Приговор. Глава 2

Адвокат медленно, грузно поднялся навстречу гостю. Рядом с этим прозрачным, колеблющимся существом Шестаков казался огромным, несокрушимым камнем. Его массивный силуэт заслонил свет лампы. В груди шевельнулось странное чувство. Это было не обычное профессиональным любопытством старого законника. Это было то самое острое, болезненное притяжение, которое заставляет человека тянуться к чужой открытой ране. Шестаков увидел перед собой чистую, абсолютную жертву, существо, которое нуждалось в защите настолько сильно, что один его вид пробуждал в старом адвокате ярость спящего хищника. Он мысленно уже принял этого мальчика, увидев в нем свой единственный и последний шанс искупить вину перед собственной совестью. Он растопчет любого, кто посмел сломать это хрупкое создание, и через эту расправу очистит свои руки от сенаторского золота.
— Да, это я, — голос Шестакова прозвучал неожиданно мягко и густо, заполнив собой тесное пространство комнаты. — Проходите ближе к огню. Снимите пальто, вы до самой нитки промокли. На вас лица нет, молодой человек.
Незнакомец словно не слышал его слов. Он сделал ещё два неровных, шатающихся шага, его взгляд на мгновение метнулся по углам кабинета, оценивая обстановку, и тут же вернулся к лицу адвоката, вновь став покорным и просительным. Юноша буквально рухнул, опустился на самый край глубокого кожаного кресла, стоявшего у стола. Его руки, тонкие, белые, с длинными интеллигентскими пальцами, ходили ходуном, не находя себе места. Он судорожно сжал их в замок, пытаясь унять эту внутреннюю дрожь, но колени под мокрыми брюками продолжали мелко ударяться друг о друга. Шестаков повернулся к полке, взял тяжёлый стеклянный стакан и плеснул туда немного остывшего, почти черного чая из фаянсового чайника.
— Выпейте, — адвокат протянул стакан, его широкая ладонь казалась огромной по сравнению с кистью гостя. — Вас колотит. Ну же, сделайте глоток.
Юноша потянулся навстречу, его бледные пальцы коснулись стекла, и в ту же секунду по комнате разнесся дробный стук. Стакан бешено и звонко звякнул о его зубы. Из-за сильной дрожи он не смог сделать ни единого глотка. Темная жидкость выплеснулась через край, оставляя мокрые пятна на его коленях. На лице мальчишки отразилось такое непереносимое отчаяние, будто эта мелкая неудача была последней каплей, переполнившей чашу его страданий. Он резко отдернул руки, едва не выронив стакан, который Шестаков едва успел перехватить, и испуганно вжался в жесткую спинку кресла. Юноша зажмурился, и из-под его плотно сомкнутых ресниц выкатились две крупные, тяжёлые слезы. Они медленно проложили чистые дорожки по бледным, испачканным дорожной копотью щекам. Он выглядел настолько беззащитным и надломленным, что у Шестакова болезненно сжалось горло.
— Не надо… не надо чаю, Илья Борисович… — заговорил гость быстро, захлебываясь собственными словами, путаясь в дыхании, словно боялся, что его выставят вон, не дослушав. — Я к вам прямо с поезда. Мне сказали… мне в Гатчине на станции сказали, что вы единственный человек во всем этом городе, у кого еще осталась совесть. Что вы не смотрите на чины и звания, что вы защищаете несчастных, у которых отняли последнеё… Спасите меня, Илья Борисович! Спасите, я с ума схожу, я третьи сутки не могу закрыть глаза, стоит мне потушить свечу — и я вижу её… я вижу всё это снова, каждую секунду!
Шестаков аккуратно поставил стакан обратно на стол, стараясь не стучать стеклом, чтобы не напугать юношу ещё сильнеё. Адвокат опустился на свой массивный стул напротив кресла, подался всем своим тяжёлым корпусом вперед и положил узловатые ладони на колени. Его суровое лицо смягчилось, в глазах появилось то особенное, жадное внимание, с которым врач смотрит на умирающего, зная, что может вернуть его к жизни.
— Успокойтесь, молодой человек, — тихо, но внушительно произнес Шестаков, и его низкий, рокочущий бас, казалось, немного приземлил царившую в комнате атмосферу. — Вы здесь. Вы в безопасности. Никто вас отсюда не прогонит. Как вас зовут? Расскажите всё по порядку. Что с вами произошло?
Юноша глубоко, со свистом вдохнул воздух, силясь унять дрожь в подбородке. Он открыл глаза. Огромные, темные, в которых сейчас отражался зыбкий огонек керосиновой лампы.
— Арсений… — выдохнул он, едва слышно. — Мышкин я. Арсений Мышкин. Из Гатчины. Я… я не для себя прошу, Илья Борисович. Мне уж ничего не вернуть, моя жизнь кончена. Там, в парке, и осталась. Я ради неё пришёл. Ради Верочки. Сами мы не здешние, отец мой покойный на флоте служил, капитаном второго ранга был, да умер три года назад, оставил нас… Мы с Верой… мы обручены были. Венчаться собирались после Покрова. Она чистая была, Илья Борисович, как стеклышко, ни единой дурной мысли в голове. Ангел, а не человек… А теперь её нет. Её задушили, понимаете? Задушили прямо у меня на глазах!
При этих словах Арсений резко подался вперед, едва не соскользнув с края кресла. Его тонкие пальцы намертво впились в грубое сукно рукава Шестакова. Хватка у этого хрупкого юноши оказалась неожиданно цепкой, судорожной, как у утопающего. Шестаков не отстранился. Под огрубевшей от жизненных разочарований кожей, заворочался тяжёлый, праведный гнев. Каждое слово этого мальчика падало в его душу, как раскаленный уголь. Ангел со сломанными крыльями, — повторил про себя адвокат, глядя на искаженное мукой лицо Арсения. В этот момент Шестаков окончательно утвердился в мысли, что этот визит — не случайность. Это был перст судьбы. Сама судьба привела к нему эту невинную жертву, чтобы он, Илья Шестаков, по уши увязший в застарелом грехе сокрытия улики, получил шанс на искупление. Наказать палача этого мальчика означало для него сжечь собственный позор пятилетней давности.
— Рассказывайте, Арсений, — глухо, но твердо приказал Шестаков, накрыв своей огромной ладонью дрожащие пальцы юноши. — Рассказывайте всё до единой подробности. Кто это сделал?