На языке телесности и физиологии

Стихи — не украшение быта, а его основа. Они питают поэта, но они же и иссушают его. Анатомия становится чуть ли не единственным поставщиком и мерилом поэтического переживания и чувствования событий.

Особую плотность телесности можно было обнаружить ещё в 9-й главе «Поэмы конца», где возникает критическая развилка прочтения строфы:

 / Сокровенную, подъязычную
 / Тайну жён от мужей, и вдов
 / От друзей – тебе, подноготную
 / Тайну Евы от древа – вот:
 / Я не более чем животное,
 / Кем-то раненное в живот.
 / Жжёт... Как будто бы душу сдёрнули
 / С кожей! Паром в дыру ушла
 / Пресловутая ересь вздорная,
 / Именуемая душа.
 / Христианская немочь бледная!
 / Пар! Припарками обложить!
 / Да её никогда и не было!
 /  / Было тело, хотело жить,
 / Жить не хочет» ("Поэма конца" 1924).

Традиционное прочтение видит здесь метафору предельной душевной травмы, низводящей человека до состояния загнанного зверя. Однако контекст строфы — «сокровенная, подъязычная тайна жён», «тайна Евы от древа» говорит на ином — природном языке биологии. «Кем-то раненая в живот» читается как прямая отсылка к зачатию, независимо от её наличия или отсутствия в реальности.

Поэт совершает жёсткое насилие над женской природой: тайна романтической любви-Храма разоблачается как состояние тяжёлого, немощного тела. Ребёнок вне брака несёт в себе приговор, а не чудо (как тут не вспомнить:

«Хотя бы с дитятком отпустил Агарь ("Поэма горы", 1924).

«Христианская немочь бледная» (душа) отвергается как иллюзия - «Да её никогда и не было!». Остаётся голая физиология «животного», которому так плохо, что «хотело жить, / Жить не хочет». Биологический факт, как и его сокрытие (аборт или иное искусственное прерывание беременности) становятся сильнее любой религиозной или социальной догмы.

Становится понятна горечь:
 / «Дочь, ребёнка расти внебрачного!
 / Сын, цыганкам себя страви!» ("Поэма горы", 1924)

«Сын, цыганкам себя не страви» даёт понимание о месте и способе вытравления нежеланного плода незаконной любви и о роли мужчины в принятии такого решения. Ничто не проходит бесследно.

 / «Любовь, это значит…
 / — Храм?
 / Дитя, замените шрамом» ("Поэма конца", 1924)

Шрамы остаются и в сердце, и на теле. И не важно, что было тому причиной.

 / «Доктора узнают нас в морге
 / По не в меру большим сердцам»;
 / «В сердце, явственном после вскрытья —
 / Ледяного похода знак.»[1]

Тело после смерти — это уже не человек, а сырьё, знак, образ, символ, событие.

 / «Тело, что все свои двери заперло —
 / Тщетно! — уж ядра поют вдоль жил.» [2]

Естество поэта сопротивляется: не хочет видеть, слышать, осязать, прикасаться… Тщетно. От кашля, кухонных запахов, шорохов «короткой ласки» ("Поэма лестницы", 1926-1928)не спрятаться. Таковы социальные маркеры быта и его нравов. Остаётся самоизоляция и метапозиция страдания как принцип творчества.

 / «Уединение: в груди
 / Ищи и находи свободу.»[3]

Нищета на грани выживания токсична. Бытие, как и времена, отравлены.

 / «Век мой — яд мой, век мой — вред мой,
 / Век мой — враг мой, век мой — ад.»[4]

Никакой гармонии между бытием и творением. Чтобы жить – нужно творить. Несмотря ни на что. «Без трюфеля, но с грифелем» ("Стол", 1933-1935). Непрерывное физическое усилие, где стихи добываются через скрежет зубов.

 / «Лбом, л;ктем, узлом колен
 / Испытанный, — как пила
 / В грудь въевшийся — край стола! ...
 / … Зубами — коль стих не шёл!» (Цикл "Стол", 1933-1935).

Поэтическое сырье неминуемо эволюционирует. Всё больше бытового, обыденного, лично-телесного. Грифель, лак, воск, пот, зубы, локти, колени, стол, пила — становятся основным материалом и инструментами поэтической алхимии.

 / «Лак от локтя...
 / За – стывший пот – воск» ("Поэма лестницы", 1926-1928)

Мир Горы, построенный из обломков былого, постоянно напоминает о себе.

 / «Грех памяти нашей — безгласой, безгубой…»;
 / «Съедает и жизнь обращает в руину…»[5]

Поэт безнадёжно пытается отринуть воспоминания.

 / «Оконною ватой, набившейся в уши…»;
 / «Снегами — годами — <пудами> бездушья…»[6]

Годы в одиночестве идут. Тело и зеркало не обманешь.

 / «Я думаю (уж никому не по нраву
 / Ни стан мой, ни весь мой задумчивый вид)»[6]

Боль сердечная и душевная, а самое страшное, – невозможность забыть о ней, становятся главным аргументом и состоянием поэта в его быто-творении.

 / «Но боль, которая в груди,
 / Старей любви, старей любви.»[8]
***

[1] «Кто мы?», 1926

[2] «Сон», 1924

[3] «Уединение: уйди...», 1934

[4] «О поэте не подумал...», 1934

[5] «Удар, заглушённый годами забвенья...», 1935

[6] «Удар, заглушённый годами забвенья...», 1935

[7] «Когда я гляжу на летящие письма», 1936

[8] «— Пора! для этого огня — Стара!..», 1940

***

#Марина-Цветаева #Телесность #Физиология #Язык #Поэма-горы #Поэма_конца #литературный_анализ #анализ_произведения #