над башкой.
— Не надо передёргивать.
— Я не передёргиваю. Я уточняю: вы влюбились в пророчество, но не в меня. Так?
Она открыла рот — и закрыла.
Потому что вопрос был жестокий. И честный. Именно в его стиле: не гладить по голове, а сунуть палец в трещину и нажать, пока не услышит, где хрустит.
Он заметил её молчание и нахмурился.
— М?
— Уже нет.
— Во-от. И теперь объясните мне, дурачку, а как вы, милая девушка, думаете, кто же всё-таки из нас напуган сейчас больше, чем всегда, м?
Этот очередной его лихой поворот на сей раз оглушил её сильнее любого её собственного сарказма, ибо всё так и было: эта странная исповедь, от которой кровь стыла в жилах, и в самом деле приносила облегчение.
Потом она медленно подняла глаза — и, скорее, увидела, чем услышала: смеётся. Только был этот смех какой-то... другой. Без его собственной защитной желчи, что ли, а... усталый какой-то. Как...
Да, как смех того самого старца, который всё знает наперёд.
А ей самой вдруг захотелось либо ударить его — чтобы заткнулся уже. Либо притянуть его к себе — и так сильно, чтобы хрустнули рёбра.
Тот же, и не думая останавливаться, уже гнал дальше:
— Просто скажите уже, а. Прямо. Как на духу. Мне ведь тоже очень страшно.
— Ну... Вообще, да. Потому что ещё она сказала, что я эту «любовь» встречу, но узнаю её не сразу, а… а у меня фотографическая память, и это просто невозможно, но…
Она осеклась.
Потому что это и правда было невозможно: она помнила лица. Не все подряд, конечно, — не так, чтобы, встретив в очереди человека из детского сада, немедленно сообщать ему, что в пять лет он ел сопли под столом. Но если лицо однажды зацепилось, если человек хоть чем-то влез ей под кожу — всё. Оно оставалось там. С интонацией. С наклоном головы. С тем, как морщится переносица, когда он злится. С кривой, почти неуловимой усмешкой у левого уголка рта…
— Память, значит. Фотографическая, значит.
Она открыла глаза.
А вот этот голос она помнила.
Слишком хорошо.
И всё-таки не узнала.
Не сразу.
А ведь запомнила. Ещё тогда, когда впервые увидела его два года назад — в этой его бархатной жилетке под чёрной кожанкой и с таким выражением лица, будто весь окружающий мир пришёл лично к нему занимать денег. Ещё тогда, когда он просто пожирал её взглядом — тяжёлым, оценивающим, отчего ей немедленно захотелось спросить, чего он уставился, и одновременно почему-то уйти, пока не поздно.
И даже потом, когда просто думала о нём. Слишком часто. Злилась слишком сильно...
Да, она слишком хорошо помнила его голос. Но всё объясняла себе чем угодно, кроме самой очевидной, нелепой и совершенно идиотской версии.
— Но вы всё равно не узнали, — договорил он за неё.
Не спросил.
Констатировал.
Она медленно кивнула.
— Да.
— И как же так вышло, фотографическая вы наша?
— Не знаю! — почти огрызнулась она, потому что главный вопрос бесил её больше всего: а с чего она вообще решила, что это именно он??? Ведь это же классика: все они, музыканты, — они же все как слепые котята в своём мире из квадратов, дисторшнов и бесконечных гастролей. Она даже могла хоть сто раз увидеть его физиономию на рекламном щите, а то и вовсе пройти мимо в прокуренном коридоре клуба — и всё равно не запомнить! Просто потому что в стрессе она превращалась в ту самую «деву в беде»: всё вокруг — фон, лица — мешанина, а голова занята только тем, как не развалиться прямо сейчас…
Она ещё раз раздражённо выдохнула.
— Может, потому что я не ждала вас. Я вообще не ждала, что этот… человек-гора окажется тем, который разговаривает так, будто ему в детстве вместо колыбельных читали уголовный кодекс.…
С галёрки немедленно фыркнули.
— Не, ну тут соглашусь. Это прям железобетонная версия.
— Ты ещё тут? — не оборачиваясь, бросил Авалерсов.
— А я тут рефери вообще-то. И у меня есть промежуточные результаты: пока ничья.
— Не провоцируй.
— Ой. Да молчу я, молчу.
Но молчать он, разумеется, не собирался. Просто, видимо, решил сменить тактику и сопеть выразительно, как человек, которому выдали билет в первый ряд на чужую драму, а про попкорн и в самом деле забыли.
Она же всё ещё смотрела на Авалерсова.
Он — на неё.
— К тому же, тогда мне было всего двадцать два. И… и у вас тогда борода была, а сегодня… щетина эта и…
Она не договорила. Он тоже не ухмыльнулся.
— Ясно, — сказал он наконец. — А ещё что-нибудь она сказала?
— Да.
Пауза.
— Ну?
— Что я узнаю его… не по лицу, в общем.
Он едва заметно нахмурился.
— А по чему?
— По тому, что рядом с ним мне будет страшно быть собой. Потому что… — она запнулась, чувствуя, как щеки снова начинают гореть, и тут же разозлилась на себя за это. — Потому что он будет видеть слишком много. И я сначала решу, что это опасно. А потом окажется, что опасно не то, что он видит. А то, что я сама не захочу от него прятаться. И я не прячусь.
Тишина вышла такая плотная, что ей на секунду показалось: если сейчас шевельнуться, она порвётся с неприятным треском.
И галёрка даже не хмыкнула больше.
Авалерсов тоже смотрел на неё не мигая. И лицо у него стало вдруг совершенно непроницаемым — тем самым, рабочим. Когда, кажется, он уже всё понял, всё решил, только никому не считает нужным объяснять ход своих мыслей.
— Красиво бабка завернула, — сказал он наконец.
— Она была гадалкой.
— Без разницы. Шарлатанка, ведьма, специалист по чужим нервным срывам за три рубля наличкой…
— Я отдала сотню евро.
— И это понятно: очень красиво всё завернула.
— Вы сейчас издеваетесь?
— Нет.
И вот это её испугало сильнее всего.
Потому что он не издевался.
Он опустил взгляд, коротко потёр ладонью шею. Потом тяжело выдохнул — как человек, которому сейчас надо не признаться в чём-то, а залезть под машину без подъёмника и понять, почему там всё горит.
— А вот моя мама Настасья просто ошиблась, — произнёс он.
Она моргнула.
— Ваша… кто?
— Провидица. Хотя… Нет, наверное, не ошиблась всё же. Встретил-то я вас правильно: в те самые тридцать три… Однако это удивительно перекликается с вашей версией: у вас действительно, — усмехнулся он мягко, — случилось всё «не сразу»… Ну а я? — он поморщился, подбирая слово так, будто оно ему физически мешало. — Короче, я и сам понял: уж слишком молоденькой для меня оказалась «любовь всей моей жизни». Даже в свои двадцать с чем-то там. И… Да, я просто стал ждать её дальше.
Он говорил без нажима. Без игры. Буднично почти. Как будто речь шла о поставке запчастей, которую он неделю караулил, потому что без неё машина не поедет.
Только от этого и было хуже.
Или лучше.
Чёрт, короче, уже разберёт.
— Ждать? — переспросила она совсем тихо.
— Да. Особенно… После той парковки, короче. Ага. Я реально ждал, что… Ну зайдёте вы ко мне, что ли. Или позвоните. Чтобы опять сказать какую-нибудь хрень, а потом сделаете вид, что вам всё равно. — Он криво усмехнулся, но усмешка тут же умерла. — Но.
С галёрки тоже донеслось осторожное:
— Максут, а вот щас ты реально поплыл.
— Не лезь.
— Да не лезу я к вам, Максут. Нет. Я просто констатирую, что… Да, бро, капиталку, конечно, ваш двигатель любви проходит качественную. Только вот скрипит, конечно, падла, опасно.
— Ещё слово, падаван, — и будешь ночевать в смотровой яме.
— Понял, шеф.
Она вдруг нервно рассмеялась.
Не потому, что было смешно.
Потому что иначе, кажется, расплакалась бы. А плакать перед ним сейчас — нет. Вот этого ей ещё не хватало. Он и так видел слишком много.
— Слушайте, но… Но я ведь даже думать не думала, что когда-нибудь мне ещё раз доведётся с вами вот так вот встретиться. Я правда просто не сразу узнала вас сегодня. И… Да, в тот день у меня тоже был... очень плохой день...
А он уже морщился и энергично качал головой — словно она опять говорила что-то не так.
— Ш-ш... Стоп, милая девушка, стоп.
И она вновь остановилась как вкопанная.
— Что опять я сказала не так?
— Вот именно. Не так. Я готов выслушать от вас всё угодно, но вот ваши самобичевания мне не нужны точно. Лучше флиртуйте дальше, потому что, смею вас заверить, флиртуете вы отчаянно.
— А я, значит, флиртую. Ещё и отчаянно, — как сломанный телефон повторила она снова.
— О да. Отчаянно. И лихо.
— С мужчиной, которого я, по вашим же словам, терпеть не могу.
— Ну…, — устало рассмеялся он, словив её нервный взгляд, который опять видел только одно — его руку у сердца. Будто он раз за разом клялся в верности той, кого сам же с таким азартом вспугивал. — Слов из песни всё же не выкинешь: вы не переносите меня просто на дух. И всё, что пока удерживает вас рядом со мной, — это перезревшее гадалкино тесто и моя бешеная харизма. Всё.
Он и это сказал почти ласково!
С горькой шуткой!
С давним пониманием!..
«Вы же просто на дух меня не переносите»...
А она и сама это помнила — она действительно просто закрыла тогда дверь. Прямо перед его носом. Потому что решила, что это было невозможно. Потому что просто… испугалась! Причём, даже не его самого — со всей его внушительностью и харизмой, а того, что зашевелилось тогда в ней самой.
А сегодня их карты раскрылись, и теперь она знала наверняка — каким он был сегодня, таким он был всегда, и теперь всем своим видом говорил: "Неа. Я не изменился. Я просто жил дальше. А вот что делала ты?"
Мысль сия была пронзительная, конечно, но...
«А может, ты всё-таки загоняешься как обычно, а?..» — взблеяло вновь что-то внутри.
Она с силой сжала зубы и, лишь усилием воли подавив в себе этот идиотский внутренний голос, тоже тихонечко достала из клатча пачку своих ментоловых сигареток и даже не вздрогнула, когда рядом услужливо вспыхнула добротная такая, бензиновая зажигалка.
Ни слова не сказав, она прикурила свою сигаретку и, втянув в себя первую дозу — такую острую после столь долгого перерыва! — ароматного дымка, просто смотрела теперь, как медленно он опустил зажигалку, а язык пламени погас сам собой.
— Спасибо.
Он не ответил, а она задумчиво выпустила этот дымок в открытое окно со своей стороны.
— Отчаянный флирт, — тихо сказала она наконец, будто пробуя и эти слова на вкус, потом медленно повернула к нему голову. — Это же когда человек боится прикоснуться, но всё равно тянется, да?
— А ещё когда он знает конец ещё до начала, — ответил он так же тихо. — И идёт прямо в него. С открытым забралом, что называется.
И тогда она уже сама просто развалилась в своём кресле и, больше не прячась ни за сарказмом, ни за этим ментоловым дымком, прямо спросила:
— А может же быть так, что мы с вами, батенька, и правда просто психи?
Уголок его губ тоже дёрнулся в усмешке:
— Конечно, может. И.., — глянул он на неё вдруг лукаво-лукаво, — вы, конечно, простите, что я опять, как танк, ломлюсь в вашу жизнь, но, — склонил он и голову набок. — Давайте вот честно. Как на духу. Вы ведь и сами уже придумали, на какой гвоздик в своей квартире вы повесите мои боксёрские перчатки, ага?
И она опять едва не подавилась слюной от такого поворота! Но...
Он что, и это серьёзно?!
Впрочем, выглядело всё именно так.
Сама же она в ответ лишь удивлённо таращилась перед собой, чувствуя, как её сердце, стиснутое между жуткой неуверенностью и отчаянной дерзостью, колотилось как бешеное. Руки тоже что есть сил вцепились в эту нелепую дизайнерскую юбку — как в последний оплот хоть какой-то безопасности в этом пульсирующем мире, но — о нет! — сегодня ей было отказано даже во мнимом комфорте, ведь вместо привычных удобных широких штанов сегодня на ней была эта жутко некомфортная тряпка.
Однако — и несомненно! — всё так и было: что-то между ними, пульсируя и бурля, назревало, но понимать, что вся эта рябь и всплески в ней всё-таки перерастут во что-то большее?..
— Эм... А позвольте всё же уточнить экспозицию: ваши перчатки на гвоздике в моей квартире. Всё верно?
— Совершенно верно.
— Занятная штука — и не поспоришь. Совсем как.., — но она вновь заглохла, прямо-таки не зная, что сказать.
— ...когда твой кот приносит мёртвого голубя к тебе на постель и смотрит с немым: «ну чё? хвалить будешь?», ага? — тихо закончил он сам, и она снова нервно усмехнулась.
— Ага.
— Ага. И я бы ещё один нюанс добавить хотел.
— А что, — уставилась она на него, — есть ещё и какие-то дополнительные? — и на сей раз её голос прозвучал чуть резче, чем раньше.
— Конечно.
— И какие? — молвила она, вдруг сама заметив, как её пальцы нервно тянули стрейч юбки, будто желая переложить напряжение на сей неживой предмет. А он лишь хмыкнул, ибо, кажется, заметил это много раньше и теперь явно наслаждался её реакцией.
— Ну, к примеру... запах моей кожи после всех этих гаражей... Вы же отчаянно пытаетесь не думать и об этом, ага?
И она почти зажмурилась.
Заметил...
Ну, конечно же, он всё заметил: и как жадно она вкуривала тогда этот его мужской запах, и как жёстко она пыталась сдержаться, чтобы не склониться к этому наслаждению ещё ближе...
Впрочем, его взгляд тоже нисколько не унимался: скользнув к её пальцам, сжимавшим ткань юбки и уже в открытую задержавшись на этом зрелище, он вновь так увлечённо рассматривал всё это — словно запоминал каждую деталь происходившего.
И взгляд его был тёмный-тёмный. Совсем, как грозовая туча под темнеющим небом.
Затем он едва заметно хмыкнул, отчего она вновь неимоверно сжалась, но...
— Почему же? — тихо сказала она. — Я теперь думаю не только об этом, но и о том, а как это вообще: дождаться вас из ваших гаражей, потом дождаться вас из душа, а потом... Да, мне почему-то кажется, что секс с вами в такие моменты — это самый сок.
Ещё один его хрипловатый смешок заставил её попросту осечься, и она вновь настороженно затихла.
— Очаровательно, моя прекрасная Аликс, ну просто очаровательно. Настолько, что у вас наверняка есть хоть один... здравый или хотя бы... отдалённо осмысленный вариант, а почему тогда, чёрт возьми, мы с вами так до сих пор ни разу не чпокнулись, м?
И она вновь подавилась полуистерически смешком, но, наверное, этого и следовало ожидать — раз уж она сама посмела зайти так далеко, то теперь и стойкость, и сдержанность можно было смело выбросить в окно этого роскошного Крузака, ведь — ну в конце-то концов! — речь теперь шла о чём-то... действительно серьёзном. Даже несмотря на приличную толику мистики и безумия в их последних словах!..
— И вы, значит, опять на полном серьёзе спрашиваете меня об этом.
— Конечно. Ибо незакрытый гештальт — он чреват.
Ага.
Незакрытый, значит, гештальт.
Что ж.
Кажется, он с присущей ему тонкостью и откровенностью только что озвучил и главную их загвоздку, да?..
Не просто рябь, не просто всплески, а именно что незакрытый гештальт.
Забавно.
И она ещё раз обвела взглядом окружавшее её небольшое пространство, которое почему-то сузилось вдруг ещё больше. Может, из-за его чересчур вальяжной позы, но...
Слегка подрагивая, она вновь попыталась успокоиться, но уже не получалось. Как минимум потому, что она никак не могла поверить в то, что всё это происходило с ней на самом деле...
Но она лишь кивнула. Конечно же, очень осторожно, но даже в таком виде это было абсолютно опрометчиво, потому что она понимала — этих козырей у него в загашнике оставалась ещё целая уйма, в то время как у неё на руках опять трепыхалась одна лишь трусливо дрожащая мелочь.
— Потому что я, господин Авалерсов, боюсь вас до усрачки. И это есть основная причина.
А он улыбался...
— Да нет. Дело не во мне. И даже не в страхе.
— А в чём же тогда?
— В том, что вам и самой слишком нравится эта... игра, не правда ли? — и его голос внезапно стал ещё ниже, вновь прозвучав как басовитый риффовый перегруз, и она теперь прямо-таки физически ощутила, как эти его низкие частоты давили ей на грудную клетку.
— И боитесь вы не её, а того, что после первого же «чпока» она закончится, потому что я.., — и он хмыкнул ещё глуше. — Я ведь даже не мужик, да? Я — пустое, дикое, насквозь холостое животное... Ага?
Пауза. Напряжённая. Взвинченная.
Вот чёрт.
«Кажется, это прямое попадание в «яблочко»? Да, красотка?» — ухмыльнулась где-то глубоко и ведьма. — «Ведь даже не в самом сексе и дело. Хотя бы потому что тебе нравится и это напряжение, и этот адреналин от недоговорённостей, и кайф от взглядов украдкой. Дело в том, что... Ну серьёзно! Ведь если ещё вчера даже сам Робчик смотрел на тебя, как баран на новые ворота, то эта... сволочь!.. то же самое делает так, будто сонно и лениво разглядывает схему двигателя, в которой каждую деталь знает наперёд, — и это тоже... жутко некомфортно, да? Потому что эта сволочь хороша настолько, что не влюбиться в неё просто невозможно, да?»
— Именно так. А я девушка хоть и ветреная, но верная.
Теперь молчал он, а она прямо-таки изнывала, понимая, что это действительно была какая-то странная, мучительная игра, но в то же время...
Да, она со всей ясностью понимала, что уже никогда не забудет ни этот момент, ни этот жгучий взгляд, ни эти странные слова, ни его запах, смешавшийся с ароматом её духов в маленьком пространстве внутри этой машины...
Её глаза переместились на его полную нижнюю губу и...
Чёрт!
Да, она понимала, что и сама здорово перегибала палку, но...
Услышав, как вдруг неподалёку взорвалась гоготом шумная компания подростков, стремительно шагавшая по мостовой, она вздрогнула — и сжалась: контраст оказался слишком резким. Будто сама жизнь, бурлившая за окнами этого Крузака, подчёркивала: весь их диалог происходил в параллельной реальности...
— И всё же, — хмыкнул вдруг он, и, глянув на него, она увидела: расслабившись демонстративно, он расселся на своём сидении ещё шире. — Вот... Ну вот просто представьте, что мы с вами, милая девушка, уже переспали.
— ...Что? — эхом отозвалась она.
— Ну да. В мельчайших подробностях.
И тут её воспалённый мозг отметил даже это — его пальцы постукивали по коже руля, будто отсчитывая такты. Те самые! Которые вдруг дрожью отозвались под кожей и у неё самой.
— Ну да. Вы ведь и это уже раз сто прокрутили в вашей очаровательной головке: как я снимаю запачканную мазутом футболку (да-да), как после душа (о да) вода стекает по моей спине, как вы прикусываете губу… А утром — бац — и оказывается, что… и утром, блин, ничего не изменилось: я всё ещё дразню вас своими перчатками на вашем гвоздике. Просто теперь могу делать это... лёжа. Ага. Лёжа-лёжа. И никуда не спеша, потому что... Ага. Потому что там, за окном, лишь она одна — пус-то-та. И это есть ключевое слово всей этой демагогии.
Она замерла. Наверное, даже побледнела: этот ловкач и в самом деле играл с ней. Словно безумный музыкант, рвавший струны на расстроенной чахоточной гитаре, он слово за словом превратил-таки её самый стыдный страх в балаган — и почему-то от этого стало ещё страшнее.
И теперь она, стараясь выглядеть спокойной, буквально до крови прикусывала себе губу, и тоже просто потому что...
Да! Его взгляд прожигал её насквозь, ибо — да! — он, конечно же, чертовски хорошо знал, что она себе представляла!..
— А теперь давайте перевернём ситуацию. Представьте: однажды по какой-то причине я просто взял и перестал вас дразнить... Не боитесь, что вот тогда-то вам и станет по-настоящему скучно, м?
Пауза. Тяжелая. Полная напряжения.
— Надо же, — наконец-то холодно выдохнула она, отводя взгляд, ибо понимала: голос почти сразу вздрогнул, выдавая нервозность и... нечто большее, но...
О нет, она не даст ему так просто одержать над ней верх!..
— А вы ведь не просто сволочь, господин Авалерсов. Вы — предсказуемая сволочь, потому что.., — сощурилась она. — Выворачивать всё наизнанку — это же и есть ваша главная фишка, да?
— Например.
— Ну… Например, взять мои обычные бабские влажные фантазии и превратить их в балаган.
— Ну… Хотя бы это. А то ведь… Совсем уж скучно, ага?
— Ну да. Ещё прикольно, не спорю. Но вы-то пошли ещё дальше и теперь угрожаете ещё и тем, что "перестанете дразнить". Как будто и правда считаете, что без ваших перчаток на своём гвоздике я сразу же постригусь в монастырь.
— Ну.., — ухмыльнулся и он. — Что правда — то правда: монастырём мне ещё ни разу не угрожали.
Впрочем, она и сама внезапно расплылась в ухмылке — настолько сюрреалистической оказалась сия перспектива и для неё самой, но...
— Дело не в монастыре. Дело в том, что штука эта… Это очень такая взаимная штука, господин Авалерсов: если вы так хорошо читаете меня — значит, я тоже могу прочесть вас. И знаете что? Этот ваш блеф, мол, "скучно станет" и тому подобное... Скажу опять же честно. В отличие от вас самого, ну, с этим вашим ароматом потрясающим и ореолом самого неверного мужа на свете, всё остальное от вас пахнет самым таким дешёвым, ядрёным одеколоном. Просто потому что вам самому эта игра нужна куда больше, ведь когда вы сами останетесь без моих нелепых вздрагиваний от ваших выходок, вам придётся играть перед зеркалом — а это, дорогой мой психопат, уже клинический диагноз, не так ли?
И тогда он...
О да, он просто рассмеялся. Не язвительно, не снисходительно — а как-то очень… искренне. Как человек, которому только что поставили точный диагноз и который вместо паники вдруг облегчённо вздохнул.
А потом и этот его смех стих.
— Ну да, ну да... зеркала, — сказал он глухо, щурясь на дым своей сигареты. — Только вот беда: в них иногда не видно главного — кто кого отражает. Ага?
И она вновь настороженно замерла. А он улыбался...
— Зеркало отражает ровно то, что ему подсовывают, — почти со злостью процедила она сквозь зубы.
— Вот именно, — и его улыбка стала ещё шире, а она пристально вглядывалась в его лицо — словно искала следы уязвимости под ледяной маской, но...
Нет, на лице напротив не было ни единого намёка на эмоции: ни раздражения, ни злости, ни напряжения. Только улыбка, которая, на первый взгляд, выглядела абсолютно искренней...
Она опять беспомощно и обречённо сглотнула.
Чёрт возьми, это же насколько хорошим нужно быть актёром, чтобы так мастерски скрывать свои чувства??? Или...
Ему и правда всё просто нипочем? Всё, кроме этих дурацких игр?..
— И именно поэтому я предпочитаю разбивать их вдребезги и собирать обратно уже по своему вкусу. Просто потому что так... интереснее, не находите? — и он вновь усмехнулся, а ей…
Странно, но неужели ей на секунду показалось, что в этой усмешке было нечто, большее, чем просто дерзость и игра. Какая-то скрытая, почти неуловимая… горечь?..
— Ведь если бы я и правда был так прост, вам уже давно было бы плевать на все эти наши словесные петли.
Вот сволочь…
— Ну хорошо, давайте тогда без всех этих словесных петель. Знаете какое у вас тотальное преимущество перед всеми остальными?
— Догадываюсь. Но хотел бы послушать и вас.
— Вы слишком хорошо умеете контролировать свои эмоции. Потому что знаете сами, что эмоции — это слабость. Особенно в нашем с вами бизнесе. Поэтому вы и научились прятать их поглубже. Это, конечно, объяснимо. Но нечестно.
Пауза.
— Зато весело.
И она поперхнулась воздухом уже прямо в самом её сердце!
Нет, ну как он вообще это делает?..
— Ну… хорошо. Пусть будет весело. А теперь ответьте и вы на мой вопрос.
Уголки его губ вновь чуть дёрнулись в лёгкой усмешке.
— Конечно. Спрашивайте.
— А эта вот... свадьба ваша спонтанная... это, получается, ещё одна мистификация ваших причудливых игр?
А тот лишь улыбнулся вновь и на сей раз вместо словесного ответа уже пальцем — пальцем, чёрт бы его побрал! — медленно коснулся её запястья...
Ох ты ж ёлки-иголки... Он что, и впрямь отчаянный?..
Но, как бы то ни было, даже это лёгкое прикосновение уже прожигало ей кожу, заставляя и её сердце бешено колотиться!..
— Хм... — Он покачал головой и чуть улыбнулся. — Мистификация, значит.
Но нет, руку она не убрала, просто смотрела на это удивительное зрелище так же заворожённо, как и он. Она смотрела, как этот его палец медленно, едва касаясь кожи, скользил по её запястью, и от этого соприкосновения была готова уже просто закричать!..
Но — нет: она не то, чтобы не кричала, она была не в силах даже отстраниться или просто отвести взгляд...
— Нет, это совсем не мистификация. Это, по сути, то единственное во мне теперь, что абсолютно реально. Ну а вы, солнце моё? — и его жгучий голос вновь сорвался на этот хриплый перегруженный шёпот. — Опять ведь придумываете варианты, как свалить вину на «плохой день» или всё же готовы признать — вы и сами уже сотню раз представляли нас в одной постели. М?
Спокойствие, которого она вновь и вновь пыталась восстановить неимоверной силой воли, опять мгновенно растаяло, и она снова чуть сжала руки в кулаки — чтобы хоть как-то успокоить их нетерпеливое подрагивание, но...
— Да, — буркнула она глухо. — Представляла.
А он лишь усмехнулся в ответ, чуть прищурясь.
— И реально сотню?
Резко выдрав свою руку их его полухватки, она столь же резко фыркнула — будто решившись на ещё одну отчаянную правду.
— Достаточно много, чтобы понять — даже ваш пот после ваших гаражей будет звучать на вас лучше, чем парфюм половины моих бывших.
И она тут же аж до крови закусила себе губу, осознав, что даже это сказала вслух. Вслух, черт бы его побрал!
И улыбка на губах этого странного мужчины тоже стала чуть шире, ибо, конечно же, он прекрасно понимал, что у неё уже напрочь сдавали нервы.
— А вот это — уже конкретика.
Но на сей раз он всё же медленно откинулся назад, и она тоже инстинктивно вжалась в свой угол.
— Ну вот и сколько их было?
А она вновь и вновь сжимала руки в кулаки, стараясь хоть как-то успокоить этот глупый трепет, что разливался по рукам и ногам. И сердце её колотилось предательски так, словно хотело выскочить из груди, однако и Лолкин ликбез она всё же помнила: «Никогда, слышишь? Ни-ког-да! Ни одному своему мужику не говори, сколько их было у тебя до него. Ни-ког-да!»
— Ну... по сравнению с вами я... почти ещё девственница, да.
И он вновь рассмеялся — низко так, с хрипотцой, будто бы и сам разгадал и причину её паники, и очередные её дурацкие мысли.
— Блин, да не волнуйтесь вы так, я же не о вашем прошлом спрашиваю. Мне важно другое: сколько их было, ну, — повёл он плечом, — тех, кто… заставлял вас настолько забыть логику? Как сейчас, например. М?
Она замерла, чувствуя, как его дыхание даже в добром метре от неё уже обжигало ей шею.
— Вот вы, — прошептала она, внезапно осознав правдивость и этих слов, — один и заставили.
А он аж сморщился в досаде.
— Блин, ну мы же договорились о честности.
А она хмурилась теперь...
— И чем вам не нравится моя честность?
Его пальцы вдруг сжались. В кулак. И тоже — с едва заметным дрожанием. Будто бы он и сам не ожидал такой искренности...
— Чёрт, — вырвалось даже у него хрипло. Он резко отстранился ещё больше и даже тряхнул волосами, словно впервые за весь день эта его бронебойная уверенность тоже дала трещину.
— Вот видите. А говорите «мистификация»... Нет, — вырвался вдруг и сей глухой сиплый шёпот сквозь его плотно сжатые зубы. — Это не мистификация.
Он отвернулся к окну.
— Я просто устал просыпаться в гостиницах так, будто там ничего не было.
Помолчал.
— И теперь я очень хочу развеять все эти... ваши, блин, женские иллюзии о холостых животных вроде меня. На какой-нибудь из этих холодных гостиничных постелей. К примеру, в эту субботу. Под какой-нибудь эталонный Depeche Mode, — кивнул он на магнитолу, из которой и правда доносился “Personal Jesus”...
— То есть... — заворожённо прислушалась и она к эфиру своих очередных коллег из рок-станции, — сегодня.
— О да. А завтра утром мы поженимся.
Это было... непривычно. К тому же, она знала, что было это... попросту невозможно! И поэтому сейчас ей оставалось только одно: на корню подавить в себе эти странные чувства и эмоции.
— Мы не сможем пожениться завтра утром, потому что ЗАГСы по воскресеньям не работают.
— Так это ж ещё лучше. Значит, поженимся сегодня…
— Сегодня суббота, в субботу тоже по записи.
— Да? Ну… Тогда у меня есть знакомый, у которого есть знакомый, у которого… Ну знакомая же схема?
И она вновь обречённо ухмыльнулась.
— Знакомая-знакомая.
— Вот видите. Так что у нас ещё есть все шансы поиметь полноценную брачную ночь. А потом — ну, когда мы и свои графики к единому знаменателю подобьём — я свожу вас на Мальдивы…
— О Господи, да что вы ещё и к этим Мальдивам привязались-то???
— Ну, — пожал он плечами. — Мне-то на них пофиг. Просто все девочки только о них и кричат. А сам я… уж точно так далеко никогда не забирался, поэтому и решил — да, свой единственный в жизни медовый месяц я хочу провести именно там.
И она усмехнулась. Про себя, но…
Да уж — вот же где интересная смена ролей! Ведь он и правда довёл ей до полного ступора, и теперь ей аж до боли было интересно, что же он вытворит дальше!..
Но он не стал ничего вытворять. Он просто уставился на дорогу перед собой, и на губах его застыло то же странно отстранённое выражение, что было пару секунд назад и у неё самой. Он словно забыл вообще, что она сидит рядом. Она тоже молчала, просто рассматривая его правильный профиль в свете солнечных лучей…
… А потом он вдруг резко развернулся к ней — настолько внезапно, что она попросту вздрогнула. В его же глазах горело что-то между безумным вызовом и неожиданной уязвимостью.
— А хотите знать, почему я так настойчив с этими чертовыми Мальдивами?
— Ну объясните.
— Ну а вы только представьте меня там: загорелого психопата в гавайке, который понятия не имеет, как правильно есть фрукты с палочек... И который впервые за четверть века будет вести себя как дурак не потому, что "надо поддерживать образ", а просто чтобы… ну рассмешить вас. М?
И тишина между ними стала такой густой — будто бы они с ним оба вновь провалились куда-то за грань игры!..
Однако одно она видела ясно — его пальцы, которые так судорожно сжимали руль, что белые костяшки выдавали больше любых слов: он реально нервничал. И, возможно даже, что больше, чем она сама…
— Вот и вся моя коронная "мистификация", моя прекрасная Аликс. Вся. Без остатка. Чистоганом.
А ей вдруг и самой всё это показалось настолько всамделишной правдой, что…
Ну правда же! Это было просто… непреодолимо! Его голос, руки, эта проклятая щетина…
Твою мать. Да она ведь и сама теперь мысленно изучала узор его татуировок при свете яркого мальдивского солнца! А ведь всего пять минут назад клялась себе, что «никогда-никогда»!..
От этой мысли ей внезапно — и откуда ни возьмись! — стало страшно так, что аж волосы зашевелились на загривке!
А он… Он просто улыбался...
— И вот это вот факт, что я, оказывается, могу говорить об этом так прямо?.. Да, меня это тоже дико пугает. Потому что так, по факту, я знаю: ещё через пятнадцать минут вы выйдете из моей тачки и сделаете вид, будто этого разговора не было вообще. А я ещё года три буду гаситься между гаражами и студией с мыслью "бля… а ведь она тоже реально считает меня дебилом"…
И его взгляд на мгновение вновь стал невероятно острым и пронзительным. А ещё, чёрт возьми, каким-то таки… пронзительно-искренним, что ей стало ещё страшнее, чем обычно, посему сама она, кажется, уже даже не замечала, что как заведённая качает головой.
— И даже теперь я не пойду за вас замуж, господин Авалерсов. Даже не надейтесь.
— Я знаю. И это мой персональный ад.
— Вот поэтому, — и она снова в ещё большем отчаянии рассмеялась, — и в самом деле — всё.
— Что — всё?
— Ну... Вы же помните... Должны, по крайней мере, помнить. Я же говорила, я тоже очень некомфортно чувствую себя во всех этих гендерных играх, поэтому когда они уходят в жёсткую горизонталку, я их… просто сворачиваю.
А он пожал плечами.
— И опять игры… Но почему? Ведь мы только что выяснили, что мне уже реально остепениться пора, а тут — на тебе, Максута Авалерсов, дебил ты старый. Она. Та самая, от которой ты тупо млеешь. И смотрит она так нежно уже не на кого-то там, а на тебя самого... Ох, Аликс, вы и представить себе не можете, как от всего этого захватывает дух. До такой степени, что реально хочется стать приличным гражданином. Жениться там, детишек завести, — и он улыбнулся.
Она тоже почувствовала, как её губы нехотя расползались в усмешке, однако…
О да, она и сама себя не узнавала. Просто помнила: ещё недавно её способность мыслить рационально и логически действительно работала как часы!..
А вот с ним ей будет сложно…
Очень сложно!
И столь же безумно интересно.
Но.
— Ну, — пожав плечами, буркнула хмуро она. — Детишек как бы не заводят. Их как бы рожают. Это вам на будущее, господин Авалерсов. Если вы всё же решитесь и на этот эксперимент.
— А-а.
— Да-да. И рожают их в муках. В жутких.
— А-а-а.
— Вот. И это только во-первых. А во-вторых?.. Слушайте, — аж сощурилась она во внезапном разочаровании, — я, конечно, и сама знала, что долго говорить мы с вами не сможем, но я и думать не думала, что это будет... настолько быстро, ведь... Ведь и правда даже поговорить ни о чём не успели, а ведь нам, кажется, и правда есть о чём поговорить…
А потом она увидела, что его палец снова оказался у его губ в попытке заставить её — её! — замолчать, и уже не просто осеклась! Она попросту заткнулась, понимая одно: видеть эту странную улыбку на его лице было очень больно.
Особенно когда он выпустил пару колечек дыма изо рта — словно и сам заценил весь масштаб этой... катастрофы.
— Ох и трусиха, — с этой же странной улыбкой глянул он куда-то в пространство, а сама она так и пялилась на него.
— Что?
— Ну да, — глухо усмехнулся он, а потом посмотрел и на неё. — Я, Аликс, и правда ещё никогда не видел, чтоб за такими дерзкими губками пряталась такая трусиха и.., — медленно перевёл он взгляд чуть выше, и его глаза снова впились, как два кола, в её глаза. — Да, я как-то не сразу обратил на это внимание, потому что ваши глаза.., — и эта жгучая улыбка опять появилась в уголках его губ. — Да, они отвлекали меня. И, видимо, слишком. Но… Трогать то, до чего дотрагиваться нельзя, — это уже почти всегда нестерпимо сладко, да? Ну а трогать то, до чего дотрагиваться и в самом деле нельзя, — это же ещё слаще, правда?
И ей стало больно. Просто нестерпимо. Больно так, что теперь она уже абсолютно всерьёз размышляла: сколько же секунд — две, три или целых десять?! — оставалось у них, прежде чем она и впрямь покинет эту адскую машину?..
— Остановитесь.
— Ну, — тяжко вздохнул он, нежно и ласково разглядывая её, а потом, словно и сам испытывая её на прочность, ещё и плечами пожал. — Что ж. Видимо, я и в самом деле неправ. Значит, давайте тогда говорить дальше. О чём?
А она уже просто молчала, ибо понимала: он был прав и здесь! Ведь, по сути, даже говорить им было больше не о чем! И то, что даже музыки никакой у них не будет, — это теперь она тоже прекрасно знала, но...
Да! Она же и правда никогда не думала, что всё это произойдёт настолько... быстро! Очень-очень быстро!..
Ну зачем он так с ней? Ведь она же к нему, в общем-то, со всей душой! А он...
Она недоуменно — если не сказать обескуражено — всматривалась в странно притягательное лицо этого гиганта.
— Что. Чёрт возьми. С вами. Происходит, — наконец, тихо, по слогам спросила она.
Он тоже смотрел ей в глаза, и она видела: его светлые лучистые глаза улыбались и ей и, глядя на неё с пугавшей её нежностью, выдавали его с потрохами — он действительно испытывал к ней нешуточную симпатию…
Причём, уже явно не только он: она и сама позабыла вдруг обо всех своих страхах и, настороженно разглядывая это чистое лицо с правильными чертами героя из какой-нибудь нордической саги, чувствовала, что это нелепое желание — положить голову на эту необъятную грудь, чтобы провести так остаток жизни, слушая, как сладко бьётся в ней это могучее сердце, — тоже становилось уже просто непреодолимым…
— Со мной пока всё хорошо, — улыбнувшись ещё ослепительнее, тихо ответил он. — Я бы даже сказал, что отлично, — сегодня я наконец-то встретил девушку своей мечты.
И она опять застыла. И впрямь — как зайчонок в свете резко осветивших его фар. Её нервно скрючившиеся пальцы бессознательно сжали край подола юбки — аж до побелевших костяшек. В горле тоже пересохло, но даже глотнуть было страшно, ведь это нарушило бы всю эту хрупкую тишину между ними.
"Девушка мечты", — мысленно повторила она, но...
Чёрт. Как же всё это было странно и нелепо...
— Но вы же и самую что ни есть правду знать хотите, да? — и она опять не узнала свой дрогнувший голос.
— Да.
— Так вот, господин Авалерсов, ещё чуть-чуть — и ваша «девушка мечты» сбежит от вас через пожарный выход.
Пауза. Острая. Нестерпимо!
— Я знаю. Чтобы в тишине ночей и дальше называть себя дурой, но так и не набрать мой номер. Потому что до усрачки страшно… Да?
— Да.
— Аликс, блин, но.., — улыбался он странно. — Вы же… не маленькая уже, блин, девочка, и вы отлично понимаете, что… судя, блин, по всему, в нашей с вами истории даже эти "пожарные выходы", по которым вы собрались от меня бегать, я сам же для вас и собираю, м?
А она лишь хмурилась глядя перед собой, а потом медленно перевела свой осоловевший взгляд и на него.
— Вы, значит.
— Ну да. Каждую задвижку. Каждую пружинку.
Его слова опять повисли в воздухе, и на сей раз уже действительно как железные цепи — тяжёлые, но как раз те самые, что она так боялась признать сама. И всё же…
Она ведь явно хотела сбежать от него, верно?
Да, хотела. И он это знал. А ещё он знал, что никуда уже она от него не убежит, вот и просто констатировал сей факт, стихийным напором своего упрямства снося все её защиты — и вот именно с этим ей ещё предстояло смириться, а пока…
Она снова улыбнулась, чувствуя одно: обречённое отчаяние человека перед силой стихии, природу которой он пока даже оценить не мог. В воспалённом мозгу же так и пульсировало: а что вообще могло случиться бы, если бы она осмелилась поверить ему хоть на один крошечный процент?..
Но…
Она не верила. Просто не могла поверить!..
— Вы — чертовски упрямый человек, господин Авалерсов.
— Вы тоже. Так что, если вы и прежде слышали, как все эти ржавые петли скрипят в три часа ночи, и думали, что это привидения, то теперь знайте — это совсем не привидения. Это — я.
Чёрт.
Этот человек и в самом деле был безумен настолько, что теперь она неиллюзорно чувствовала — она действительно была словно зажата в тисках этого хищного взгляда. Она теперь не могла сдвинуться с места даже сантиметр!..
От этой странной беспомощности у неё опять перехватило дыхание. Само сердце тоже колотилось как не в себя. Совсем как… Как у зайчонка!..
«Как у зайчонка».
Мысль оказалась ошеломительной.
И именно она позволила ей не потерять окончательно контроль, и потому, собрав все волю в кулак, она сказала:
— Иными словами, вы — мой сталкер.
И он… аж расхохотался вдруг! С тем самым бешеным риффовым перегрузом, от которого просто кровь стыла в жилах!..
— О Боги, Аликс. Я? Сталкер???
— Да, — пялилась она на него неотрывно. — Вы.
— О. Надо же...
Но потом и эта его вспышка улеглась, а она смотрела на него всё так же настороженно.
— Нет, — наконец, буркнул он глухо. — Я — не сталкер. Мне чё, заняться, что ли, больше нечем?
— Ну... мне-то откуда это знать? Я, можно сказать, вижу вас впервые в жизни. Ну, так... по-настоящему, в общем.
— Ну вот поэтому я и говорю — нет. Я не сталкер. Это больше... художественный образ. Наверняка же знаете песню про зверя.
— Какую?
— Серьёзно? Нет?
— Просто ответьте уже, а.
— Ну, ту самую. «Ты — невинный ангел, ангел поднебесья. В этой жизни странной ты не моя»... И... Прочее, прочее, короче. Вспомнили?
— Да.
— Вот. Ну а если копнуть совсем уж к мякотке, то это ведь совсем даже не петли скрипят по ночам, нет. Это нервы мои скрипят, моя прекрасная Аликс. Нервы. От красоты этой вашей неземной… Особенно когда вспоминаю, что всё иное — пустота.
— Ясно.
И сам он снова чуть слышно усмехнулся.
— Поэтому и всё остальное, моя прекрасная Аликс, — это совсем не мистификация. Это правда: я уже давно встрял в вас как пацан. И знаете? Вот смотрю я на вас теперь, вот слушаю я вас, и пусть это кажется невероятным, но с каждой секундой я влюбляюсь в вас всё больше и больше, — медленно и с чувством говорил он, ставя её перед фактом так ясно, как только можно было, посему она лишь повторила:
— Ясно.
— Такие вот пироги с котятками, — и он, словно решив добить её окончательно, с лучезарной улыбкой развёл ладони в стороны.
Сама же она просто недоумевала: ей казалось, или он и в самом деле довёл её до той грани, где слова были уже не нужны, ибо теперь балом правила она — одна лишь физиология? Со всей этой своей дрожью, что предательски подкашивала ей колени, и этим жутким, учащённо поверхностным дыханием, что изо всех сил старалось заполнить её лёгкие, но никак не могло?..
Просто потому что он, этот мужик... Он же и правда словно танцевал какой-то сложный танец!..
Да! Именно танец! Он то вжимал её всем своим внушительным телом в угол, то благоразумно отдалялся на расстояние вытянутых рук. Причём, делал он всё это, придерживаясь лишь одного своего негласного, но жёсткого правила: не касаться её и пальцем.
Потому что ждал, когда она сломается, да?..
Да, он ждал. Потому что всё так и было: он вёл себя как хищный зверь: сначала наблюдал за её реакциями, следил за каждым её дёрганым взглядом, слушал её сбитое дыхание, а потом вновь принимался гонять её по этой своеобразной «клетке» с таким азартом, что лишь перья летели во все стороны. С одним жёстким правилом: не касаться её и пальцем, посему…
Она опять почти зажмурилась.
Что ж, ей и в самом деле оставалось очень недолго, и потому она искренне теперь не понимала: а зачем они вообще всё это делали: он — гонял, а она — терпела?..
А, может, всё же понимала? Просто...
И она вновь в отчаянии сжала губы, изо всех сил пытаясь противостоять губительному соблазну его прямого, бесхитростного взгляда, — а потом молча достала свой плеер, воткнула кабель назад в его магнитолу, нашла ту самую песню про зверя в своём плейлисте и… включила её на полную громкость…
Прямо здесь! Прямо сейчас!..
И, судя по тому, как медленно эта странная усмешка сходила с его лица и становилась напряжённой тягучей нитью на его губах, сама она только что вновь сдвинула чаши весов — и на сей раз явно не в его пользу.
Посему — даже когда отгрохотал последний хэвиметаллический аккорд этой песни! — он всё ещё медленно выдыхал струйки дыма и словно прислушивался к давно затухшим звуковым волнам, а потом опять просто усмехнулся.
— А вообще, сменить жанр с трагикомедии на жесткий артхаус… это, конечно, просто охренительный ход — и не поспоришь.
Она тоже криво усмехнулась ему в ответ.
— Так вам, кажется, это и нужно было — услышать, как звучит ваш же бред со стороны.
— И я послушал, да.
— Вот и прекратите уже туфлить.
— Ну, — и он опять просто пожал плечами! Однако когда он заговорил снова, его голос стал ещё глуше, чем прежде:
— Аликс, просто поверьте мне уже на слово: если бы я мог, я бы уже давно это сделал. Скорей всего, я бы даже вообще ничего не начинал. Но у меня не хватает сил. Потому что если до этой встречи я был просто сражён наповал двадцатичетырёхлетней нимфой-красавицей, то теперь я всё своё время буду думать о ней. И прекращать это даже не буду пытаться, потому что знаю — не смогу. Ближайшие пару лет точно.
И воцарилась просто гнетущая тишина. Гнетущая настолько, что она кончиками волос чувствовала теперь: мужчина не отводил от неё взгляда, и его глаза, обычно или просто насмешливые, или просто игривые — сейчас были наполнены какой-то странной смесью надежды и… тревоги?..
Сама же она молчала, пытаясь уловить эту дурацкую связь между этим огромным, харизматичным мужчиной, который вёл себя как юный влюблённый вьюноша, впервые признавшийся в любви, и собой, которая уже давно привыкла ко всяких мастей манипуляторам, которые... просто лгут!
А тут происходило нечто из ряда вон: человек ведь был честен с ней — аж до боли!..
Сама же она сидела неподвижно: губы сжаты в тонкую линию; ресницы нервно подрагивают; ладони лежат на коленях — холодные и липкие от идиотского волнения…
— Эй… Вы вообще там… дышите? Или… Я уже реально достал вас своим присутствием?
И её дыхание, наконец, по-настоящему сбилось, но не от страха — а потому что в груди вдруг стало тесно. Как будто кто-то надул внутри неё воздушный шар из всех этих эмоций сразу: паники, растерянности… и чего-то очень тёплого, что она упорно игнорировала последние минут пять точно!..
— Я… — даже голос её сорвался вдруг на полуслове!..
Вместо этого она медленно к нему повернула голову, и его взгляд — прямой и очень серьёзный! — заставил её сердце сделать новое сальто где-то под рёбрами!..
Однако единственное, чего бы она сейчас точно не хотела, — это чтобы её первая свобода после очередного развода началась с того, что ещё один мужчина немедленно решил, кому она опять принадлежит.
— Нет, — всё же ответила она тихо, почти шёпотом.
Авалерсов тоже замер.
— Это… ответ на вопрос… достал ли я вас? Или… Просто тотальное «нет»?
И она наконец-то резко вздохнула — глубоко и с хрипотцой. Кажется даже, что рассмеялась!..
— Слушайте, — и она вновь в упор всмотрелась в него. — Я всё же надеюсь, что… в глубине души вы всё же… понимаете, что я — всего лишь пять минут назад разведённая баба.
— Я понимаю.
— До кучи я вчера же узнала, что мужик мой ненаглядный трётся с какой-то там… инженю так называемой.
— И?
— А сегодня мне признаётся в любви… ну прямо-таки Апполон на минималках.
Пауза.
— И?
— Ну всё же не то. Всё не так.
— Ну… А мне-то что теперь делать?
— Остановитесь.
— Серьёзно? Мне? Остановиться?
— Да. Просто остановитесь.
— А, — он ещё и поморщился вдруг со странным смешком. — Ну тогда шансов на благополучный исход у меня нет точно.
— Почему?
— Потому что теперь мне и самому поможет лишь лоботомия. Всё.
И это его новое безумное признание вновь действовало на неё сильнее любого поцелуя, но…
— Эй??? Милые вы мои тили-тили-тесты…
А этот голос с галёрки так и вовсе чуть ли не сдетонировать её заставил!..
— Воу, воу, воу. Говорю же: палехче вы бы там уже, а.
Что ж, кажется, она опять забыла об их «рефери», но, наверное, так было всё же лучше: в этом же самом адском авалерсовском пекле жарилась не только она одна, но и он: Марс Леонидович — собственной персоной.
— Ну серьёзно — ведь обо мне-то вы уже реально позабыли, да?
Ох...
А ведь правда: внезапное вторжение Марса — как глоток воздуха перед новым витком психологической атаки от Макса...
И она действительно опомнилась — и, кажется, это была лучшая новость дня для неё сегодня: Марс тоже всё видел. Видел не только то, с каким упорством Макс ломал её сопротивление, но и её жалкие реакции, потому что...
Марс — тоже хищник, да? Только острожный, ведь и топтался-то он рядом с ними так тихо, что никто даже его шагов не слышал, и слушал-то он их так тихо, что никто даже дыхания его не слышал...
— Ну, конечно, позабыли, вот и устроили мне тут баньку по-чёрному…
Да, он чётко им напомнил: он с интересом следил оттуда за всем этим абсурдом, происходящим рядом с ним.
— Но я, бро, хочу тебе всё же напомнить: всё, что ты делаешь сейчас, — это очень... опасненько, блин. И даже не по-граждански-правовому, а... чисто, блин, уголовно, бро.
А сам Макс развернулся рывком, не отрывая своего пристального взгляда от её лица и...
Да, его реакция тоже была мгновенной. Даже слишком! Ибо...
Ну хищники же! Просто хищники!..
— Да-да, — тем не менее, довольно-таки безоблачно донеслось с галёрки снова. — Потому что я, ребятки, чувствую сейчас между вами чёткое сексуальное напряжение. А это уже не есть гуд. По крайней мере, для вас.
— Просто… умолкни уже, а.
Но Марс просто хмыкнул.
— Ого... Чё-то ты совсем серьёзный сегодня стал, приятель. И это тоже не есть гуд.
Макс всё же бросил взгляд и на него и коротко усмехнулся.
— А ты... Гад, короче. Ведь я уже почти женился. А теперь мне всё придётся начинать сначала.
— Так вам это, гляжу я, только в кайф.
— Вот именно. А сейчас слови опять там тишину и дай уже договорить, а. Так что насчёт вечера, Аликс? Встретимся? — его хриплый голос опять звучал как скользящее лезвие.
Она тоже медленно подняла на него глаза.
— Вы издеваетесь? После всего этого…
А он лишь плечами пожал.
— Я просто правду хочу, — и он снова наклонился к ней. Только уже без агрессии. Скорее с любопытством. — В конце концов, а рядом-то со мной вы есть кто — просто испуганная девочка, которая реально попала как кур в ощип? Или женщина, которая всё же знает, чего она хочет?
Что ж.
Какое-то время она просто молчала, но потом, сухо сглотнув, она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.
— Я всегда знаю, чего я хочу, — буркнула она. — Именно поэтому мой ответ — нет.
Он помолчал, а потом тихо, словно сам с собой размышлял, заговорил снова:
— Просто… Ну серьёзно. Почему? Ведь я — не совсем уж и дурак. А уж вас-то я и вовсе готов носить на руках. И в постели я, говорят, тоже довольно-таки неплох...
А она уже просто смотрела на него. Молча. До тех пор, пока сам он не развёл руками.
— Я же опять сказал что-то не так?
— Он прав: заткнитесь уже. Вот что, — сухо и твёрдо сказала она, а он, и впрямь замолкнув, теперь молча испепелял её своим жгучим взглядом, а она так же демонстративно достала свой телефон и с силой нажала на кнопку — чтобы, включив его, показать: всё, эта аудиенция тоже была завершена.
— Ладно. Понял. Слишком кучно всё пошло.
— Да. Потому что об этом не может быть и речи.
— Ну… ладно, — и он снова странно усмехнулся. И в этой усмешке она отчётливо прочла что-то вроде «Поживём — увидим».
Вслух, правда, она ничего не сказала, просто молча испепеляла его взглядом, пока он не кивнул послушно.
— Ну это так, к слову.
— Так-то лучше...
— Уф, ну наконец-то, — подал голос и сам Марс Леонидович. — Хоть какой-то сдвиг. Но Максут! — хрипло вдруг рассмеялся он. — Блин! Вотте Крест: я ж и знать не знал, что самые бешеные твои перчинки прячутся под вот таким вот слоем льда. Ну, бро, ну даёшь стране угля!
Казалось, тот никак не может остановиться от смеха, только веселье это было... тоже явно натянутое какое-то, ибо...
Да, кажется, сегодня у всех случился какой-то день откровений, не так ли?..
Посему и сам Макс лишь поморщился и бросил через плечо:
— А ты там и сам — заткнулся бы уже.
— О. Во, во. А я про что? Уж с такими-то перчинками, что, оказывается, есть и у этой нашей красотки??? Не, чувак, — разражался тот всё заразительнее, напрочь сгоняя фокус с драмы к абсурду. — Лучше не забудь вечерочком кремчиком каким-нибудь успокаивающим себя помазать. Да поласковее, а то ж... Уф-уф-уф! Ох-ох-ох! Не завидую! Ведь зубки-то с коготками — ого-го!
— Не поможет. Мне теперь нужна полная перевязка, — хмуро ответил тот. — Только, — всё же вернул он лёгкую ухмылку на своё лицо, — с каких это пор ты сам-то — такой... живчик, а?
— Да так.., — глухо рассмеялся тот. — Просто увидел этот перфоманс и... Да, мне так... аж до странного хорошо так и свежо стало, что... А, собственно, чё?
А Макс покачал головой.
— Чудак ты просто — вот чё.
— Да ты, Максут, и сам — чудак что просто браво. И размах у тя — просто огонь. Чесгря, да-авно не видал такой веселухи… Да-а, да-авненько.
А она и сама — пусть с трудом! — тоже медленно осознавала абсурдность ситуации: она сама — и два этих огромных мужика с ней рядом сегодня. Причём, один из них только что признался ей в любви, а другой ржал над всем этим как зомби после трёх энергетиков…
Ну просто пороховой склад какой-то!..
Правда, долго думать об этом тоже не пришлось: эти несуразные разговоры прервали помехи в звуке проигрывателя, оповещавшие о том, что сейчас поступит звонок на чей-то сотовый…
А потом пошёл дозвон, и на экране именно своего телефона она увидела эти буквы. Причём, не рабочего аппарата, до сих пор лежавшего в отключке в сумочке, а своей личной дешёвенькой Нокиа, на которую так и сыпались всякие уведомления.
Увидела и уставилась на них как заворожённая.
Mr.Sparkle...
Надо же. Роб. Её любимый мужчина, из-за которого вся её жизнь пошла под откос, — собственной персоной.
Он всё-таки соизволил ей позвонить.
Хотя…
Да, он, наверное, и до этого звонка тоже не раз уже пытался до неё добраться. Это просто она за всё это время, что сама провела в компании этого чужого мужчины, столь плотоядно её разглядывавшего, забыла о том, что не просто не получила от него ни одной нормальной просьбы обсудить создавшееся положение. Она наотрез отказалась эти просьбы получать, тупо отключив все свои средства связи, и теперь понимала: в её распоряжении на данный момент дня была лишь та дурацкая утренняя эсэмэска с требованием тотчас же явиться в его номер отеля.
Сейчас на часах был почти час дня, и ей написало, наверное, уже полгорода! Ещё бы: столько фоток, такой ивент!..
Однако всё так и было: всё это несуразное утро она хвалила себя за то, что не сорвалась-таки в штопор, ломая ради разборок с ним свои планы. Ей было тяжко и непривычно…
А потом началась эта катастрофа, и теперь, натворив-таки дел ещё больше, она просто затихла...
Однако звонил он долго. Где-то с минуту.
Посему, полностью убрав звук радио и с магнитолы, трубку она всё же сняла.
— Finally! — рявкнули в этой дурацкой трубке так громко, что она вздрогнула всем телом. — Finally, Alix! Finally!
— Что случилось? — тихо спросила она на чистейшем британском английском.
— Ты ещё спрашиваешь?! Даже «привет» не сказала!
— Привет, Роб.
— Просто… «Роб»? Даже не «малыш»… вообще ничего???
— Ну… Мистер Кристалл. Так лучше?
И тот мрачно рассмеялся.
— О, моя королева совершенства решила побыть плохой девочкой?
— Неважно…
— Важно! Где ты? Отвечай! Сейчас же!
Хрипловатый окрик выдал его нервы с потрохами. Она внутренне сжалась, но ответила так же ровно:
— Какая разница?
— Большая! Два с половиной часа никто не знает, где ты! Ещё утром я сказал быть у меня в номере. Уже полдень! И где ты?.. Что молчишь?
Она вгляделась перед собой так пристально, что потемнело в глазах.
— Мне нечего сказать.
— Отлично. Значит, тебе всё равно.
— Не знаю, — тихо, но отчётливо сказала она.
— Ну тогда буду решать я.
Что ж, прятать голову в песок дальше было некуда.
— И что ты решил?
— Что у нас ни хрена ничего не работает. Я даже о твоём разводе узнал не от тебя лично, а от твоего чёртова менеджера! И всё из-за твоего сарказма, жалкого и… Аликс?!
— Продолжай. Я тебя слышу.
— В общем, нам нужно расстаться.
Вот оно и прозвучало. Облако смрада, очередная манипуляция — но никак не реальное предложение расстаться. Один лишь старый приём: «Испугайся и докажи, что я тебе нужен».
И она его опять услышала. Только пугаться сегодня внутри неё было уже некому. И подчиняться сил тоже больше не было.
— Хорошо, — тем не менее, очень смиренно сказала она.
— Хорошо?! Просто… «хорошо»???
— Да, но… Роб, вообще-то это ты со мной расстаёшься, но обиженным выглядишь именно ты. Почему?
Пауза.
— Как ты можешь быть такой спокойной?
— Я просто устала, Бобби. И считаю, что с меня хватит. Так что, я надеюсь, что твой ассистент снова поможет мне с поиском жилья и перевозом вещей, пока я не могу добраться до места физически...
— Уже?!
— Конечно. Или ты надеялся, что мы опять будем обниматься, как всегда?
— Я… Я просто хочу быть тем, кого ты хочешь! А ты только изводишь меня! И я чертовски устал от твоего давления!
Что ж, Бобби действительно злился. И она понимала почему: он и впрямь устал от её давления и вечного ожидания чуда, которого не случится.
— Да, ты прав, Роб. Я и правда привыкла… управлять. Чем-то и… хотела думать, что умею управлять и нами тоже. А теперь я тебе говорю: ты — самое прекрасное, что у меня было, но сил, чтобы быть с тобой и дальше, у меня больше нет. Поэтому я позволяю тебе делать что угодно.
— И всё из-за моего диагноза.
— Да. Для меня это главное.
— Чёрт… Чёрт, Аликс! Как же я устал от твоей гиперответственности и контроля!
Тень обиды мелькнула в тике её губ, и она тут же вернула на лицо хладнокровие.
— Не будь глупым, Бобби.
— А я хочу быть глупым! Хочу быть безумным! Поэтому ты меня и достала!
— Я всё знаю. Но, честно говоря, мне уже наплевать.
Из трубки раздался густой металлический смех.
— Как же я устал от тебя…
— Я знаю.
— О боже… Я просто устал от тебя, Аликс! Поэтому пошла ты к чёрту, Аликс!
— Хорошо. С меня тоже хватит.
— Ты… Ты… Да пошла ты в жопу, чокнутая сука!
— Хорошо.
— Ты… Чокнутая сука!
И Роберт отключился.
Она тоже тихо отложила от себя этот телефон и так же тихо... остыла. Как будто кто-то и впрямь тихо сказал ей: «Пора».
Как странно...
Но она вдруг и в самом деле поняла, что… просто разлюбила его.
Да, — нахмурилась она, — после стольких его действий, требований и истерик, которые так ранили её, это наконец-то случилось: что-то окончательно умерло в ней этим ярким солнечным днём…
Но пока она и в самом деле была спокойна.
Да уж...
«Fuck you, fucking crazy bitch».
Всякое, у них, конечно, бывало, но таких слов он ещё никогда ей не говорил — значит, что-то и правда произошло. Что-то очень… нехорошее.
А, может, даже не что-то, а... самая что ни есть её публичная казнь, ведь…
Да, теперь была одна лишь она — тишина. Та самая тишина, как после взрыва на разломе, ибо всё так и было: сил на эмоции у неё и в самом деле больше не было, поэтому теперь она… просто смотрела внутрь себя и…
Да, кажется, всё ещё пыталась в этой странной темноте найти хоть одну частичку, что ещё могла чувствовать. Просто потому что так было… всегда: раньше его слова просто сжигали её, но вместе с той болью, что они ей причиняли, она знала — в ней ещё было то, что можно было сжечь.
А сегодня все его слова…
Они отскочили от неё — как горох от бетона, и это значило, что...
И она тихо-тихо вдохнула этот странный воздух.
Да, всё и впрямь выгорело. Дотла.
И, конечно же, она пока не понимала, хорошо это было или плохо, но...
Да, — нахмурилась она ещё больше. — Да-да-да!
Наконец-то до неё дошло и это: она же не просто разлюбила его — нет. Она действительно начала его тихо ненавидеть…
… А потом, когда она осознала и то, где она всё-таки находится и с кем, то внезапно как отморозилась и, снова взглянув на этого большого мужчину рядом, даже попыталась улыбнуться.
— Кажется, что на этот раз всё и правда абсолютно серьёзно... Но, — усмехнулась вдруг она, — это ведь очень хорошо, когда такие большие проблемы, как я, выносят себя сами, не так ли?
Правда, ни один из этих мужиков так ей и не ответил, но, наверное, так тоже было правильно. И странно: почему-то именно эти роскошные цветущие мужики и стали свидетелями её краха, но что с неё, с глупой тётки, можно было взять?..
О боже, — разочарованно вздохнула она, — сколько дури, сколько глупости...
И всё для чего?
А всё для того, чтобы заглушить основную мысль, разрядами паники уже простреливавшую пространство: настоящая боль ещё впереди.
— А как по мне, так и это — не конец света, — вновь донеслось вдруг с галёрки. Опять же с нервным весельем, но...
Она как встрепенулась. И вообще, всё тело её, наверное, вскрикнуло бы сейчас, но нет — опять получился лишь сдавленный хмык. Словно воздух вдруг вытеснился из грудной клетки, и стало трудно дышать. Посему и слова эти... они тоже вылетели прежде, чем она успела их сдержать:
— Вы и правда так считаете?
— Да.
Она опять на миг сжалась, словно ощутила удар хлыста прямо по щеке, но — удивительное дело! — почти сразу же успокоилась. Да и вообще в её лице не отразились никакие эмоции, она просто устало и даже как-то скучно смотрела перед собой.
— Ну что ж. Значит, я тоже буду считать так же, — сказала она тихо, но твёрдо. Ну а сам Марс Леонидович и теперь не унимался…
— И правильно. Я плохого не посоветую. И так ещё скажу: если мужик на тебя заорал — значит, он уже не прав. Это первое. И второе: вы, Аликс, держались просто божественно. Но в этом и есть главный подвох, потому что сейчас перед вами стоит самая главная проблема: не сорваться в запой. Или даже в депрессию. Потому что ещё через неделю этот мудак обязательно даст о себе знать.
— Я знаю.
— А вам кровь из носу нужно не дать вывалять себя в этом дерьме снова.
— Я и это знаю.
— Поэтому будет просто идеально, если вы просто приедете ко мне в зал. А уж там-то я быстро вас научу тому, как сильные девочки отвечают таким вот мудакам.
И она тут же нахмурилась.
— Вы… и тренируете ещё?
— Уже много-много лет. Я — бывший чемпион по рукопашке.
— А… И его вы, значит, тоже тренируете? — с грустной усмешкой кивнула она и на Авалерсова.
— О. А вот он — это моё главное достижение. И он уже давно знает: тренировки нужны не для силы удара, а чтобы научиться не разжимать кулаков, даже когда внутри дрожь. Да, боец?
И Авалерсов внезапно вздохнул, да так тяжко, что она словно бы услышала всю скорбь этого мира!..
— Да, тренер, — всё же глухо отозвался он, заставив её замереть по-новой, но…
Да, похоже, их тайны тоже рассеивались. Даже иерархия их теперь была ясна: Марс — альфа, а Макс…
Профессиональный боец??? Серьёзно?!
— Говорю же, он просто лучший у меня, — и в голосе Марса Леонидовича вдруг прозвучала такая странная смесь гордости и... грусти, что сама она тоже невольно замерла.
Авалерсов же медленно повернул голову к Марсу — в его глазах вновь мелькнуло что-то тяжёлое. Что-то далёкое и больное.
А потом он просто покачал головой и… вернулся в исходное положение, после чего тишина в машине стала ещё гуще, ибо сидел он теперь совершенно неподвижно. Его лицо было каменным — ни тени эмоций. Но пальцы слегка сжались в кулаки на руле и...
Да, кажется, вот откуда у него были все эти сбитые костяшки и…
Ну право же, да кто же он вообще такой — этот здоровенный мужик с шрамами под бровью, сбитыми костяшками пальцев и тенью боли в глазах?..
И сам этот Марс Леонидович…
Хотя с этим хоть что-то было ясно: он предлагал ей то, что ей было, в общем-то, привычно: отбросить жалость к себе. И…
О да, от этого тоже становилось как-то… злостно, ибо…
Ну правда же: о чём мог молчать этот большой мужик вообще?..
— Значит… Всё без сантиментов, да, Марс Леонидович?
— А поконкретнее?
— Ну, раз баба разбита, значит, нужно заняться её здоровьем, то есть вытащить её в спортзал.
— Именно так.
— Ну что ж. Я подумаю.
И она даже улыбнулась, а потом вдруг вновь замерла, ибо экран её телефона беззвучно ожил. Этот чёртов тревожный телефон, номер которого знал лишь очень ограниченный круг людей. Шесть человек, в числе которых был и Эрвин. И именно он сейчас ей звонил.
Надо же. Видать, там и правда творился полный бедлам.
Впрочем, она и этот звонок тоже приняла.
— Hoi, Erwin... — перешла она на сей раз на голландский, коим с горем пополам сумела-таки овладеть. Как раз к концу их с Эрвином брака. — Да, я в порядке, но я не думала, что ты будешь звонить мне уже сегодня... Я просто не одна... Как она себя чувствует?.. Я могу вам чем-то помочь?.. Мне очень жаль, Эрвин, но я уверена, что у вас всё впереди... Ты и так всё знаешь — у нас всё плохо... Да, я позвоню вам через неделю... Эрвин, у меня отпуск. А ты просто не думай о плохом. Всё будет хорошо. Я знаю... Хорошо. Пока.
Ещё через секунду в эфир пробился и сам Костя, но здесь сантиментов разводить она уже не стала, она просто буркнула в трубку:
— А вот ты — просто пошёл к чёрту, — и, скинув дозвон, вновь повернулась к этому своему прекрасному хищнику, уже ни словом, ни движением не вмешавшегося в происходившие на его глазах… беседы...
— Ну а с вами мы на чём там опять остановились?.. А, да. Опять она — любовь.
И она, видя этот настороженный взгляд своего визави, и сама впилась в него взглядом.
— Но я надеюсь, что вам хотя бы сейчас стало ясно, что вы тоже никакой каши рядом со мной не сварите?
Он вновь даже не шевельнулся. Только глаза — темнее стали. Не злые. Не насмешливые, но зато у неё самой внутри…
Впрочем, она пока не понимала, что у неё было внутри. Там пока всё просто застыло.
— Каша, — повторил он тихо это слово и сам, будто пробовал его на вкус. Его дыхание было ровным…
Или даже… слишком ровным?
Да, оно было очень ровным, будто он специально контролировал каждый выдох и вздох, чтобы не сорваться на какой-то внутренний импульс. Но теперь она, кажется, уже догадывалась, почему всё было именно так…
— Слушай, Аликс, — хмыкнул он вдруг, и она съёжилась. — Ну вообще-то мой тренер прав: а реально — о чём ты сейчас вообще? О еде? Об отношениях? Или о том, как… мы с тобой и сами вот уже два часа пытаемся не сжечь мосты, а… ну просто сидим рядом с ними и греемся у их пламени?
И вновь повисла пауза — настолько густая, как и тот страх, что холодил ей кончики пальцев!..
А он продолжил — и так же холодно, почти отстранённо:
— Ещё ты только что назвала себя "проблемой", которую нужно "выносить". А я просто сижу и пытаюсь понять: а больно ли тебе вообще так говорить?
Но она молчала. Он тоже сидел и смотрел на неё. Не моргал. Не улыбался. Просто держал этот свой взгляд — тяжёлый, как вода на дне реки!..
А потом, будто выныривая из глубины, он сказал:
— Конечно, больно. Только ты настолько привыкла причинять себе боль, что… тебе это даже нравится, да? — договорил он медленно и, разумеется, опять попал прямо в цель: да, ей было больно. И да — она действительно привыкла к боли. Но признать это вслух?..
И сам он вдруг уже как-то привычно хмыкнул, и в этом его дурацком хмыке будто бы сдёрнуло пружину, которую долго-долго сжимали силой и наконец-то освободили. И тоже тихо-тихо так. Словно опасаясь, что отдача прилетит ровно по лбу.
— А вот я не хочу причинять тебе боль… Но ты-то пострадать любишь, следовательно.., — и он аж сощурился на неё. — Да ладно, я что, реальная опасность для тебя, что ли?
И вновь очередной его изощрённый вопрос повис в воздухе. Совсем как нож над головой!
— Ну?
А она и правда просто замерла, ибо действительно не знала ответа. Просто потому что он сам был для неё сейчас самой мучительной загадкой в её нелепой жизни: огромный мужик — кажется, даже боец со шрамами и сбитыми костяшками! — и вдруг говорит о том, что не хочет причинять ей боль…
Странно?
Очень! Ведь люди вокруг всегда либо ранили её… либо игнорировали её страдания. А он...
Он что, предлагал что-то… другое???
Да, он предлагал: честность и искренность вместо манипуляций и лжи.
Иными же словами, подозрительную неопределённость вместо подстёгивающей стабильности.
Значит, он — действительно опасность??? Не физически, нет! Но вот эмоционально...
— Ну… Вы и правда можете стать важным для меня. Но к таким экспериментам я пока не готова. Поэтому… — посмотрела она перед собой невидящим взглядом. — Бюджет на «исследовательский проект по изучению новых аудиторных сегментов через аудиовизуальный контент»… Марс Леонидович, как вам… такая тема, к примеру?
Но Марс Леонидович просто молчал, поэтому в салоне автомобиля опять воцарилась та самая звенящая тишина, которая бывает перед началом грозы. И она прекрасно знала, что эта за тишина — он там не просто слушал, он взвешивал её предложение на невидимых весах, сопоставляя дерзость её идеи с риском собственного краха…
А, может, и просто охреневал, но так ей было легче: боль, конечно, так никуда и не делась. Просто работа была единственным местом, где она ещё умела не тонуть.
Хотя…
— Ага. Значит, «исследовательский проект по изучению… сегментов через… аудиовизуальный контент»... — наконец, медленно, словно пробуя на вкус каждое слово, повторил он. — А знаете, Аликс, вы просто мастер превращать чистейшее безумие в элегантный корпоративный жаргон.
— Вам не понравилось?
— Почему же? Это звучит так солидно, что даже налоговый инспектор захочет вам аплодировать, прежде чем пришлёт уведомление о проверке.
— Ну… почему б и нет? Мне ведь это тоже теперь интересно. Но быть просто спонсором этого безумия?.. О нет. Я порвусь. И тупо использовать ресурсы под свои хотелки тоже не могу, ибо это воровство и подсудное дело. А вот «бюджет под проект»?.. Для бухгалтерии это прозвучит солидно. Для акционеров — стратегически. А для нас с вами — просто способ купить себе развлечение за счёт компании.
— «Купить себе развлечение за счёт компании»... — он повторил это, и на этот раз в его голосе прорезались стальные нотки. — А вы опасная женщина, Аликс. Значит, вы сейчас не просто предлагаете мне «серую» схему. Вы предлагаете… философию выживания в условиях тотального хаоса. Я прав?
— Именно. Это ж только мы с ним, — робко указала она пальцем на самого Авалерсова, — дурачки, пытаемся найти какую-то там концепцию. Или даже смысл. А все эти контрагенты?.. Сами же знаете, что они делают в своих тёмных углах. Так что они уж точно не расстроятся, когда мы предоставим им ещё одно поле для их распилов.
Марс Леонидович издал короткий, сухой смешок, который больше походил на кашель курильщика.
— А. Значит, предложить им не поохотиться на нас, а... пообедать вместе с нами.
— Конечно. Прикрывшись красивой бумажкой с печатью «Стратегическое развитие».
— Это чертовски цинично.
— И чертовски эффективно. А по факту? Как там говорят? «С паршивой овцы — хоть шерсти клок»?
— Так говорят, да.
— А когда так говорят?
— Когда всё… не очень хорошо.
— Вот. Следовательно, для вас — это риск. Потому что «Терра» — тоже всё.
— В смысле.
— В том смысле, что ей тоже осталось не больше трёх месяцев.
И в салоне автомобиля опять воцарилась такая тишина, что она физически ощутила, как в ней вибрирует натянутая струна. Даже гул мотора и приглушённые звуки пробки за окном словно отошли на второй план, провалившись в беззвучную пустоту.
— Вы меня сейчас рубанули по живому.
— Ну… Я — не добрый дядюшка Скрудж, раскидывающий бабло с вертолётика и… Да, если вы там где-то что-то и слышали, то теперь знаете точно: у «Терры» есть всего три месяца, а после «Терра» — всё.
Правда, в её исполнении это слово прозвучало не как приговор, а как техническая характеристика — сухая, констатирующая факт, лишённая паники…
Однако это было далеко не так, но в это не хотелось признаваться даже самой себе.
Марс Леонидович тоже замолчал, словно взвешивая тяжесть этого решения на невидимых весах.
— И… Поверьте, я же это… тоже не просто так. Это всё он и… кажется, его мечты про «долго и счастливо». Но я официально заявляю: так со мной не будет. Я не просто «дева в беде». Я — баба с глобальными проблемами, и у меня есть ровно один квартал, чтобы превратить этот обломок в нечто, что невозможно будет просто так утилизировать.
Пауза.
— Значит, — задумчиво проворчал Марс Леонидович, — если мы не успеем... если этот ваш «исследовательский проект» не выстрелит в нужный момент, то нас… Нас не просто уволят. Нас сожрут. Те самые контрагенты, о которых вы так изящно упомянули.
И она едва заметно кивнула, яснее ясного понимая: правила игры только что изменились. Это больше не было игрой в леди-диджея и её преданного поклонника. Это была гонка на выживание в условиях ограниченного топлива и стремительно сужающегося пространства.
— Да. Они не будут обедать с нами. Они придут за нашими костями, когда мы закончим раздавать «шерсть». Именно так всё и будет.
— Слушайте, но… Три месяца — это не срок для «развлечений», — очень глухо и очень строго отрезал Марс Леонидович. — Это срок для спецоперации. Если мы играем в эту игру под прикрытием «Терры», то мы должны действовать так, будто завтрашнего дня не существует. Никаких промахов. Никаких «шалостей пера», которые могут затянуться.
— Вы и здесь совершенно правы. Только хирургическая точность. Причём, бренд «Аликс ван дер Хольт» уже ликвидирован.
Пауза.
Потом Марс Леонидович всё же начал осторожно:
— И идей, как всё это воплотить, у вас...
— Нет. Ни одной. Полный ноль. И даже больше: если проект «всплывёт» как нечто большее, чем просто аудиовизуальный контент, нас сожрут вместе с этим бюджетом ещё до начала всей этой...
Но она опять не договорила, ибо…
Да, этот дурацкий Авалерсов… Он же просто рассмеялся! Резко, почти цинично, разбивая это идиотское напряжение, как кулак — стекло.
— Ба… "Шерсть раздавать", "кости сожрут"... — повторил он её же слова, откинувшись на сиденье. — Блин, ты… ты хоть себя-то слышишь, ну? Мы же не в фильме про мафию, а в долбанной зло..учей Москве, где даже крысы — офисные планктон. Слушай, Аликс, ну.., — но он сделал паузу, и его голос стал тише, почти интимным в своей опасности. — Ты — гений саунд-дизайна, вот и… давай уже, креативь. Или мне напомнить, как ты в прошлый раз "не придумала ничего", а потом загнала толпу в транс на целых четыре часа?
Чёрт.
Чёрт, чёрт, чёрт! А ведь он прав!..
И она больно закусила кожу во рту, чувствуя, как внутри клубится то самое непокорное "а что, если..."
— Хорошо, — её пальцы сами собой начали выбивать ритм по колену. — Тогда вот мой "гениальный план": это должен быть не проект. Это должен быть… миф. Не контент, не тупо реклама — легенда. Чтобы даже когда "Терра" рухнет, все говорили: "Чёрт, а помните тот сумасшедший сет с голограммами и живыми скрипками? Это же они!"
И Авалерсов медленно поднял бровь. В его глазах загорелся тот самый азарт — опасный, знакомый.
— Голограммы? — переспросил он, намеренно растягивая слова. — Вы хотите устроить цирк с призраками?
— Нет, — она резко повернулась к нему. — Я хочу, чтобы когда играла музыка, люди чувствовали, будто стоят на краю пропасти. Чтобы бас-бочка била им в грудь, как молот, а скрипки...
— ...резали кожу, как бритвы, — закончил он за неё, и в салоне вдруг стало тесно от этого внезапного единодушия.
Пауза. Тишина. Потом…
— Да.
— Ладно, — Авалерсов хмыкнул. — Даже если мы провалимся, то это будет хотя бы красиво. А, Архипов?
— Ну, — замялся тот в тяжких думах тоже, — с другой стороны... если мы собираемся прыгать с этого обрыва, то почему бы не сделать это под аккомпанемент самой качественной музыки, которую только можно купить за деньги конторы?
— А ведь сечёшь новую тему, старый ты лис.
— Ну… там, где вы, молодёжь, учились, я преподавал.
— Ну да, — хмыкнул Авалерсов. — Деды всегда знают, где спрятано хорошее виски. И где взять скрипача, который играет, как последний грешник в аду.
Марс Леонидович хрипло крякнул там что-то.
— Ну… Ну есть тут один... Второй год в переходе у "Маяковской" Баха играет. На коленке — ножевой шрам, на зоне полученный.
— Не из консерватории — значит, уже хорошо. Есть, значит, эта.., — щёлкнул он пальцами, — злость в глазах.
— Но, но, но, — глухо рассмеялся тот. — Ты мне там девчонку-то раньше времени опять не пугай. Она, вон, и так вся в трансе.
А она лишь переводила с одного на другого растерянный взгляд.
— Но…
— И мы действительно сюда не просто так приехали, — повторил Марс Леонидович, но уже себе под нос, будто убеждал не их, а собственную совесть.
Потом дверь щёлкнула, и она вышла.
Вернее, попыталась выйти красиво, как в кино: нога на асфальт, подбородок вверх, трагическая пауза. Кино закончилось на третьем шаге. Мысли в голове шумели, как три трека, запущенные без синхронизации, и под ноги она, разумеется, не смотрела. И разумеется, каблук с отвратительным, каким-то издевательски точным звуком вошёл в прорезь канализационной решётки и встал там намертво.
— Да вы шутите, — сказала она в пространство. Пространство не ответило.
Она дёрнула ногой. Решётка тоже осталась равнодушной. Дёрнула ещё раз, и теперь равнодушие слегка отдавало злорадством.
Хлопнула вторая дверь. Авалерсов вышел, не торопясь, и остановился в шаге от неё, оценивая масштаб катастрофы взглядом человека, который за свою жизнь вытаскивал из мест и похуже.
— Не дёргайся, — сказал он. — Ты его сейчас не вытащишь, просто оставишь тут на память городу.
— Я не дёргаюсь.
— Ты дёргаешься. Я вижу. Стой смирно, а я щас сделаю так, чтобы вообще ничё не сломалось. Идёт?
Она пожала плечами.
Тогда он присел на корточки, и она услышала — колено хрустнуло. А он внимания не обратил. Его большие, шершавые, со следами масла в трещинках пальцы осторожно обхватили её щиколотку. Так берут деталь, которую жалко сломать, хоть и не принято в этом признаваться.
Она замерла. Странное дело: к ней уже давно так никто не прикасался. Не хватал, не вёл за локоть, не подталкивал. Просто держал — с той осторожностью, с какой берут вещь, которую очень не хочется повредить.
— Каблук тонкий, зараза, — пробормотал он. — Если тянуть вверх, обломается. Надо под углом.
— А. Ну да. Вы — механик. Я знаю.
— Да.
Он повернул ступню на пару градусов. Каблук скрипнул, но не поддался.
Тогда Авалерсов, выругавшись коротко и без вдохновения, нащупал пряжку на ремешке.
— Разуваю. Не вопи.
— Я не воплю.
— Пока нет.
Пряжка поддалась. Он снял туфлю, и она осталась стоять на асфальте на одной ноге, вся перекошенная, как трагическая фламинга после неудачного вечера. Он коротко глянул на неё снизу вверх и, помолчав, сказал:
— Села бы уже, а. Вон, на сиденье. Я тут сам как-нибудь разберусь.
Она послушно опустилась на край пассажирского сиденья, поджав босую ногу. Асфальт был холодный, и это почему-то сделало ситуацию ещё более нелепой. Он тем временем вернулся к решётке, поддел каблук, провернул и достал. Туфля вышла с глухим чпоком, как пробка из бутылки.
— Живая, — констатировал он, оглядывая трофей. — Каблук цел. Повезло.
— Мне вообще везёт на каблуки, — сказала она. — На всё остальное не очень.
Он подошёл и опустился перед ней на одно колено. Не театрально, просто так было удобнее надеть туфлю. Но от этого они оказались на одном уровне, лицом к лицу — и между ними вдруг оказалось всё, что они оба до этого так старательно обходили.
Но он молча надел туфлю. Застегнул пряжку. Руки, конечно, задержались на секунду дольше, чем нужно, но это было не так уже и критично…
— Всё, — сказал он. — Можешь бежать.
— Куда?
— Не знаю. Я не говорил, что у меня есть план. Если честно, у меня их нет вообще. Это у вас с ним их выше крыши.
Она хмыкнула. Потом перестала. Они смотрели друг на друга, и в этой тишине было слышно, как далеко гудит где-то город, а совсем рядом тикает остывающий двигатель.
— А как же… план Ы?
Пару секунд он просто молчал. А потом его лицо медленно расплылось в той самой кривой, но теперь уже какой-то по-настоящему тёплой улыбке.
— Аликс, милая… Вот именно отсутствие всяких планов — это и есть авалерсовский план Ы.
И она снова почувствовала себя так, словно её только что вышвырнули из самолёта без парашюта.
— Но… Макс, я.., — сказала она тихо. Осеклась. Потому что поняла: она впервые назвала его по имени.
Он тоже замер, глядя на неё.
— Что?
Она не ответила. Только коснулась кончиками пальцев его руки — неловко, будто проверяя, можно ли. И боковым зрением видела — тоже наклонился. Медленно. Так, чтобы она успела отвернуться.
Она не отвернулась, но от его близости её всё-таки чуть повело назад…
Его первое прикосновение было почти невесомым. Тёплые губы, лёгкий запах табака и…
Да, ментоловой жвачки. Она вздрогнула, и он сразу замер, не отстраняясь, только давая ей выдохнуть, а потом она, глубоко вдохнув, сама перехватила его за ворот рубахи и только тогда закрыла глаза.
И он поцеловал её.
Не красиво, не как в кино. Скорее как человек, который знает, что нарушает правило, и всё равно переступает черту, потому что стоять на ней дальше уже невыносимо. Кажется, даже сам этому не обрадовался. Но целовал. Так, будто сам понимал: после этого сделать вид, что ничего не было, уже не получится.
А потом он резко, почти зло выдохнул ей в губы.
— Честно?.. вблизи ты ещё меньше, чем я думал.
Она тоже упёрлась ладонями ему в грудь. Для порядка. Его грудь под её ладонями была тёплой. Её собственные пальцы чуть дрожали. И она толкала его. Правда, примерно с силой человека, который двигает пушинку. Потом упираться перестала. Уткнулась лбом ему в рубаху, пахнущую кожей, маслом и сигаретами, и провела языком по губам, словно проверяя, не приснилось ли.
— Слушайте, — глухо сказала она ему в грудь. — Но это же просто нечестно… У меня сын. Я больна. Я развелась. Через три месяца у меня не будет ни работы, ни фамилии. Нормального плана у меня тоже нет… Всё же разваливается — и вот. Новая отставка… Я… я просто не могу сейчас влезать во что-то ещё…
А мужчина рядом отстранился от неё ровно настолько, чтобы увидеть её лицо.
— Чего? — переспросил он. — Какой ещё сын?
Она непонимающе хлопнула ресницами. Потом ещё раз.
— В смысле, какой? Обычный. Маленький. Пяти лет.
Он молчал. Секунды три на лице у него шёл напряжённый технический процесс: человек разбирал новую информацию, как неизвестный двигатель, — и не находил, за какой болт взяться.
— Ты… про сына мне сейчас сказала? Вот сейчас? После того, как…
— Ну… Сказала, да. В конце концов, обратно же я его не засуну. И…
А он опять поморщился. И она заткнулась.
— Я не понял, так… так из-за… ребёнка, что ли, вся эта херня творилась???
— Ну… это… конечно, тоже может стать проблемой…
А он просто поднял пальцем её подбородок.
— Ты дура, нет?
— Да. Я дура. И мне нужно, чтобы вы и сами увидели: вы слишком хороши для меня. Понимаете? Слишком, — она сказала это опять так просто и так убеждённо, что он сперва даже не нашёл, что ответить.
— Ага. Слишком хорош. Я, который полдня думаю, как бы не облажаться и красиво не провалиться.
— Нет, вы… Вы просто слишком… простой. В хорошем смысле. Вы говорите, что хотите, но… Я — не та, у кого есть право проверять, отвечаете ли вы за свои слова на самом деле. Я всё время что-то прячу: ребёнка, диагноз, страх, планы и… Сама, короче, даже не знаю, что останется от меня через три месяца. И вам я говорю всё это чисто из уважения к вашим чувствам. Вы — взрослый мужчина. И вам нужна женщина, с которой можно строить. И это не я. Я сейчас всё время только эвакуируюсь…
— А. То есть, у тебя есть сын, и ты решила, что это автоматически моя... — он поморщился, — проблема, что ли. Ну и основной повод тебя не трогать, — сказал он глухо. — И всё без меня, значит, опять посчитала. Ага?
Она открыла рот, но тот со странной улыбкой мотнул головой.
— Аликс, ну ты же умная девочка и понимаешь: это не уважение. Уважение — это когда говоришь раньше. А ты мне сейчас просто объясняешь, почему я должен молча согласиться, что ты плохой вариант.
Помолчал.
— Со мной так не надо.
Она смотрела на него снизу вверх, побледневшая, упрямая.
— И что теперь?
— А теперь ты просто скажешь, чего ты хочешь. Не чего мне, по-твоему, надо. Чего хочешь ты.
Она опять укусила себя так, что чуть не прокусила до крови губу.
— Я… не хочу. Привыкать. К вам. Вот этого я и хочу.
Он замер. Его рука, которые так жёстко обхватывала её руку, всё ещё лежавшую на лацкане его рубахи, тоже ослабла — он отпустил её, но тело его напряглось, как будто от удара током.
Сама она тоже, получив возможность просто вдохнуть, безвольно уронила руку на юбку.
А он просто стоял и смотрел на неё. Больше не было никакой напористости. Никакой ярости. Никакого "жёсткого" желания. Он просто смотрел на её закушенные губы, на её бледность…
Потом он медленно поднял её голову, опустил свою.
— То есть, вот этого?
Его голос стал таким низким и хриплым, что она едва его услышала!..
Но целовать её он больше не стал — он опять замер. Лишь в двух сантиметрах от её губ. И она опять слышала запах его ментоловой жвачки…
Именно в этот момент она и поймала через его плечо взгляд Марса Леонидовича.
Тот стоял на обочине, уперевшись обеими руками о набалдашник трости, и смотрел на них с усталой иронией старого преподавателя, который видел на своём веку всё, включая защиту диссертаций в нетрезвом виде. В его глазах читалось примерно: «Ну да. Конечно. Именно сейчас. Мы тут, значит, прыгаем с обрыва, а у них тут Санта-Барбара».
Ещё он едва заметно приподнял бровь — и это было красноречивее любого комментария.
— Аликс.
Мужчина рядом, кажется, тоже ждал какого-то ответа…
Она перевела взгляд на Авалерсова.
— Я не могу. Правда… Не сейчас.
Свидетельство о публикации №226102200389