Евгений Шварц и Елена Юнгер

Они встретились не в театре и не в шумном застолье, а в пространстве, которое сама память позже высветила до последней травинки, — в комаровском дачном лете. Елена Юнгер, вспоминая Шварца, начинала не с биографии, не с перечня пьес, а с вопроса, который, кажется, так и остался для неё открытым: «Милый Евгений Львович! Как написать об этом умном и тонком, веселом и грустном, остроумном и добром человеке?».
 В этом наивном «как написать» было больше правды о Шварце, чем в иных обстоятельных исследованиях. Потому что он весь состоял из этого несовпадения — весёлый и грустный, остроумный и добрый, — и ни одно определение не охватывало его целиком.

В Комарово он жил на Морской улице, в доме, который снимал у Юрия Германа, и дача стояла в трёх-четырёх минутах от платформы. Оттуда он ездил на электричке в Ленинград, и эта пятидесятиминутная дорога была для него не просто перемещением в пространстве, а чем-то вроде отдельного жанра — он умел видеть в дачном поезде целый мир, с его диванчиками, газетой «Гудок» в застеклённой рамке и «маленькими страшными плакатиками на столбах». Летом 1956 года в Комарово было шумно и людно: рядом жили Григорий Козинцев, Ольга Берггольц, Ольга Форш, Леонид Пантелеев. В воздухе стоял запах малинового варенья, которое варила Екатерина Ивановна, жена Шварца, и обстановка, по всеобщим воспоминаниям, напоминала дом волшебника из «Обыкновенного чуда». Но волшебство здесь было особого рода — не громкое, не театральное, а тихое, повседневное, сотканное из разговоров, шуток и того ненавязчивого тепла, которое Шварц умел излучать.

Юнгер знала его не только как драматурга, но и как человека театра — до последней запятой, до интонации. Она была первой исполнительницей роли Принцессы в «Тени», и в этой роли, по отзывам, ей удалось то, что редко удаётся актрисе: она сыграла ум сквозь глупость, иронию сквозь наивность. Один из критиков заметил тогда: «В том, что она умна, нас убедила небольшая роль глупой принцессы». Шварц ценил в ней именно эту остроту, эту способность быть «своеобразной», «острой», «сильной женщиной» даже там, где по видимости требовалась беспомощность. В его письмах к ней — а он писал ей подробно, по пунктам, когда дело касалось ролей, — слышится не только автор, но и друг, который боится обидеть и всё же не может поступиться принципиальным. Он признавался: «У меня есть довольно опасное свойство — желание покоя, свободы и мира, и благодати во что бы то ни стало. Поэтому я, бывает, прекращаю спор и уступаю в ущерб самому себе, в ущерб делу». Но в творческих вопросах он был строг и непримирим, и никакие «самые нежные личные отношения» не могли сдвинуть его с твёрдой точки зрения.

Их связывала не только сцена. Юнгер вспоминала, как в 1949 году в Сочи, во время гастролей Театра комедии, Шварц должен был писать пьесу, но не мог устоять перед общением. Николай Акимов, художественный руководитель театра и муж Юнгер, в конце концов запер его в комнате, чтобы он работал. «Огромным ключом (соответствующим помещению) запирается дверь, и наступает тишина». Но когда Юнгер возвращалась с моря, она слышала знакомые раскаты смеха: запертый Шварц рассказывал что-то актёрам с балкона. Пьеса всё-таки была окончена. В этом эпизоде — весь Шварц: он не мог не быть душой общества, не мог не шутить, не мог не превращать жизнь в маленький спектакль, даже если за это ему потом приходилось оправдываться перед Акимовым.

Но была и другая сторона этой общительности. Юнгер говорит о ней без сентиментальности: «Эта общительность часто даже мешала ему работать. Вечно у него был полон дом людей». Шварц боялся одиночества и боялся пустоты, но за этой открытостью стояла и уязвимость, почти детская потребность в тепле. В дневниках он признавался: «У меня была счастливая натура – вот и всё. Беспечность заменяла храбрость, мечтательность – веру. И я был весел». Но эта весёлость была не отрицанием боли, а способом её переносить. Он писал: «Все страшное тем и страшно, что оно бесформенно и неправильно». В сказках он давал страшному форму — дракона, тени, оборотня, — и потому оно становилось победимым. «Правдоподобием не связан, а правды больше», — говорил он о своём выборе жанра.

В Комарово рядом с ним была Анна Ахматова. Юнгер вспоминала, как после ждановской речи, когда атмосфера вокруг Ахматовой стала особенно тяжёлой, Шварц пришёл к ней и сказал: «Пойдем навестим Анну Андреевну. Я думаю, каждый визит ей сейчас дорог и нужен». Они шли по Невскому почти молча. В квартире Ахматовой в коридоре стояла стремянка, на верхушке сидел человек и возился с проводами. «Это устанавливают приспособление для подслушивания», — сказал Шварц. Ахматова это отрицала, но Юнгер запомнила её «поразительную, нечеловеческую силу духа». В этом эпизоде Шварц не был волшебником и не мог ничего исправить. Но он был рядом — и это, может быть, и есть самое точное определение его человеческого дара.

Последний раз Юнгер видела его незадолго до смерти. Она шла по Невскому, на углу улицы Толмачёва остановилась машина. В ней сидели Евгений Львович и Екатерина Ивановна. «Они ехали к врачу. Евгений Львович широко улыбнулся, помахал рукой, и машина завернула на Невский. Я еще подумала, какая у него удивительная, радостная и веселая улыбка. Так с этой улыбкой он и ушел для меня в небытие».

Шварц умер 15 января 1958 года. Елена Юнгер пережила его почти на сорок лет, играла в Театре комедии до конца, переводила, хранила память об Акимове и о нём. Но в её воспоминаниях о Шварце нет пафоса и нет попытки превратить его в памятник. Есть только живой человек, который любил шутить, боялся кого-нибудь обидеть, умел видеть людей «сквозь увеличительное стекло» и всё равно оставался добрым. В комаровском лете 1956 года они стояли у двери дачного дома — драматург и актриса, — и за их спинами была целая эпоха, которая уже уходила, но ещё смеялась, ещё писала, ещё верила в обыкновенное чудо.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал