Глава 2. Дом на краю тумана

Переписка началась в ту же ночь.

Артём писал осторожно, как человек, который боится спугнуть птицу, севшую на подоконник. Вера отвечала быстро, легко, с той самой интонацией, которая уже звучала в её рассказе — чуть насмешливой, чуть усталой, будто она давно перестала ждать от людей чего-то хорошего, но всё ещё надеялась.

Они говорили о «Доме на краю тумана». Артём признался, что прочитал рассказ трижды и каждый раз находил новое — в деталях, в паузах, в том, как Вера описывала скрип половиц, который был не просто скрипом, а голосом дома. Вера призналась, что «Пепел на клавишах» она купила случайно, в букинистическом на Литейном, за сто пятьдесят рублей, и с тех пор книга лежит у неё на тумбочке, и некоторые стихи она знает наизусть.

— «И в каждом слове — пепел, и в каждом вдохе — дым», — процитировала она. — Я иногда думаю, что вы написали это про меня.

Артём не знал, что ответить. Он написал это про себя, но не стал говорить.

Они обменялись файлами. Вера прислала ещё три рассказа: «Ночной трамвай», «Квартира с видом на кладбище» и «Тот, кто стучит в стену». Артём прочитал все за одну ночь, не вставая с табуретки, и к утру понял, что влюбился. Не в Веру — он ещё не знал, как она выглядит, как говорит, как пахнет её кожа. Он влюбился в её тексты. В то, как она видела мир — тёмный, треснувший, но всё ещё живой.

Взамен он отправил ей несколько новых стихов. Тех, что написал за последние два месяца и никому не показывал. Вернее — тех, что он сгенерировал за последние два месяца, но об этом он тогда не думал. Он вообще старался об этом не думать. Подписка на «Поэт-ИИ» была его новым грязным секретом, костылём, к которому он пришёл, потому пустота в голове становилась невыносимой. Он вводил промпт — «мрачное стихотворение о потере, в стиле Бродского, но проще» — и получал текст. Потом правил его, переписывал, добавлял свои строки. Убеждал себя, что это соавторство. Что машина — просто инструмент, как рифмоплётный словарь.

Вера ответила через час.

— «Я искал тебя в пустых подъездах, где лампочки давно перегорели», — процитировала она. — Артём, это... это лучшее, что я читала за последние годы. Вы пишете так, будто заглядываете мне внутрь.

Артём почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он хотел сказать правду. Хотел написать: «Это не я. Это алгоритм. Я только нажимаю кнопки». Но вместо этого написал:

— Спасибо. Это ты меня вдохновила.

Он ненавидел себя за эту ложь. Но ещё больше он ненавидел мысль о том, что Вера может исчезнуть, если узнает правду. А она была единственным светом в его тёмной, прокуренной кухне.

Через неделю они созвонились. Голос у Веры был низкий, с хрипотцой — она много курила, это было слышно. Она жила на Петроградке, в съёмной однушке, работала редактором в маленьком издательстве, которое выпускало краеведческую литературу. Она говорила о своих рассказах с той же отстранённостью, с какой Артём говорил о своих стихах. Будто они были не её, а чьи-то чужие, случайно попавшие ей в руки.

— Знаешь, — сказала она в конце разговора, — мне кажется, мы с тобой давно знакомы. Будто где-то встречались. Только не помню где.

Артём посмотрел на бутылку виски. Она была пуста.

— Может, в другой жизни, — сказал он.

— Может, — согласилась Вера. — А может, в интернете. Там ведь всё уже было.

Они договорились встретиться в кофейне на Литейном в субботу. Артём повесил трубку и долго сидел, глядя на экран ноутбука, где в пустом документе мигал курсор.