Как церковь себе в ногу выстрелила

Парадокс истории заключается в том, что любой институт, пытающийся монополизировать истину, нередко собственными руками создаёт инструменты, которые эту монополию и разрушают.

В Средние века церковь была одним из главных хранителей письменной культуры. Монахи переписывали Библию, труды отцов церкви, сочинения античных авторов. Тексты нужно было сохранять, сверять, исправлять ошибки, восстанавливать повреждённые места. Каждая новая копия должна была передавать прежнее содержание как можно точнее.

Но у рукописи была одна неприятная особенность: она сохраняла не только текст, но и историю его изменений. Переписчики ошибались, вставляли пояснения, заменяли непонятные слова привычными, иногда приспосабливали старые обороты к языку своей эпохи. А рядом существовали другие списки, в которых те же места выглядели иначе. Чтобы установить первоначальный текст, приходилось сравнивать версии, изучать язык, искать исторические несоответствия. И постепенно возникал вопрос, куда более опасный, чем обычная описка: а действительно ли этот текст так древен, как утверждают?

В XV веке итальянский гуманист Лоренцо Валла продемонстрировал, насколько разрушительным может оказаться такой вопрос.

Он исследовал документ, известный как Константинов дар. Согласно этому тексту, император Константин якобы передал папе римскому верховную власть над Римом и обширными западными территориями. Документ служил важным обоснованием светских притязаний папства.

Валла взялся за язык: лексика, грамматика, обороты речи, исторические реалии не соответствовали эпохе Константина. В тексте обнаруживались признаки более позднего времени. Документ, который выдавали за свидетельство IV века, был средневековой подделкой.

Перед нами один из тех редких исторических эпизодов, когда огромное здание власти дало трещину не от удара тарана, а от разбора собственных документов. Если язык выдаёт подделку, значит, священный авторитет не освобождает текст от проверки. Если документ можно проверить, то можно проверить и того, кто ссылается на него как на непреложную истину.

Конечно, Валла не изобрёл филологию и не был первым человеком, усомнившимся в подлинности древнего текста. Его работа выросла из гуманистического движения, которое возвращалось к античным источникам, сравнивало рукописи и стремилось отделить первоначальный текст от позднейших наслоений. Но именно поэтому его пример так показателен: методы, служившие восстановлению авторитетных текстов, могли обнаружить, что авторитет опирается на фальшивку.

Церковь веками поддерживала письменную культуру, в которой такие методы становились возможными. Она не собиралась готовить оружие против самой себя. Ей нужны были сохранённые книги, точные цитаты, проверенные списки, единообразие богослужения. Но стоило признать, что тексты имеют историю, что их можно сравнивать и что расхождения требуют объяснения, как возникала возможность задавать неудобные вопросы уже не только рукописям.

А затем несколько процессов начали усиливать друг друга.

Первый - книгопечатание.

В середине XV века Гутенберг не изобрёл печатный станок по заказу филологов, которым надоело сверять монастырские рукописи. За печатью стояли растущий спрос на книги и возможность производить их быстрее и дешевле. Но последствия оказались важны и для филологии: один и тот же текст теперь можно было распространять в большом количестве экземпляров, сравнивать издания и обнаруживать ошибки. Печатное слово не становилось автоматически истинным, зато его воспроизведение переставало зависеть от бесконечной цепочки ручных переписей.

Второй - привычка проверять авторитет.

Гуманисты учились различать древнее и позднее, подлинное и поддельное, авторский текст и чужую вставку. Позднее сходные установки получили развитие в исторической критике и естествознании. Разумеется, современная наука возникла не из одного филологического открытия: у неё были собственные источники в математике, медицине, астрономии, механике и эксперименте. Но общий принцип постепенно укреплялся: утверждение не становится истинным только потому, что его повторяют давно, ссылаются на древний источник или произносят от имени признанного авторитета.

Можно ли проверить папскую грамоту? Можно. Тогда почему нельзя проверять трактат о природе? Почему наблюдение должно уступать древнему мнению, если наблюдение ему противоречит? Почему ошибка становится истиной только оттого, что её веками переписывали?

Эти вопросы не уничтожили религиозную веру и не превратили церковь в бессильного противника науки. Церковные институты сопротивлялись некоторым новым идеям, вводили цензурные ограничения, составляли индексы запрещённых книг. При этом христианские учёные продолжали участвовать в развитии науки, а отношения между церковью и научной мыслью никогда не были простой войной двух лагерей.

Но прежняя монополия на объяснение мира постепенно теряла устойчивость. Нельзя бесконечно требовать от людей, чтобы они сверяли тексты, а затем запрещать им делать выводы из обнаруженных расхождений. Нельзя учить искать первоисточник и заранее определять, какой результат поиска допустим.

В этом и заключается историческая ирония. Сохраняя книги, церковь помогала сохранять не только собственное учение, но и инструменты, с помощью которых его можно было исследовать критически. Желание уберечь истину от искажений сделало заметнее сами искажения. Стремление установить правильный текст научило задавать вопрос о его подлинности.

Церковь не создала науку в одиночку и не была её единственным противником. История сложнее и интереснее этой схемы. Но в одном отношении она действительно выстрелила себе в ногу: она помогала поддерживать культуру текста, а культура текста постепенно научилась не верить тексту на слово.

И когда инструмент проверки однажды стал общим достоянием, его уже нельзя было навсегда оставить только в руках тех, кто решал, что именно следует проверять.