Караван и пальцы

Профессор на записи замахнулся на Льва нашего Толстого уверенно, с некоторой вальяжностью человека, знающего цену печатному слову. «Граф Толстой, — вещал он в микрофон, — величайший графоман...»
Я сводил этот опус тридцать три дня. Вылизывал каждую интонацию, подкручивал частоты, прятал за сарказмом тонкую, кровоточащую мысль о том, что великая культура умирает там, где читатель ждёт от книги лишь развлечения. Я ждал полемики. Я ждал, что зрителю станет стыдно.
Через сутки под кнопкой «Play» выстроился парад «вывернутых пальцев». Дизлайки сыпались, как шелуха от семечек на одесском привозе.
— Я выдержала только половину! — гневно писала в комментариях дама под ником Екатерина. — Мне везде виделся Ленин на броневике, толкающий речь!
Я смотрел на экран монитора и пытался понять, какими причудливыми путями ассоциативное мышление поколения Pepsi связывает усатого графа в блузе, вымышленного профессора-абсурдиста и Ильича на броневике.
Чуть ниже развернулась монументальная битва за ремесло. Гражданин Безухов — точнее, какой-то Евгений Бекеш — с прагматизмом заправского прораба раскладывал Толстого на кирпичи: «Язык корявый, стилист никакой... у него одна составляющая ремесла хромает... при Бородино кровавой бойни не видел, у Толстого всё как послания генштаба».
«Вам и не увидеть, родной, — думал я, листая эту ярмарку тщеславия. — Чтобы увидеть Бородино у Льва Николаевича, нужно иметь внутри хоть маленькую, но собственную батарею Тушина. А у вас там интендантский склад».
— А чего у Толстого так много французского? — лениво прилетало уже со страницы первого тома «Войны и мира», которую я к тому времени начитал, выдав уникальное ноу-хау со сглаживанием чужой речи. — Герои мыслят по-французски, воюют по-французски... Почему это считается вершиной русской культуры?!
Мне хотелось ответить: «Потому что они, в отличие от вас, лапочки, умели мыслить хотя бы на одном языке». Но я промолчал.
В ящике стола у меня мёртвым, но благородным грузом лежали полностью записанные третий и четвёртый тома. Финал эпопеи. Небо Аустерлица, горящая Москва, мытарства Пьера, очищение духа. Я закрыл папку на замок. Не опубликую. Не отдам на растерзание людям, чей культурный максимум — это короткая фантастика про космических десантников. Пусть отстоится. Лев Николаевич подождёт, он привык к вечности. А нынешнее племя пусть питается фастфудом.
И вдруг среди этого тухлого русла масс-культуры, среди виртуальной клаки троллей, щёлкнуло новое уведомление.
«Уважаемый Джахангир! — писала Надежда. — Чтобы понять сарказм и иронию Ваших юморесок, надо быть достаточно образованным человеком... Что тут делать? Только продолжать своё творчество. Как говорится: собака лает, а караван идёт...»
Я перечитал её строчки три раза. Комета 1811 года, освещавшая когда-то душу Пьера Безухова, на секунду отразилась в моём окне. Караван, говорите?
Я включил микрофон. За окном шёл 2026 год, где-то на черновиках рождался мой собственный большой роман о переломе эпох — о тех страшных годах с 1985-го по 1993-й, когда рушился один мир и рождался другой, выхолощенный и клиповый. Учиться писать такой роман нужно было только у великих графоманов.
— Ну что, Лев Николаевич, — негромко сказал я в пустоту студии. — Попробуем ещё раз?
И караван пошёл дальше.

22 октября, 2026 г.