Я всегда дотягивал

Утро началось с того, что сосед сверху, эта гребаная ранняя пташка, принялся сверлить стену. Звук ввинчивался прямо в череп, где и без того гремел симфонический оркестр похмелья.
Я лежал на продавленном диване. Пружина впивалась под ребра — тупое напоминание, что я всё ещё жив. Во рту был вкус, будто там ночевала бригада нелегалов. На полу, рядом с грязным носком, валялась пустая бутылка из-под дешёвой водки. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Мы оба были пусты и никому не нужны.
Я кое-как спустил ноги на старый паркет и поплёлся в ванную. Из крана текла только ледяная вода — горячую опять отключили, «плановые работы», мать их. Я уставился в треснутое зеркало над раковиной. Оттуда на меня пялилась рожа пятидесятилетнего покойника, который забыл умереть. Мешки под глазами налились свинцом. Капилляры на носу сложились в карту дорог, ведущих прямиком в пропасть. Я плеснул ледяной водой в это лицо. Не помогло.
В холодильнике, который гудел, как идущий на взлёт кукурузник, лежала засохшая попка колбасы и полбанки дешёвой горчицы. Я закрыл дверцу. Пора было выбираться в этот гребаный мир.
Натянув свитер с катышками и куртку, которая помнила ещё дефолт, я вышел в подъезд. Здесь, как всегда, пахло кошачьей мочой, подгоревшей картошкой и безысходностью. На стенах маркером были выведены матерные слова и признания в любви — поэзия спальных районов. Лифт, конечно, не работал, так что я спускался по ступеням, стараясь не выблевать остатки вчерашней попойки.
На улице стоял классический ноябрь. Месиво из грязи и подтаявшего снега чавкало под ногами. Серое небо опустилось так низко, что, казалось, вот-вот расплющит одинаковые панельные девятиэтажки в бетонную пыль.
Люди семенили к автобусной остановке. Чёрные и серые пуховики, шапки, натянутые поглубже, лица, спрятанные в шарфы. Они спешили втиснуться в промёрзший автобус, потом спуститься в метро, чтобы отсидеть свои часы в офисах под люминесцентными лампами. Перекладывать бумажки, пялиться в мониторы и ненавидеть начальников. Ради чего? Ипотека на студию на окраине и две недели в Турции раз в год, чтобы выложить фотки, доказывающие соседям, что они не неудачники.
Я плюнул в серую жижу под ногами. Уж лучше сдохнуть от цирроза, чем от скуки и лжи.
Я повернул за угол. Рюмочная называлась «Уют» — у хозяина явно было извращённое чувство юмора. Окон не было, дневной свет сюда не проникал, а время останавливалось у порога. Внутри пахло хлоркой, перегаром и кислыми щами. Идеальное место.
За стойкой стоял Петрович — грузный мужик с лицом человека, который видел всё и давно перестал чему-либо удивляться.
— Двести, Петрович, — хрипло сказал я. — И бутерброд с краковской.
Он молча кивнул. Без лишних слов, без дежурных улыбок. Налил прозрачную отраву в гранёный стакан.
Водка обожгла горло, пробила путь в пустой желудок и взорвалась там теплом. Я откусил кусок хлеба с колбасой. Нервы начали расслабляться. Дрожь в руках отступила. Я заказал кружку дешёвого разливного пива, чтобы закрепить результат. Ерш — напиток философов и самоубийц.
Примерно через полчаса дверь скрипнула, впуская порцию холодного воздуха. В рюмочную ввалилась женщина. На ней было леопардовое пальто из искусственного меха с облезлым воротником. Волосы выкрашены дешёвой краской в цвет соломы. Колготки на одной ноге пустили стрелку. От неё разило сигаретами «LD», дешёвым парфюмом из подземного перехода и кромешным одиночеством.
Она окинула взглядом пустой зал и села на соседний табурет. Её руки заметно тряслись.
— Угостишь, земляк? — спросила она. Голос скрипел, как несмазанная дверная петля в старой хрущёвке. — Трубы горят, сил нет.
Я залез в карман и нащупал последнюю мятую тысячу. До аванса было ещё три дня. На эти деньги можно было купить пельменей и пару банок пива на вечер. Я посмотрел на неё. Под слоем размазанной туши, в её уставших глазах плескалось столько же дерьма, сколько и в моих. Мы были двумя кусками мяса, которые перемалывали жернова этой необъятной, промёрзшей страны.
— Налей ей, Петрович, — бросил я.
Она взяла стакан обеими руками, словно это была живая вода, и выпила залпом, даже не поморщившись. Занюхала рукавом своего фальшивого леопарда и выдохнула.
Мы сидели молча. Не спрашивали имён, не рассказывали слезливых историй о том, как жизнь обошлась с нами несправедливо. Всё это было не нужно. Мы просто пили, глядя на трещины в стене за барной стойкой.
Когда тысяча закончилась, я встал.
— Бывай, — сказал я ей.
— Угу, — кивнула она, глядя в пустой стакан.
Я вышел на улицу. Уже стемнело — в ноябре здесь темнеет ещё до того, как успеваешь толком проснуться. Мокрый снег бил в лицо. Впереди была долгая холодная ночь в пустой квартире, где сосед снова будет сверлить свою чёртову стену, а трубы — петь монотонную песню. До завтра было ещё бесконечно долго. Но я знал, что как-нибудь дотяну. Я всегда дотягивал. Это, пожалуй, и было самым страшным моим проклятием.