Приговор. Глава 3

Арсений замер, словно собираясь с силами перед прыжком в ледяную воду. Он откинулся на спинку кресла, отпустив рукав адвоката, и уставился куда-то в угол комнаты, мимо Шестакова, будто перед его взором прямо сейчас, на фоне грязных обоев, разворачивалась страшная картина.
— Это случилось месяц назад, в конце октября, — начал он тише, но в его голосе появилась пугающая, звенящая отчетливость. — Вечер был такой же, как сейчас, — сырой, туманный, только холоднеё. Мы с Верочкой гуляли в дальнем конце гатчинского парка, у старой Сильвии. Там места глухие, заброшенные, вечером никого не встретишь. Мы шли, разговаривали о будущем, о доме, который снимем в Петербурге… И вдруг из-за деревьев вышел он. Обвиняемый этот… отставной матрос Трофимов. — При упоминании имени матроса Арсений судорожно сглотнул, и на его бледной шеё резко дернулся кадык. — Он был огромен, Илья Борисович, — продолжал юноша, и его голос задрожал от подступающих рыданий. — Настоящий зверь, чудовище. Широкий в плечах, в старой флотской шинели без пуговиц, от него разило дешевым кабацким перегаром, гнилой махоркой и сыростью. Глаза налитые, дикие; оскал — звериный. Он преградил нам дорогу. Я сразу понял, что добром это не кончится, хотел Веру за спину спрятать, закричал на него, потребовал, чтобы он ушёл… Но что я мог против него? Я ведь… я ведь слаб здоровьем, с детства грудью маюсь, куда мне с таким гигантом тягаться? — Арсений горько, надрывно усмехнулся, и эта улыбка на его изможденном лице выглядела страшнеё слез. — Он даже слушать меня не стал. Ухмыльнулся только, выругался скверно и ударил меня. Сильно, кулаком прямо в лицо. У меня в глазах потемнело, в ушах зазвенело, я покачнулся и упал в грязь, в мокрые листья. Сознание я не потерял, нет, лучше бы я умер тогда, господи! Я всё видел, всё слышал, но тело словно парализовало, я ни рукой, ни ногой двинуть не мог, только дышал тяжело, лицом в грязи лежал… А он… он схватил её. Мою Верочку. Она закричала, тонко так, отчаянно: «Арсеничка, спаси! Помоги!» А чудовище это… оно смеялось. -Юноша закрыл лицо руками, его плечи мелко затряслись. В тишине кабинета было слышно, как тяжело и прерывисто дышит Шестаков. Адвокат сжал кулаки так, что суставы побелели, а старая деревянная половица под его тяжёлым сапогом скрипнула от напряжения. Перед его глазами вставала нарисованная Арсением картина: первобытное, грязное зло, топчущеё беззащитную чистоту. — Он не просто её убил, — сквозь пальцы, глухо продолжил Арсений, и в его шепоте прорезались жуткие, леденящие кровь ноты. — Он хотел, чтобы я всё видел. Он выволок меня, полуживого, к старому дубу. Стянул мне руки за спиной веревкой, привязал к стволу намертво, чтобы я не шевельнулся, а сам… сам вернулся к ней. Она ползла по грязи, умоляла его, крестилась… А он повалил её. Схватил за горло своими огромными лапищами. И начал душить. Медленно. С ухмылкой, глядя мне прямо в глаза. Я кричал, Илья Борисович! Я так кричал, что у меня кровь из горла пошла, я рвался из этих веревок, кожу на запястьях до костей содрал, но узел был затянут намертво. А Вера… Вера смотрела на меня. До последнего момента смотрела, пока глаза её не помутнели. Я до сих пор, каждую ночь, слышу этот звук… как хрустели сухие ветки под её телом, когда она билась в судорогах. А потом она затихла. И туман этот… этот проклятый туман пополз по её лицу.
Арсений замолчал. Он опустил руки. Его лицо теперь было абсолютно неподвижным, словно окаменевшим от пережитого ужаса, только в глубине расширенных зрачков мерцало безумное, темное пламя. На лбу выступили мелкие капли пота. Шестаков глубоко, тяжело дышал. Он чувствовал, как к его лицу приливает горячая кровь. Весь его многолетний опыт, вся его юридическая циничность и привычка не верить клиентам на слово сейчас разбились вдребезги об эту исповедь. Это не было надуманной историей из судебного протокола. Юноша перед ним исходил живой кровью, его боль была осязаемой, её можно было потрогать в этом душном воздухе кабинета. В душе Шестакова поднялась такая буря праведной ярости, какой он не ощущал уже много лет.
— И что же закон? — голос Шестакова прозвучал как удар колокола, низко и грозно. — Что полиция? Вы говорите, матрос под стражей?
Арсений вяло кивнул, его взгляд оставался устремленным в пустоту.
— Да… Его поймали на следующий день. Он пьяный спал в канаве на окраине Гатчины, а в кармане у него нашли серебряный крестик Веры, который он с неё сорвал. Его заперли. Скоро суд. Но… — юноша резко перевёл взгляд на Шестакова, и в этом взгляде появилось отчаянное, болезненное напряжение. — Дело разваливается, Илья Борисович! Наш гатчинский следователь — человек ничтожный, ленивый. Адвокат у матроса — из петербургских, тертый калач, его родственники Трофимова наняли, деньги откуда-то взялись… Они утверждают, что крестик матрос нашёл в траве. Что свидетелей, кроме меня, нет, а мои показания… они говорят, что я от страха и побоев помешался, что у меня рассудок помутился, и я наговариваю на честного отставного служивого! Понимаете? Они хотят его выпустить! Его оправдают, Илья Борисович! Зверь выйдет на свободу, он снова будет ходить по этой земле, пить водку, смотреть на солнце… А Верочка… Верочка в сырой земле гниет!
Арсений снова затрясся, лицо его перекосилось от рыданий, он закрыл глаза и без сил откинулся на спинку кресла, прерывисто дыша.