Отпуск

Сборы

На поезде от Красноярска до Душанбе с пересадкой в Новосибирске — пять суток. Сегодня — уже 22 октября. На день рождения не успею.

Я смотрел на календарь и чувствовал, как внутри всё сжимается: день рождения, а я даже не знаю, успею ли просто обнять маму. Красноярск — Душанбе летает один раз в неделю. И день вылета уже прошёл. Если завтра самолётом, то до Ташкента или Фрунзе — в течение суток, а оттуда уже в Душанбе. Ещё в течение суток. А из Душанбе до дома всего-то три с половиной часа на автобусе. Вот только где взять денег на билет?

Оказывается, не один я об этом думал. Моё комендантское отделение всё уже решило. Гена завтра привезёт из Красноярска 26 две пары джинсов. Тут же продаст дембелям из Средней Азии. Вся «кубышка» отделения до последней копейки передаётся мне:

— От аэропорта до дома бери такси! Приедешь — отдашь!

Бекмырза суёт мне свёрток:

— Платок маме в подарок отвези. Я его своей купил… Красивый… Мамы — они у всех мамы, что у киргизов, что у немцев… Вот увидишь, твоя обрадуется!

Валентин Абрамов протягивает два блока «Кэмела» и десять коробок «Герцеговины Флор»:

— Пацаны придут к тебе на день рожденья — пусть за наше здоровье покурят!

Райс, услышав про сигареты, вынул из тумбочки набор мундштуков, вырезанных из разных сортов дерева полковым «краснодеревщиком», узбеком Алиевым.

— Отцу отдашь. Семь штук. На каждый день по новому. Он у тебя курильщик — оценит.

— Не надо, Вить! Ты же их своему приготовил!

— Бери, раз даю! На память даю. И как «спасибо». Растерялся бы ты в подвале, может… Бери, бери — других таких просто нет!

Гена, открыв мою сумку, утрамбовывает новенькие кроссовки, джинсы и майку.

— Всё американское, Волоха, твоего размера. А нет — так с руками оторвут, деньги будут.

— Спасибо, мужики! — и у меня в горле что-то застряло: столько добра, столько заботы…

Райс командует:

— Список заказов в нагрудный карман парадки положи! Буртасову — книги, Лесникову — дыню-торпедище…

Санька Башков протягивает три десятки так, чтобы Райс не видел, шепчет:

— Райсу привези пластиковый «дипломат», чтобы на дембель ни с вещмешком ушёл, ни с сумкой через плечо, а солидно, как командир комендантского.

Узнав, что через пару дней буду дома, стали подходить земляки. Серёга Рогожкин, комвзвода пятой роты, Даврон. Хлопали по плечу, искренне радовались за то, как я комиссию «сделал».

Серёга принёс пачку фотографий. Просил отдать матери. Сам он из Душанбе. А живёт в квартире на Красных Партизан, в пожарке рядом со стадионом. Там его родителям когда-то дали квартиру. Отец у него — заслуженный огнеборец, а сестрёнка Надюха — студентка. Будет служить диспетчером пожарной службы. Мать — Евдокия Ивановна — душа-человек.

— Если прилетишь ночью, давай к моим ночевать! Места хватит: моя комната свободна пока. В гостиницу не ходи! Увидишь, как тебя встретят! По-нашенски. Понравились бы вы друг другу с Надюхой, я бы ей лучшего жениха и не желал.

Даврон обнимает меня:

— Эй, Володья, брат-бародар! Ты просто счастливчик — маъсуд! Будешь родную землю целовать — от меня тоже поцелуй! Воду из нашего арыка пить будешь — за меня большой глоток сделай! Обязательно в наш кишлак поехай! Расскажи всем, как я поваром служу! Пусть бабушка, модаркалон, на тебя смотрит, а меня видит! Скажи: всё хорошо! Оба хорошо служим, но твоя очередь в отпуск ехать раньше моей оказалась, потому что у тебя фамилия в списке наверху, а у меня немного ниже. Скажи, что я за год русский выучил полностью. Любую песню ору, полностью. Теперь могу в мактабе муаллимом работать, всех детей по-русски разговаривать научу! Отслужу — в русскую группу в институт поступать буду, я же теперь комнатный сибиряк!

Даврон дал мне новую сияющую поварёшку — такую, что на ней солнце слепило глаза.

— Эй, Володья, брат-бародар! Илтимос, прошу, отвези моей бабушке! А то не поверит, что я повар. Скажет: «Бечора… посудомойка мой Даврончик!»

Я взял её осторожно, будто она была не из нержавейки, а из горного хрусталя.

— Отвезу, — сказал я. — Албатта, обязательно. Пусть она на неё посмотрит — и сразу всё поймёт.

От всего этого слёзы наворачивались на глаза. «За вас, ребята… Ну, сами знаете… И вы за меня. И я это знаю!»

Гена положил в карман моего кителя блокнот и «Паркер» — ручку Игоря Копцева. Ту самую, которой мы с Геной писали рапорт о переводе в ДРА, когда Алика, парня с нашего двора, ранили. Лесников тогда нас остановил, рявкнул на меня: «Домой прямиком. И Амударью вброд не переходи!»

Посмотрел на Гену без осуждения:

— И ты, как настоящий друг, туда же! Если полк переведут, все там будем!

Отпуск
От автовокзала до аэропорта в Емельяново довёз весёлый таксист:

— Тебе куда, братишка? В отпуск? А куда в отпуск? Так мы с тобой земляки — я на 12;й заставе Московского погранотряда служил. Пятилетку назад дембельнулся, а фаланги со змеями и сейчас снятся. Когда у тебя самолёт? У меня ещё три заказа. А поехали по Красноярску покатаешься со мной — из окна, мельком, но на город посмотришь, а потом довезу в лучшем виде. Не опоздаешь!

Я кивнул. Всё равно впереди самолёта по облакам домой не побежишь.

Таксист всю дорогу рассказывал истории, услышанные от пассажиров. Про то, как пьяные дембеля хотели в полёте самолёт раскачать, чтобы тот крыльями на прощанье Красноярску помахал, про банку берёзового сока, которую дембель вёз в Ташкент, чтобы показать, какими слезами по нему Сибирь плакала… Я почти не слушал. Будто прямо на этом такси, прямо по небу уже мчался домой, то притормаживая, когда среди облаков образовывалась полынья, то объезжая облачные нагромождения размером с приличный холм.

— А вот ещё история про то, как дембеля в чемодане спрятали, чтобы девушка его на себе не женила…

Что и как там было, я так и не услышал. Всё! Приехали!

Только в самолёте напряжение немного спало. Теперь до Фрунзе. Нигде не отстану, не пропущу рейс. Можно немного поспать. Солдат спит не когда хочет, а когда можно. Здесь можно спать.

И снился мне сон про сборы в отпуск и про то, что я проснулся в части, а отпуска-то и нет никакого…

Открыл глаза: самолёт. Рука потянулась к карману — документы. Не приснилось. Это я. И я лечу домой.

А тут и объявление о скором приземлении в аэропорту «Манас».

Я нащупал в сумке холодную нержавейку — поварёшка Даврона лежала на месте. Всё на месте. Значит, и я на месте.

Стюардесса улыбнулась, проходя мимо:

— Пристегните ремень, пожалуйста.

Билетов до Душанбе не было. Ни на один рейс. На мою просьбу взять меня «хоть стоя», «хоть в багажном отделении» кассир, всё ещё красивая женщина лет сорока–сорока пяти, с усталой улыбкой ответила:

— Не отходи никуда! На рейс до Душанбе есть бронь. Вот если тебе повезёт и от неё откажутся…

То и дело звучит объявление:

— Уважаемые товарищи пассажиры, не принимайте у посторонних пакеты! Не соглашайтесь их никому передавать! В пакетах могут быть наркотики, или взрывчатые, или иные опасные вещества.

О, а это уже называют мою фамилию и имя-отчество! Просят подойти к кассе номер один. Кассир смотрит на меня материнскими глазами, улыбается:

— Ну, солдат, Бог и «Аэрофлот» на твоей стороне! Держи билет! Счастливого пути! Справляй день рождения! Маме передавай привет! Какая она счастливая!

Я взял билет осторожно, чтобы не помять.

— Спасибо, — только и смог выдавить.

Кассир кивнула, всё поняв без слов.

Встал в длинную очередь. В самый хвост. Кто-то тронул меня за руку.

— Солдат, в Душанбе летишь? Возьми, пожалуйста, с собой пакет. Тебя в аэропорту встретят.

Передо мной стояла интеллигентного вида женщина в очках, придававших ей вид строгой учительницы. В её взгляде читалось: «Ну что тебе стоит?»

Я абсолютно серьёзным голосом спросил:

— Наркотики? Споры сибирской язвы? Холера?

Она рассмеялась. Куда только подевалась её серьёзность?

— Нет! Что ты! Что ты! Это документация. Наша организация строит гидротехнические сооружения по всей Средней Азии.

— Чтобы коноплю с маком на засушливых землях выращивать?

— Я буду стоять рядом, пока ты не пройдёшь контроль!

Уже взяв тяжёлый пакет с адресом и фамилией адресата, я ещё раз отвесил замечание:

— Конечно, рядом. Будете подмигивать проверяющим, мафия-то везде.

Глаза у женщины погрустнели.

— Вы не волнуйтесь! Я довезу!

— Спасибо тебе! Огромное спасибо! Я позвоню, чтобы Сергей Львович отвёз тебя.

Як;40 взмыл в ночное небо Киргизии и приземлился в это же небо, но уже в Таджикистане. Сердце птицей из клетки рвалось из груди. У Родины есть особенные запахи и звуки, у Родины даже темнота ночи не такая, как в соседних республиках. В родной темноте я и с завязанными глазами найду дорогу к дому. Хотелось обнять первого встречного. Но первых встречных было двое. Два милиционера: парень-сержант и девушка-рядовая. Года на два старше меня. Я перешёл на строевой шаг и отдал честь: «Салом, земляки-служивые!» Пошёл к зданию аэропорта. Слышу крик за спиной: «Солдат! Стой!» И топот ног… Остановился. Парень с девушкой добежали, тяжело дыша, замерли по стойке «Смирно!», отдали честь, представились.

— Извини, ты нам честь отдал, а мы замешкались…

— Ничего! Просто дома я, в отпуске! Весь мир хочется обнять.

— Я сам недавно срочную отслужил. Как не понять? Если помощь какая-нибудь нужна — обращайся! Чем сможем…

— Спасибо! Огромное спасибо!

Родина встретила меня ласковой осенью, запахом падающих с деревьев листьев и теплом милицейского патруля: «Добро пожаловать!»

Сергей Львович меня не ждал. И без пакета с документами спал спокойным глубоким сном. Указанные на пакете телефоны сходили с ума в его и соседних кабинетах, но мне никто не ответил. Пустота ещё не научилась поднимать трубку.

Дождавшись утра, я поехал через весь Душанбе искать организацию, мечтавшую со вчерашнего дня о документации, летевшей на крыльях «Аэрофлота». Самый медленный транспорт в Душанбе — троллейбус. И он же самый лучший, если хочется смотреть из окна на просыпающийся город, умытый поливалками, причёсанный граблями работниц коммунального хозяйства, успевших собрать опавшую листву к восьми часам.

Лучший город на Земле! С цветущими розами, несмотря на конец октября.

В каком ещё городе к вам в троллейбусе будут подходить школьники и школьницы, едущие на учёбу, и наперебой предлагать:

— Здравствуйте, солдат-ака! Дяденька-солдат, садитесь, пожалуйста!

В каком ещё городе студентки, увидя в окне троллейбуса солдата, будут приветливо махать ему рукой и кричать:

— Хуш омади!

В каком ещё городе на просьбу подсказать, где эта организация, вас вызовутся сопровождать сразу пять человек разных возрастов? Где, увидев солдата, спозаранку идущего по улице, незнакомая пожилая женщина подаст горячую, ароматную, только что из тандыра, лепёшку.

В том, что я приложил губы к нону, она распознала «своего», начала расспрашивать… А на мои «хазор рахмат» прочитала дуа:

— О Аллах, стань его спутником в далёком краю и избавь его от тревоги…

Дуа ещё звучало у меня в сердце, когда Сергей Львович взял документы, буркнул под нос «спасибо», а машину не выделил. Тут же, при мне, вскрыл пакет и стал читать, больше на меня не обращая внимания… То ли не оказалось её под рукой, то ли ещё что… Ничего… Теперь на Красных Партизан — отвезти фотографии Евдокии Ивановне Рогожкиной. Пожарная часть рядом со стадионом «Спартак». Не ошибёшься.

У Рогожкиных встретили, как родного. Будто вырос с Серёгой, будто учился с ним в одной школе, будто с самого детства, держась за руки, с Надюхой ходил в цирк и купаться на Комсомольское озеро… Будто всю жизнь, наряженный в вышитый руками Евдокии Ивановны фартук, вместе с ними лепил, как сейчас, пельмени и пел «У солдата выходной, пуговицы в ряд». На часы — подарок отца — не смотрел. Всё равно «голодом» не отпустят. И пока на все вопросы не отвечу, «никуда не поеду». И пока торт не съедим… Вот этот, с одной толстой свечкой и прикреплённой к ней девяткой, вырезанной ловкими руками Надюхи из фольги шоколадки «Алёнка». Ну хоть по кусочку… День рождения же у меня!

Надюха улыбается:

— Ты ведь из Колхозабада? Витьку Сикорского знаешь? Со мной учится.

— С Витькой мы из одной школы. И девушка его — Ира Бергман — в двух шагах от меня живёт.

— Кто же про его невесту не знает! Красивая! Нет, правда, ведь красавица? Вот скажи, мир тесен или нет? Да размером с ладошку, если разобраться! Да не с твою ручищу, а с мою, маломерную! А у тебя невеста есть? Ждёт? Счастливая! А фотку покажешь? Не знает, что ты едешь? Вот это да! Вот радости-то будет! И маме не сообщил?

Задорная сестрёнка у Рогожкина. Боевая! Строчит, как из пулемёта на полковых стрельбах. Только головой и киваю.

— Мир тесен. Куда уж больше?

Засиделся. Совсем забыл, что сегодня пятница. И студенты массово едут домой. Если успею, то поеду на последнем автобусе в нашу сторону — пянджском, шестичасовым.

К кассе на вокзале не подойти. Желающих попасть на последний рейс раза в два больше, чем может вместить в себя автобус. Пойду на стоянку такси. И тут кто-то кричит:

— Володя! Вовчик! Риттер!

Точно меня! Да и голос знакомый… Навстречу бежит Рамзия Усманова. Соседка с одной лестничной площадки. Обнимает.

— А ну повернись! Повернись-повернись! Тебя в форме и не узнать. А как возмужал! У тебя же сегодня день рождения! Тёть Эльза мне про это неделю назад говорила. Вот так сюрприз маме! Держи мой билет! Держи, говорю! Какое такси? Ты что, с ума сошёл? А я завтра на самом первом автобусе приеду! Скажешь там моим.

— Спасибо, Рамзия!

— Да ладно! Расскажешь потом, как тёть Эльза дверь открыла. Попроси шофёра, чтобы прямо напротив нашего дома остановился. А то увидит тебя кто-нибудь — и сюрприза не будет… Как вообще так вышло, что отпуск в день рождения? Ну чудо же!

— Повезло.

— Ты счастливчик — маъсуд!

«Икарус» следовал с положенной ему скоростью, хотя мне и казалось, что намного медленней. Пассажиры угомонились. Стали дремать. Солдат спит, когда можно, — а сейчас можно. Впереди три с половиной часа до встречи с мамой. Шофёр остановится у магазина «Гульшан». Как раз напротив дома с аптекой, нашего дома, где на втором этаже первого подъезда наша квартира.

— Гап нест, какой разговор, братишка! Конечно, остановлю!

И вот я бегу домой, перескакивая через ступеньки. Стучу в незапертую дверь. Негромко, но настойчиво. Из глубины комнаты доносится знакомая мелодия программы «Время», за которой следует прогноз погоды. Слышу мамин голос. Она зовёт соседку, мать Рамзии:

— Марзия, заходи! Открыто! Я на кухне! Блинчики жарю. Сейчас чай пить будем. У Володи день рожденья!

Снова стучусь. Мама открывает дверь и роняет на пол у самого порога тарелку с аккуратной стопкой блинов. Слышу звон разбитой посуды, но вижу только маму. Она берёт моё лицо в свои ладони. Тепло её шершавых рук на моих щеках такое знакомое и родное! Смотрит на меня полными слёз карими глазами и выдыхает:

— Сыночек! Ты приехал… Ты приехал…

Я обнимаю свою мамочку, которая за этот год стала будто бы ниже, глажу по её заметно поседевшим волосам.

— Не плачь, мам! Не плачь! Всё хорошо, я приехал.

— Я не плачу, сыночек! Они сами текут. Это слёзы радости… Что ж ты телеграмму не отправил?

— Хотел обрадовать, мам!

— Что ж мы на пороге с тобой? Пойдём скорее за стол. Проходи. А я сейчас блины с порога уберу… Сейчас… Я сейчас! И Ларисе только позвоню — пусть сестра обрадуется!

— Мам, я подарки привёз! Ты только взгляни, какой платок!

— Иду, сынок!
Я и племяннице платьице привёз: будет на утреннике Мальвиной!

— Завтра на шее у тебя повиснет, егоза. Выросла — не узнать… Большая совсем. Модница.

— Мам, я, наверное, сейчас до Мирзоевых добегу, ладно? Я быстро!

— Сынок, не ходи! Люзия на хлопке. Старшеклассников теперь домой каждый день с полей не возят. В колхозных школах живут месяцами. Я вот только с её матерью, Маликой, об этом говорила. Они как раз от Люзии приехали, чистую одежду отвозили на неделю.

— Я хоть на её дом взгляну!

Мама ласково гладит меня по голове.

— Побудь сегодня со мной, а завтра пойдёшь по гостям, а к вечеру к нам позовёшь. Хотя все твои одноклассники — кто в армии, кто на пахтачини. Нет никого дома. Вот Алиевы к Зейнеб поедут на своей машине. Куда-то в Пянджский район… Там теперь студенты. И тебя с собой возьмут. Дядя Али про тебя сегодня спрашивал… Сколько вы с Зичей за одной партой просидели?

— На географии с пятого класса по девятый.

Я улыбнулся, вспомнив, как просил у Ивана Васильевича отсадить меня от Зичи на «Камчатку», но он велел мне сидеть «в Крыму», рядом с Алиевой…

— Целую вечность! Гульнара у них красавица, а Зиче от Бога ещё больше досталось!

— А кто из наших девчонок не красавица, мам?

— Нет таких, сынок! Все твои одноклассницы не просто симпатичные — красивые. Каждая своей красотой.

— Мам, а это мундштуки в подарок папе!

— Вот уж будет доволен, когда со смены вернётся! Они сейчас где-то за Бальжуваном бурят. Далеко… Сам-то не закурил?

— Нет! Я же тебе слово давал!

— Перед отъездом ещё раз поклянёшься, чтобы я спокойной была.

— Смотри, поварёшка!

— А это кому подарок?

— Бабушке Даврона, я про него тебе писал.

— Помню-помню, из кишлака… Обязательно отвези! Сколько его бабушке лет?

— Даврон сказал, что семьдесят пять.

— Старенькая… — вздохнула мама и вдруг будто заметила, как я стою, слегка покачиваясь от усталости.

— Иди помойся с дороги, оденься в домашнее и ложись спать!

Когда я лёг в заждавшуюся меня кровать, мама села на краешек, взяла мою руку в свои ладони, тихонько запела колыбельную, совсем как в детстве. Стоило сомкнуться моим глазам, она стала шёпотом читать молитву.

O Herr, Du best onnse Wonstad jewast enn aule Jeschlachte.
Господи, Ты был нашим прибежищем из рода в род.
Du brinjst dan Mensch to siene Hus, un sachst: «Komt trigj, O Menschen Sans.»
Ты возвращаешь человека в его дом и говоришь: «Вернитесь, сыны человеческие».
Ekj ha dam Herr Gott leef wiels Hee miene Stem un Jebad jeheat haft.
Я люблю Господа, ибо Он услышал мой голос и мои мольбы.
Dan siene Erboarme es fer miene Uage, dan miene Sehntje es fer miene Uage…
Ибо милость Его пред очами моими, ибо мой сынок перед очами моими…
Moak onns froo doano aus onnse Аlendje Doag sent jewast, dee Joare enn woone wie Beeset jeseene habe…
Насыть нас утром милостью Твоей, и мы будем радоваться и веселиться во все дни наши…