Шаманка. Повесть о любви на краю света

Шаманка
Юма слышала шёпот снов ещё до того, как стала шаманкой. Ей не нужно было кричать, чтобы её услышали: даже тихий голос звенел, как лёд на воде. А когда она лечила, казалось, что сама земля под её руками становится теплее.
Юма родилась в благодатном, прекрасном дальневосточном крае. Маленькая юркая девочка появилась на свет в семье удэгейки и русского. Мама была молодой учительницей биологии. А отец Юмы, закончив университет в Новосибирске, приехал работать инженером в геологоразведку.
Это была крепкая семья.
Девочку любили и учили всему доброму. Девочка росла, любила природу, море, каменные и ракушечные пляжи Японского моря. А ещё она лечила детей, с которыми дружила: то прилепит листок к ране, то просто польёт водой — и всё заживало на глазах. Каждый мальчишка в городе знал: разбил коленку — беги к Юме…
Юма училась хорошо и скоро стала интересоваться биологией и химией, узнала многое о травах и ягодах. Повзрослев, детскую страсть всех лечить она превратила в профессию. Юма поступила в медицинский колледж и закончила его с золотой медалью. Она могла бы остаться в городе, но Юма поступила по-своему.
Сразу после колледжа Юма отправилась на работу в лес — так она называла нефтяные разработки, геологоразведочные предприятия. Ветер и нужда потрепали девушку, но не сломали. Она научилась жить прямо в вагончике медчасти. Тайфун и дождь стали отличными учителями жизни.
Прошло время — почти десять лет после выпуска. Женщина работала в местной приморской больнице. Фельдшеров ценили на вес золота, особенно в хирургии, где она трудилась.
Всё было бы хорошо, но молодая женщина принимала всё близко к сердцу. И очень скоро поняла, что дальше так продолжаться не может. Она по-прежнему видела удивительные сны — яркие и разнообразные. Только реальность перечёркивала всё на корню.
Цинизм и безразличие к чужой боли приносили боль в её сердце.
Первый раз она увидела тень на стекле комнаты для обеда. Огромная косатка проплыла по стеклу и пропала. Юма села на кушетку и закрыла глаза.
«Говори со мной…» — голос был тихим и спокойным.
На стене сначала неясно, а потом уже ярко и чётко появилось изображение косатки. Тэму — так она звала косатку — не говорил ни слова. Он просто плыл рядом, и его тень становилась всё больше, пока не закрыла собой весь коридор больницы.
Юма хотела закричать.
«Галлюцинации… Я устала, устала…» — прошептала женщина.
А может, шагнуть в тень и спросить: «Чему ты хочешь меня научить?»
«Успокойся и послушай. В жизни есть не только радость и горе. Научись видеть все оттенки жизни…»
«ТЫ ДОЛЖНА ВОССТАНОВИТЬ ПАМЯТЬ ПРЕДКОВ… ДРУГОГО ПУТИ ТЕБЕ НЕ ДАНО…»
Юма очнулась на кровати в ординаторской. Заведующий отделением склонился над ней, держа пальцы на её пульсе.
— Мы нашли тебя в коридоре на полу. До утра поспи, я подменю тебя. А завтра сдашь анализы… — он вздохнул. — Говорил же тебе: не принимай близко к сердцу. Всех не убережёшь.
Юма лежала и думала: «Какая память предков? Чего только не привидится…»
«Тэму не спрашивает дороги — он чувствует течение: вода говорит ему раньше ветра».
Прошло время. Юма работала и дома, и в больнице. Усталость накапливалась, наваливалась и душила всеми способами. Люди вокруг почему-то стали шумными и крикливыми. Мир шумел и давил.
— Дочка, у меня там сын… — Юма оглянулась. Маленькая, сухая телом пожилая женщина держала её за локоть и заглядывала в глаза. — Дочка, у меня там сын…
Юма застонала:
— Бабушка, к нему нельзя, реанимация.
— Я же приехала из деревни, — вновь вопрошающим голосом заговорила женщина.
Мир навалился и стал душить, громко крича.
— Посидите, пожалуйста, на кушетке, — сказала Юма, не зная, что делать.
«Если она его увидит, она может этого не пережить», — думала Юма.
Смена закончилась. Нужно было идти домой: переодеться и наконец оказаться там, где тихо. Кофе и сигареты…
Подойдя к остановке, она оглянулась в поисках автобуса. По дороге, заплетаясь в ногах, шла старушка, ничего не видя перед собой. Юма заплакала.
— Что за люди, что за люди… — шептала она.
Гул нарастал, мир будто сошёл с ума. Добравшись домой, Юма кое-как поела, выпила большую чашку кофе под сигаретку.
— Пойду спать, — пробормотала она.
Юма обернулась: море, берег. Серые краски окружили и давили. Она сидела на вынесенном морем стволе дерева, закрыв уши руками.
Ей ничего не хотелось — ни разговоров, ни общения. Ей хотелось, чтобы море «заглохло» хоть на минуту.
Она села на большом камне, закрыв уши руками, — и вдруг услышала не шум волн, а чёткие слова, будто кто-то шептал прямо в висок. Это был не Тэму, а маленькая морская птица, которую местные звали «вестником тишины». Птица говорила, что море не может замолчать, но может убавить громкость — если Юма согласится одну ночь просидеть на берегу и просто слушать.
— Что я буду здесь делать всю ночь? — закричала женщина.
Ответа не было. Море шумело и гудело.
Юма стала искать что-то в карманах. Она знала: сначала накорми — потом спрашивай.
— Так… сахар, сигареты, хлеб, семечки…
Подойдя к морю, она сделала приношение.
— Где Тэму? — спросила она.
— В море, далеко. Он не услышит тебя. Научись слушать тишину, — прошептала гагара.
Успокаивающе заурчал прибой.
— Ты даже ничего не замечаешь вокруг, — заговорила птица.
— Что я должна замечать?
— Мир вокруг полон радости. Горе не живёт одно на свете.
Юма замолчала и притихла. Потихоньку шум стал смолкать.
— Что у вас случилось?
Женщина оглянулась. Рядом стоял рыбак — мужчина лет пятидесяти, взволнованно теребивший термос в руках.
— Кофе хотите? Не отказывайтесь. У меня очень вкусный. Я уже час за вами смотрю. Вы сидите и смотрите в одну точку.
Она улыбнулась. Море притихло.
И поняла: тишина — это не отсутствие шума, а присутствие того, кто не требует от тебя слов.
Юма спала у себя дома на кровати, укрывшись тёплым одеялом. Трёхцветная кошка урчала рядом. Тишина утра была необыкновенной. Хотя мир не молчал: где-то гудели первые машины, ветви деревьев бились о стекло.
«Надо жить дальше. Надо жить. Я ещё нужна. И я хочу быть нужной…» — подумала она.
Юма проснулась от кошачьего носа у щеки. Трёхцветная Муся, не спрашивая разрешения, устроилась поперёк груди и теперь требовательно мурчала, будто это она должна была кормить хозяйку, а не наоборот.
— Ладно, ладно, — улыбнулась Юма, и улыбка получилась не натянутой, а настоящей, тёплой. — Сейчас покормлю. И себя заодно.
Она встала, накинула старый тёплый халат, пахнущий домом — не больницей, не морем, а именно домом: чуть корицей, чуть кофе. На кухне поставила чайник, насыпала Мусе корма и села у окна.
Внутри было тихо. Не пусто, а именно тихо — как бывает, когда после грозы воздух становится чистым и ты наконец-то слышишь себя.
Юма обращается за поддержкой к родителям. «Ребёнок учится ходить по земле; взрослый — по следам, которые не видны».
Проснувшись ранним субботним утром, Юма потянулась, потеребила кошку.
— Сегодня пойдёшь ночевать к тёте Тамаре, — проговорила она. — Я хочу увидеть маму и папу. Вон уже и сумку сложила.
Кошка заурчала недовольно, пытаясь поцарапать хозяйку.
— Так, а ну прекрати, пожалуйста. Это ненадолго. На выходные.
Откинув одеяло, она побежала умываться. Пробегая мимо кухни, включила чайник. Наскоро собравшись, занесла кошку соседке.
— Муся, не балуйся, пожалуйста. Я в воскресенье приеду.
Через полчаса Юма уже сидела в автобусе. Ещё какие-то два часа — и она увидит маму.
Мама ждала Юму, приготовив вкусный обед.
— Здравствуй, моя родная, — пожилая женщина стала суетиться вокруг дочки. — Как давно ты не приезжала! Там тебя ждёт печёная дава (кета). Мой руки и садись.
Юма села за стол.
— Рассказывай, — проговорила мать, глядя на дочь. — Ты просто так не приедешь.
— Мам, знаешь, беда какая-то. Мне страшно, что броня рассыпалась. Я позволила чужой боли меня тронуть. Я знаю, что это. Я выгораю. Нет ничего страшнее выгорания для человека, работающего в медицине. Сначала ты впускаешь боль. Потом её становится слишком много. Потом срабатывает тумблер, и ты становишься медиком, который ненавидит пациентов.
Остаётся надеяться, что я не пропущу момент, когда нужно уйти, чтобы окончательно не потерять лицо. Чтобы не успеть стать такими, как они.
— Кто они?
— Старшие по возрасту врачи… Им вообще наплевать на боль, они её не чувствуют.
— Ну, деточка, всё по-разному. Они скрывают свои чувства. Просто прячутся.
— Мама, а в нашем роду были шаманы? — неожиданно спросила Юма.
— Почему ты спрашиваешь?
— Я видела Тэму, он разговаривал со мной.
— Ты кушай, кушай, пожалуйста, — проговорила мама. — «Сначала накорми — потом спрашивай: сытый человек скажет правду, голодный — то, что ты хочешь услышать». Так говорили наши предки. Что ты хочешь узнать?
Женщины сидели в комнате за низким столом и пили чай с печеньем.
— Всё, всё, всё. И ещё я хочу остаться доброй.
— Хорошо. Я расскажу тебе… Слушай.
— Твоя прабабушка была шаманкой, лечила людей, помогала животным. Очень сильной была шаманкой. К ней приезжали издалека.
— Вы никогда не рассказывали мне об этом, — проговорила Юма.
— Мы думали, что тебя обойдёт эта участь. Но раз сам Тэму говорил с тобой…
Вечером с рыбалки приехал отец. Разговоры с мамой утихли сами собой. Юме было хорошо: родители любили её, и это было взаимно. Она успокоилась и уже больше не думала о больнице.
«Дом — это не стены, а место, где тебя ждут без лишних слов».
«Дорога кажется длинной, пока смотришь на горизонт; когда смотришь под ноги — она становится шагами».
Прошло время, Юма работала, всё было хорошо. Как-то вечером после работы позвонила мама:
— Юма, доченька, ты знаешь, где заброшенный парк за городом? Ну, ещё амфитеатр там есть.
— Да, помню. Мам, ты к чему это?
— Доча, приезжай в субботу, теплее одевайся. И приходи сразу в парк. Тебя встретят.
— Мама, что за тайны?
— Всё узнаешь.
В субботу женщина проснулась рано. Муся сидела на кровати и смотрела крупными зелёными глазами, как будто говоря: «Сегодня всё случится. Ты только не бойся».
«И откуда они всё знают… Животные знают всё», — подумала Юма.
Она села в автобус и прикорнула. Ей снилось море, чайки и бакланы: они собирали что-то на пляже и складывали в кучу. «Чего только не приснится», — подумала Юма и попыталась размять затёкшие ноги.
Вечер мягко опускался на город с окрестных сопок. Юма шагала по асфальтовым дорожкам заброшенного парка. За поворотом показалась небольшая сцена-ракушка с концентрически расположенными бетонными ступенями-сидушками.
Рядом с матерью стояло несколько человек: мужчины и женщины, в основном пожилые.
— Юмочка, ты пришла, — заговорила Ольга Ивановна. — Проходи, знакомься. Тебе всё покажут.
В центре круга было кострище. И что больше всего удивило Юму — дрова для костра состояли из веток, вынесенных морем на берег.
«Птицы собирали ветки», — вспомнила она.
— Юма, подойди ко мне, — заговорил пожилой человек, по всему виду коренной удэгеец. — Ты действительно хочешь постичь память предков?
— Да. Я хочу понять всё и использовать в лечении людей. И ещё я боюсь стать циничной и безразличной.
— Ты лечишь руками и умом. Теперь научись лечить тишиной и словом. Садись вот на шкуры и накрой голову одеялом…
Люди разожгли костёр. Он задымил сладковатым, острым запахом неведомого.
— Вот, возьми. Теперь это твоё.
Ей передали бусы из ракушек и камней, мешочек с травами. Юма уселась, скрестив ноги. Её накрыли одеялом.
Мир завертелся вокруг. Всё замерло, потом загудела земля. Воздух наполнился морским ветром. Берег моря, вечер, солнце клонилось к горизонту. Вдали показалась спина косатки.
Юма взяла подношение и покормила море, бросив в воду дары. Она уже знала: «Делиться едой — значит делиться силой: ты отдаёшь часть себя, чтобы другой мог идти дальше».
Тэму стал говорить внутри Юмы:
— Ты будешь лечить и силой ума, знанием. И словами. Слова придут сами собой, ты всё вспомнишь. Ты шаманка, ты врач, и никакое выгорание тебе будет не страшно. Будь честна с собой и другими.
Тэму ударил хвостом по воде и нырнул в пучины моря.
«Тэму не спрашивает дороги — он чувствует течение: вода говорит ему раньше ветра».
Птицы-помощники кружили вокруг и кричали на все лады. Гагара, подлетев к женщине, опустила ей в ладонь камешек с дырочкой.
— Продень верёвочку и надень на руку как браслет, — сказала птица, взмахнула крыльями и уже была над морем, вдали.
Юма не боялась: она чувствовала ответственность перед собой и предками.
«Учиться у старших — не значит повторять их слова: это значит видеть, как они молчат, и понимать почему».
Юма очнулась: она сидела на шкуре. Мама была рядом.
— Пойдём домой, дочка…
— Я принимаю эту силу. Я буду использовать её только для добра. Я буду помнить, что я человек.
Ольга Ивановна шла рядом и молчала…
Испытание…
«Есть тишина перед бурей, тишина после бури и тишина, которая сама по себе — сила».
Время шло своим чередом. Юма лечила, гуляла по окрестностям, кормила и гладила кошку. Жила своей обычной жизнью.
Вскоре, в обычный воскресный вечер, Юма гуляла по городскому парку. Золото листвы украсило аллеи. Небольшой ветер гнал упавшие листья вдоль дорожек.
Фонтаны были уже выключены, и рабочие закрывали чашу фонтана деревянным щитом. Пожилой рабочий потянулся за гвоздями, вдруг зашатался и упал в ещё открытую часть фонтана.
Мужчины подбежали и спрыгнули вниз.
— Володя, что с тобой?
Подняв его на руки, они положили мужчину на деревянный настил. Он был без сознания.
Юма уже знала, что нужна. Подбежав к рабочему, она стала рассуждать: «Левая рука прижата к груди — значит, больно. Кожа серая, капли пота на висках, дыхание поверхностное. Боль не в груди, а будто сжимает всё тело. Это не межрёберная невралгия и не паническая атака. Это коронарная боль. Инфаркт миокарда».
Мужчина пришёл в себя, открыл глаза и посмотрел на Юму.
— Не двигайтесь, — тихо и уверенно проговорила она.
Внутри заговорило, загудело море. Были слышны ритмичные звуки бубна. Юма шептала слова на удэгейском языке, всё понимая. Держа голову мужчины на руках, она говорила:
— Всё будет хорошо. Приедет скорая, вам помогут. У вас инфаркт. Прокапают, поставят стент. Будете как новенький.
Послышались звуки сирены… Помощь была рядом.
Юма пришла домой, налила кружку горячего кофе и задумалась о происшествии.
Позвонила мама.
— Дочка, как у тебя дела?
— Всё хорошо, мам, всё хорошо. Я сегодня говорила по-удэгейски… Помогла мужчине с инфарктом.
— Я видела всё: и пот на висках, и то, как он не мог опереться на руку. Это была клиника. Но то, что он прошептал перед тем, как потерять сознание, — «Море зовёт» — это был знак. Я знала: если бы не я, он ушёл бы за этим зовом…
— Ты правильно всё делаешь, дочка. Слушай море и тишину. Слушай и ничего не бойся.
О любви и не только
@Настоящая любовь не кричит: она греет, как костёр, который не видно издалека, но чувствуешь спиной.
Время шло своим чередом: работа, дом, поездки к родителям. Но жизнь Юмы изменилась кардинально — сам мир вокруг неё стал другим. Ветер пел ей песни, цветы шептали комплименты, море рассказывало сказки и истории. Она лечила пациентов и в больнице, и вне её стен. Люди приходили со своими проблемами, переживаниями. Она слушала, шептала — но и про лекарства не забывала. Она была врачом и относилась к своей профессии с уважением.
Новый год уже был на носу.
— Надо купить подарки, — думала женщина.
Юма спускалась в вестибюль больницы. Смена закончилась, и можно было заняться своими делами.
Что-то мимолётно пролетело рядом, как вспышка. Как будто чайка пролетела над головой. Юма обернулась, посмотрела по сторонам. В сторонке, на кресле у журнального столика, сидел мужчина в форме работника скорой помощи.
— Здравствуйте, Юма Георгиевна, — произнёс мужчина немного смущённо.
— Здравствуйте. Мы знакомы?
— Я работаю на скорой помощи водителем и часто вижу вас здесь.
Юма оглядела мужчину: хорошо сложен, лет тридцати пяти. И даже красив…
Мужчина, продолжая смущаться, проговорил:
— Меня зовут Борис. Я могу отвести вас домой, ну или куда вам нужно. У меня закончилась смена.
— Вот так сразу?
Юма засмеялась…
— Хотя почему бы и нет.
Она почувствовала себя с ним наравне. «А он классный…» — где-то там, в глубине, загорелся огонёк.
— Я подожду вас в парке за больницей. Переодевайтесь, я жду… Только недолго — холодно всё же.
Минут через десять Борис выбежал из отделения скорой помощи.
— Юма, пойдёмте, машина на стоянке.
— Куда поедем?
— В торговый центр. Нужно купить подарки к Новому году.
Они ехали, разговаривали, и никаких преград между ними не наблюдалось.
— А ты откуда знаешь, как меня зовут? — спросила женщина.
— Узнал на ресепшене. Всё просто, — ответил он и замолчал, внимательно глядя на дорогу…
Новый год, новый год! Юма кружилась вокруг Бориса.
— Как я люблю Новый год!
— Тихо ты, закружила меня. Сейчас упаду от головокружения.
— А я тебя вылечу быстренько — я же врач.
Они собирались праздновать Новый год с друзьями и сослуживцами. Работали они в одной больнице, и, как оказалось, у них было много общих знакомых. Как говорится, не ищи далеко: кто-то ждёт тебя рядом.
Они танцевали. Юме нравилось с ним танцевать. И не только… Юма улыбнулась своим мыслям.
Проектор на экране показывал океан. Два кита, разбивая воду могучими корпусами, танцевали невиданный танец любви…
Борис прильнул губами к самому уху женщины… Мурашки пробежали по спине; она закрыла глаза, продолжая кружить в танце.
— Ты выйдешь за меня замуж! — услышала она…
— Юма, я тебя давно люблю. Ты выйдешь за меня…
Она крепче обняла его и поцеловала…
@Не клянись небом и морем: если любишь — просто будь рядом, когда шторм.
Новогодний ажиотаж захватил весь город. Люди носились как угорелые: покупали продукты, подарки — всё, что не успели купить заранее. В городе пахло мандаринами, шоколадом и бургерами. Люди не успевали готовить дома и с аппетитом ели всевозможный фастфуд. Город бурлил и веселился, готовился к встрече Нового года.
Юма и Борис собирались к её родителям. Купили подарки, поцеловали Мусю и отдали её соседке погостить на праздники. Погрузив багаж в машину, они отправились в путь.
— А твои родители кто? — спросил Борис.
— Мама — учитель биологии, преподаёт в школе. А папа — геолог, но давно ушёл из экспедиций. Работает в конторе. Они хорошие, тебе понравятся. Да и ты им. Я рассказывала про тебя маме — она обрадовалась.
В квартире родителей пахло сладостями и печёной рыбой. Было уютно и тщательно прибрано.
— Ну, заходи, заходи! Дай нам на тебя посмотреть, — проговорил отец Юмы, подавая крепкую ладонь. Борис ответил тем же.
Мама стояла рядом и кончиком платка незаметно смахнула слезинку. Дочери было уже за тридцать, и они с нетерпением ждали, когда же она познакомит их со своим молодым человеком.
— Мама, папа, знакомьтесь: это Борис. Он работает водителем на скорой помощи.
— Всё потом, всё расскажете. Никуда не денетесь. Руки мыть — и за стол! Мать столько всего приготовила!
Весь вечер они болтали и делились последними новостями.
Новый год наступил, как обычно, вовремя. Откупорили шампанское и под речь президента загадали желание. Город окрасился яркими всполохами фейерверков.
— Смотрите, смотрите! Вот чудо!
В небо поднялся рой маленьких коптеров. Они выстраивались в картину: по морю плыла косатка, а рядом — два маленьких детёныша…
— Боже, как красиво! — ахнула Юма.
Новый год закончился, и надо было возвращаться домой. Все были немного уставшие, но счастливые.
— Боря, ты подготовил машину? Нужно ехать.
— Да-да, скоро поедем.
Зазвонил телефон. Юма взяла трубку и изменилась в лице.
— Хорошо, скоро приедем, — произнесла она.
— Боря, вызывают в больницу: пожар… Пострадало несколько человек. Медперсонала не хватает.
— Поехали, Боря…
Ехали молча. Она вспоминала, где что лежит: перевязочный материал, мази, шприцы. Она уже работала.
— Боря, ты домой, а я сразу в больницу.
— Я отвезу вещи домой и сразу в больницу. Я могу пригодиться. И вообще, ты думаешь, я тебя брошу в такой ситуации?
Они заехали в больницу, Юма побежала в приёмное отделение. Там было много людей, которым нужно было помочь.
— Юма! Как хорошо, что ты приехала! — встретила её завотделение. — Переодевайся и бери мужчину в первую смотровую. Много ожогов, перелом позвоночника…
Мужчина лежал на каталке, молча глядя в потолок. Рядом стояла женщина и плакала.
— Вы же поможете ему?
— Сделаем всё, что сможем, — сухо ответила Юма. — Сейчас выйдите в холл и посидите там. Нужно сконцентрироваться и сделать всё, что можно.
Да, так думает человек: он должен бороться и надеяться… Надеяться и постараться сделать всё возможное…
Мужчина посмотрел на Юму и закрыл глаза.
Всё закрутилось, закружилось вокруг… Море и ветер. Снег лепил огромными снежинками.
Мужчина стоял на берегу и смотрел на море, на закат.
— Вы передайте ей, что я люблю её.
— Вы же поможете мне? Успокойте Надю, скажите, что я ухожу. Но я буду с ней. Попросите прощения за меня.
Он шагнул в море и исчез…
Юма ещё какое-то время боролась за жизнь пациента, но смерть неумолимо собирала свой урожай. Страха не было. Была усталость и уверенность, что она сделала всё возможное.
— Вы Надя? — она подошла к женщине и села рядом. — Он любил вас и любит. Он будет рядом. Иногда нужно отпустить. Простите меня, — проговорила Юма.
— Как он ушёл?
— Без страха. Тэму о нём позаботится.
Женщина обняла Юму, продолжая плакать — тихо и спокойно.
Подбежал Борис.
— Юма, что случилось?
— Нужно работать дальше, несмотря ни на что. Боря, ты обещал помогать — иди переодевайся… В этот день больше никто не умрёт.
Неожиданная находка
@Юма и Борис идут на пляж к морю.
Под утро больничный холл опустел. Больных больше не поступало, можно было выдохнуть… Борис спал, еле поместившись, на кушетке. Юма накрыла его одеялом.
— Кофе… хочу кофе, — прошептала она.
Чайник кипел и булькал. Потом затих, как и всё вокруг…
Они лежали, обнявшись, чувствуя дыхание друг друга. Солнце в окне клонилось к закату. Им было хорошо и уютно. Они были вместе и счастливы…
— Боря, ты отвезёшь меня к морю? Там есть пляж, я тебе покажу.
— Снег же. Какой пляж, Юма?
Борис приподнялся на локоть, заглядывая в глаза любимой…
— Ничего, мы ненадолго, мне нужно.
— Ну тогда поедем.
Он улыбнулся, поцеловав её.
Сон поглотил их чудесным образом.
Муся прыгнула на кровать. Обвела глазами людей.
— Спите, мяу-мяу.
Утром позавтракали, быстро собрались, оделись тепло.
— Поехали, показывай, где твой пляж.
Они бродили по берегу моря, снег скрипел под тёплыми сапогами. Вода в море была очень солёная, и поэтому льдин в глубине не было. Но вдоль берега образовался пояс торосов и мелких льдин.
Среди льда что-то зашевелилось и заскулило.
— Господи, Боря, посмотри! Это же щенок! Он замёрз. Кто-то выкинул его.
Она подхватила на ходу рыжее чудовище — лохматое и замёрзшее. Оно смотрело на неё…
Чайки в небе заметались и закружили над Юмой.
— Боря, у тебя есть одеяло в машине? Надо его укутать.
— Поехали в ветеринарку скорее!
— Ну что у вас, мальчик? — прогудел басом ветеринар. — Хороший такой. Вы вовремя его нашли. На всякий случай сделал укольчик — ну, мало ли что.
А Юма уже шептала на своём языке…
— Как назовём, а, Борь? Муся же не будет против?
— Боря, давай назовём его Хон. «Хон» — это «путь» на удэгейском языке. У него ещё всё впереди.
— Здорово, Хон — классное имя! Да, Хон!
Щенок поднял глаза на своих спасителей и тявкнул…
Все засмеялись. Особенно раскатисто — огромный ветеринар: все склянки зазвенели вокруг…
Подготовка к свадьбе
@Любовь — это когда ты видишь чужую усталость раньше, чем человек успевает её назвать.
Муся крутилась вокруг щенка, лежавшего на новой лежанке. Рыжий щенок лежал с открытыми глазами и впервые смотрел на мир без боли и страха. Кошка то лизнёт его в нос, то дотронется лапой до огромной лохматой морды.
— Хон, а Мусе ты, похоже, понравился, — произнесла Юма. — Будете дружить. Дружить-то оно лучше.
День клонился к вечеру. Молодые люди сидели за кухонным столом и с удовольствием поглощали жареную картошку и отбивную из говядины. День был насыщенный, и усталость давала о себе знать.
— Завтра будет новый день, — проговорила Юма. — Борис, завтра нам нужно будет выбрать день свадьбы из свободных, которые нам предложили.
— У меня есть что сказать на этот счёт.
— Но только завтра. Сегодня — мыться и спать. Завтра будет день…
Хон громко зевнул и закрыл глаза…
— Вот-вот, и я о том же…
Утро было морозным, окна прикрыла изморозь. Яркая и красивая, она разукрасила стекло узорами — улицу совсем не было видно.
— Юма, — позвал Борис. — Рассказывай, что ты там придумала.
— Я думаю, для свадьбы лучше выбрать 23 февраля — «День Опоры». И проведём обряд. Ты же не против?
— Милая, всё для тебя. Только потом расскажешь.
— Поехали в ЗАГС. Нас уже ждут. Паспорта не забудь.
— Не забуду, — засмеялась Юма. — А обряд очень простой: дорожка следов на снегу. Сам увидишь. Всё просто, нужно только идти рядом…
Торжественные, полные волнения, они зашли в кабинет ЗАГСа.
— Здравствуйте. Вы определились с датой?
— Да, мы решили: свадьба будет 23 февраля. В этот день будет наш праздник — «День Опоры». Мы придумали для своего дня такое название. Для нас это про взаимную поддержку и про то, что мы идём по жизни рядом. После регистрации у нас будет небольшой семейный ритуал: пройдём вместе по снегу и оставим параллельные следы. Это наш личный символ, для близких.
— Очень красивый ритуал, — сотрудница мягко улыбнулась. — Здорово. Так давайте паспорта, заполняйте заявление. Всё у вас будет хорошо.
На секунду она задумалась о чём-то своём — близком и далёком одновременно.
Выйдя из Дворца бракосочетания, молодые люди отправились в кафе, чтобы отпраздновать новый этап в своей жизни.
— Боря, а твои родители смогут приехать?
— Думаю, смогут. Я как раз хотел тебе сказать, что хочу поехать к ним на недельку: погостить и рассказать о тебе. Ты не против?
— Нет, конечно, езжай.
— Хочу взять отпуск. Завтра как раз напишу заявление.
Испытание разлукой
@В настоящей тишине слышно, как растёт трава и как бьётся сердце.
Борис уехал. Юма осталась одна. В тишине она сидела за кухонным столом, вертя в руках пустую кружку, из которой только что пила кофе.
Чей-то нос — мокрый и холодный — ткнулся ей в лодыжку.
— Ой, мои дорогие!
Рыжий щенок и кошка сидели у её ног, всем своим видом словно говоря: «Юма, ты не одна».
Заслужив одобрение, животные разбежались по своим делам. Можно подумать, что у них и дел-то особых нет. Но это не так…
Юма села у окна. За стеклом кружились снежинки, а внутри было тихо. Муся устроилась рядом, а Хон, ещё неуклюжий, тыкался носом ей в ладонь, прося погладить.
— Сейчас мы сделаем наш маленький ритуал, — тихо сказала Юма, будто объясняя щенку.
На подоконнике лежали три вещи: камень с дырочкой, щепотка соли на блюдце и кусочек шерстяного шарфа.
Она взяла камень.
— Пусть дорога будет ровной, — прошептала она.
Соль осталась лежать спокойно — как обещание: «Дом под защитой».
Шерсть пахла корицей и кофе — запахом их кухни. Юма прижала её к щеке.
— Я держу тепло, — сказала она, будто Борис мог её услышать.
Три вдоха. Три выдоха.
Потом она достала нитку, завязала три узелка и привязала их к деревянной палочке.
— Один — за то, что я сегодня помогла соседке донести сумки. Второй — за то, что научилась печь новые лепёшки. Третий — за то, что не поддалась унынию.
Муся мурлыкнула, будто одобряя.
— Завтра будет ещё один узелок, — улыбнулась Юма. — А потом приедет Боря, и я покажу ему всю палочку. Пусть знает, сколько дней я держала тепло.
День закончился. Луна заглядывала в окна, покрытые изморозью.
Завтра она пойдёт на работу и будет трудиться, строго соблюдая правила больницы и помня уроки жизни.
В полусне она увидела Тэму: он спокойно спал в морской пучине. Весь мир был спокоен.
Борис звонил дважды в день. Рассказывал, что родители обязательно приедут на свадьбу и с нетерпением ждут, когда смогут познакомиться с Юмой.
Щенок полюбил гулять во дворе — и снег ничуть не мешал ему.
Муся смотрела на них из окна кухни и довольно мурчала.
Снег засыпал всё вокруг.
Тишина поглотила весь мир…
Будни, работа, забота о других людях
Борис приехал с подарками от родителей: банки с солёными огурцами, грибы, варенье.
— Куда же ты столько набрал? — спрашивала Юма.
— Это родители заботятся о нас, чтобы мы кушали.
— Хон, пошли гулять! Я соскучился по тебе, чудо.
Щенок тявкнул в ответ и с радостью помчался к двери квартиры.
Юма смотрела на них из окна.
— Мои… Боря и Хон, вы теперь мои…
Побежали будни. Больница требовала внимания. Юма чувствовала себя нужной и отдавала всю себя профессии.
Борис вернулся в свою бригаду. Тщательно проверил автомобиль — и тут зазвучал сигнал вызова. Экипаж был в сборе.
— Ну что, поехали? Какой адрес?
На работе они были требовательными и профессиональными сотрудниками, а дома проводили время тихо и спокойно, помогая друг другу. И не забывали готовиться к свадьбе.
Костюм, платье — всё уже было куплено и готово.
— Скоро уже наш день, наш день, — повторяла Юма, наливая Борису крепкий чай, и обнимала его.
Два следа
@Путь двух сердец начинается с любви матери.
Февраль перешагнул середину, на улице было холодно и ветрено.
— Боря, подойди ко мне, пожалуйста.
Юма сидела, укутавшись в плед, и гладила Хона по большой лохматой голове.
— Что случилось, дорогая моя, любимая?
— Я должна тебе сказать…
Она улыбнулась и поцеловала его.
— В общем, я беременна, Боря. И завтра мы идём с тобой на УЗИ.
Он смотрел на неё так, как будто сейчас произошло чудо. Эмоции громоздились одна на другую.
— Юма, я тебя люблю.
Только и смог произнести Борис.
Обнявшись, они просидели так весь вечер. Муся смотрела на них хитрыми кошачьими глазами и урчала. Мур, мур — слышалось в комнате. Так было тихо.
Хон потянулся и отправился к своей миске. Он тоже волновался за Юму. А когда он волновался, он всегда хотел есть…
На следующий день кабинет УЗИ был небольшим, светлым. Юма легла на кушетку, Борис держал её за руку и смотрел на экран, будто там можно было разглядеть что-то самому.
Врач вела датчиком по животу спокойно, привычно. Потом чуть задержалась и нахмурилась.
— Так-так… — она переключила режим. — А вот это интересно.
Юма затаила дыхание. Она была фельдшером и знала, как звучит «это интересно». Иногда — хорошо. Иногда — нет.
— Всё хорошо, — врач улыбнулась, заметив её напряжение. — Просто у вас не один… Двое. Поздравляю, у вас будет двойня.
Юма не сразу поняла.
Двое. Два дыхания. Два маленьких сердца, которые уже сейчас бьются рядом.
Борис первым не выдержал:
— Двое?.. То есть… двое?!
Он перегнулся к экрану, но ничего разобрать не смог — и это было неважно. Он сжал руку Юмы так, что она тихо рассмеялась сквозь слёзы.
— Тише, тише, — шепнула она. — Они же слышат.
Пока врач заполняла бумаги, Юма положила ладонь на живот — туда, где под её рукой шла уже не одна жизнь, а две.
— Пусть ваши шаги будут ровными, — прошептала она почти беззвучно, только для них. — Пусть вы всегда будете опорой друг другу. Вы уже идёте рядом… я это слышу.
Борис наклонился и поцеловал Юму.
— Двое, — повторил он тихо, всё ещё не веря. — Юмочка, двое…
— Ага, — она улыбнулась. — Понимаешь? Это как два следа на снегу. Только они идут не снаружи. Они уже внутри. И уже учатся идти рядом.
— Значит, и следы на свадьбе будут не одни, — Борис осторожно накрыл её руку своей. — Их будет… целая дорожка.
Юма рассмеялась и шмыгнула носом.
— Теперь точно. Наш «День Опоры» — для четверых.
На улице было морозно и ясно. Они шли к машине, держась за руки, и Борис то и дело посматривал на неё, будто проверяя, не приснилось ли всё это.
— Твои родители, — сказала Юма. — Как ты им скажешь?
— Приеду в гости и скажу: «Мама, папа, у вас будет не внук. У вас будет двое».
— Двое, — согласилась Юма и снова положила руку на живот. — Помнишь, как мы танцевали на Новый год? На экране плыл кит с двумя детёнышами…
Юма улыбнулась.
— Спасибо тебе, Тэму.
@Только двое людей спаслись от всемирного потопа. Чтобы продолжить род, они поженились, пройдя испытание: старик Буам велел пустить с вершины сопки два каменных круга мельницы — навстречу друг другу. Камни соединились у подножия, и эта пара стала первопредками.
Свадьба. День Опоры
Вот и настал день свадьбы — День Опоры.
Молодые — красивые и счастливые. Родители — со слезами на глазах.
Мама и папа Бориса приехали накануне. Они долго сидели на кухне, разговаривали и рассматривали Юму. Она приглянулась им с первого взгляда. Радость переполняла их: сын нашёл свою любовь, свою опору в жизни.
Свадьба… Замечательный день. Волшебный и волнительный.
Первым делом все приехали в городской ЗАГС — на церемонию.
Зеркальная комната приняла всех желающих. И вот момент: двери открыли, и Юма с Борисом шагнули на ковровую дорожку.
В зале играла тихая музыка. Хрустальные люстры отражались в мраморном полу, и казалось, что свет падает сверху, как снежинки.
Юма стояла в белом платье, прижимая к себе букет — белый, с несколькими веточками зимней зелени. Борис был рядом, в тёмном костюме, и от волнения держал руку Юмы чуть крепче, чем обычно.
Сотрудница ЗАГСа открыла папку и начала торжественно:
— В жизни каждого человека бывают особенные дни. И сегодня для вас двоих наступил именно такой день. Вы пришли, чтобы соединить свои судьбы в законный брак.
Она повернулась к Борису:
— Борис Анатольевич Рузов. Скажите, согласны ли вы связать свою судьбу законным браком с Юмой Георгиевной Валиевой? Любить, уважать и поддерживать её, быть верным и надёжным опорным камнем семьи — сегодня и навсегда?
— Согласен. — Голос Бориса слегка дрогнул, но произнёс он это твёрдо, глядя прямо на Юму.
Сотрудница ЗАГСа повернулась к невесте:
— Юма Георгиевна Валиева. Скажите, согласны ли вы связать свою судьбу законным браком с Борисом Анатольевичем Рузовым? Любить, уважать и поддерживать его, быть верной и надёжной опорой семьи — сегодня и навсегда?
Юма сделала глубокий вдох — так, как учили в больнице: три дыхания — и улыбнулась:
— Согласна.
— Ваше согласие принято. Обменяйтесь кольцами.
Борис надевал кольцо на руку Юмы, и пальцы у него предательски подрагивали. Юма тихо рассмеялась:
— Всё хорошо. Я держу тебя.
— А теперь, — сотрудница ЗАГСа подняла руку, — в присутствии ваших родных и близких объявляю вас мужем и женой!
Зал разразился аплодисментами. Борис обнял Юму — осторожно, как обнимают самое хрупкое и самое драгоценное, что есть на свете.
— Теперь вы можете обменяться первым супружеским поцелуем.
И когда их губы встретились, Юма на миг закрыла глаза.
Пусть ваши шаги будут ровными, — прошептала она мысленно. Уже не двоим, а четверым. — Идите рядом.
А потом они расписались в книге, взяли свидетельство — маленькое, но весившее почему-то целую жизнь — и вышли на крыльцо.
— Теперь мы поедем на берег моря, — произнесла Ольга Ивановна, мама Юмы. — Там снег нетронутый. Мы проведём церемонию — День Опоры.
Снег был глубокий, и молодых переобули в мягкие кожаные сапоги.
Юма и Борис шагнули в снег. Мама Юмы шла рядом, чуть поодаль.
На снегу ложилась дорожка следов.
— Теперь вы будете идти рядом… — сказала она. — Помогать и любить друг друга.
День был морозный, ясный, и на снегу видна была дорожка следов.
Хроники скорой помощи
@Помощь — это слово, сказанное вовремя, и дело, сделанное без слов.
К середине марта в городе была оттепель, снег немного подтаял. А за оттепелью, как заведено, возвращались былые морозы…
За одну ночь трасса, связывающая город с районом, превратилась в стекло. Борис вёл реанимационный «Соболь» так, как учил его отец: на грани фола, чувствуя каждую выбоину под коркой льда.
В салоне медсестра качала мешок Амбу. На носилках лежал водитель фуры — лицо серое, в осколках лобового стекла.
— Держитесь, не закрывайте глаза, — говорила девушка, считая компрессии. — Борис, гони. У нас золотой час на исходе.
— Знаю, — бросил Борис, входя в поворот на скорости, от которой машину занесло. Он выровнял её в миллиметре от кювета.
Когда они наконец влетели под шлагбаум приёмного покоя, медсестра вывалилась из машины, чувствуя, как дрожат колени.
В больнице уже ждали: врач и санитары с каталкой. Водителя переложили на каталку и повезли в просторную приёмную больницы. Теперь предстоял долгий труд врачей, реаниматологов и простых медсестёр.
Смена закончилась, и Борис засобирался домой. Он устал и хотел есть…
Дома их встретил Хон. Щенок, услышав скрежет тормозов, уже сидел у двери. Как только Борис переступил порог, Хон с разбегу ткнулся ему в колени, требуя ласки.
— И тебе привет, мокрый нос, — Борис рухнул на пуфик, позволяя псу вылизывать обветренное лицо.
Юма прошла на кухню, налила воды. Из гостиной доносился мерный рокот — это Муся, забравшись на спину сидящего в кресле Бориса, исполняла «симфонию лечения остеохондроза», перемежая мурчание с точечными ударами лап.
— Сегодня был трудный день? — спросила Юма мужа.
— Ужасный. Столько аварий. Но, как мне кажется, мы справились.
Поужинав, они всей дружной семьёй смотрели телевизор. Новости были заполнены происшествиями и предупреждениями, что без лишней надобности выезжать нельзя…
@Береги ближнего, как берег реки: без него нет пути к морю.
Вызов был в старый рыбачий барак на берегу. Юма заменяла врача скорой помощи и сегодня была рядом с мужем.
В комнате пахло рыбой, солью и бедой. На койке сидел дед Игнат, местный удэгеец, держась за грудь.
— Не поеду, — упрямо мотал он головой, глядя на Бориса, который раскладывал электрокардиограф. — Куда я от моря? Тут помирать буду.
Борис уже открыл рот, чтобы применить тяжёлую артиллерию — свой командирский бас, — но Юма положила руку ему на плечо.
— Не надо, Борь. Игнат, — она села на корточки перед стариком, чтобы их глаза были на одном уровне, — море тебя и так не отпустит. Оно в твоей крови. Но если сердце встанет здесь, оно будет злиться. Шторм поднимет. Лодки разобьёт.
Она говорила тихо, нараспев. Борис замер с датчиками в руках. Он не понимал ни слова из того, что она вставляла в речь, — какие-то певучие, гортанные звуки, похожие на крик гагары. Но он видел, как расслабляются плечи старика.
Юма взяла узловатую, пахнущую тиной руку Игната и положила поверх своей.
— Тэму сегодня далеко, — сказала она. — Он не услышит твой зов, если ты уйдёшь в воду. Останься на берегу. Дай нам забрать боль.
Борис быстро прилепил присоски. На экране появлялись и исчезали зубцы.
— Инфаркт, — прочитав ленту кардиографа, сказал Борис. — Игнат, — снова вступил он, но уже другим тоном, без нажима, — я у тебя на полке одну книжку нашёл. Про шаманов. Ты мне её на ночь почитаешь, если в палате лежать будешь? Я приду к тебе…
Старик впервые слабо улыбнулся.
— Хороший ты, парень. И честный. Поеду…
Борис готовит ужин
@Еда — это память: в каждом кусочке — труд рук, которые её добыли, и тепло очага, где её приготовили.
Борис решил устроить романтический ужин. Юма была на суточном дежурстве, и он хотел встретить её горячим ужином.
Борис стоял посреди кухни в облаке сизого дыма: в одной руке — лопатка, в другой — тряпка. Рядом крутился Хон, пытаясь всеми правдами и неправдами выпросить что-нибудь вкусное.
Дверь открылась. Юма вошла, скидывая на ходу сапоги. Она ожидала увидеть мужа на диване, измождённого тишиной пустой квартиры. Вместо этого она увидела всех троих на кухне. Запах еды был чудесный.
Юма прислонилась к косяку. Сначала она хотела вздохнуть. Потом открыла рот, чтобы сказать: «Боря, я тоже очень соскучилась». Но вместо этого из неё вырвался смех. Громкий, настоящий, до слёз.
Борис обернулся. Увидел её лицо и тоже начал смеяться.
— Мы готовим для тебя ужин. Переодевайся и за стол!
Юма подошла, поцеловала мужа.
— Это лучшая готовка в моей жизни, — сказала она, целуя его в закопчённую щёку.
Рагу из мяса с овощами пришлось всем по вкусу. Борис был горд, что у него всё получилось. Оказывается, он не только умеет водить машину…
Берег посёлка Ракушка. Новость, которая меняет всё
@Учиться у старших — не значит повторять их слова: это значит видеть, как они молчат, и понимать почему.
Апрельский ветер с Японского моря был колючим и влажным. На большом плоском камне, который местные называли «семейным столом», сидели Юма, Борис, его родители и родители Юмы. Чуть поодаль, на мокром песке, рыжий ураган по имени Хон пытался оседлать набегающую волну. Каждый раз, когда морская вода отступала, пёс с изумлённым лаем катился назад, падал на спину, смешно дрыгал лапами, а потом с ещё большим азартом бросался в новую атаку.
Муся, их трёхцветная кошка, презрительно наблюдала за этим безобразием с капота машины. Она была существом сухопутным и считала любое количество воды, превышающее объём миски, личным оскорблением.
— Хон, чудо ты рыжее! — крикнул Борис, пытаясь отловить пса, чтобы вытереть ему лапы. — Ты же не тюлень, ты собака! Юма, поговори с ним…
Юма, кутаясь в толстый вязаный свитер, только улыбнулась. Она смотрела на море. Последние несколько недель шум прибоя звучал для неё иначе — внутри него она различала два других, крошечных, но очень чётких ритма.
Борис наконец поймал Хона, поднял его — мокрого и тяжёлого, как мешок с песком, — и понёс к костру. Пёс тут же отряхнулся, окатив брызгами родителей Бориса.
— Ах ты, шкода! — засмеялся отец Бориса, бывший прапорщик, и потрепал пса по рыжему уху. — Чудный у вас пёс. Вырастет — будет храбрым и добрым, защитой для вас.
Мама Бориса, тихая и мягкая женщина, уже доставала из сумки термос и стопку стаканчиков.
— Сначала согреемся, — строго сказала она. — Юмочка, тебе с молоком? Тебе сейчас сладкое нужно.
— Мне нужно, чтобы этот водоплавающий высох, — вздохнула Юма, принимая стаканчик с горячим чаем.
Она посмотрела на Бориса. Он сидел рядом, плечом к плечу, и грел озябшие пальцы о кружку. От него пахло машинным маслом, морем и чем-то незыблемым. Когда он был рядом, Юма была спокойна и счастлива.
Борис повернулся к ней, хотел что-то спросить, но осёкся, увидев, как изменилось лицо жены. Юма смотрела не на него, а сквозь него — на тёмную полосу горизонта. Она медленно поставила кружку на камень.
— Боря, — тихо позвала она.
Её голос звенел так же, как тот лёд на воде из её детских снов. В этом тихом звуке было больше силы, чем в крике чайки.
— Что, родная? — он тут же накрыл её ладонь своей. — Тебе холодно?
Тишина, повисшая над пляжем, была оглушительной. В ней было слышно, как щелкают дрова в костре, как недовольно мяукнула Муся на капоте и как где-то далеко в море тяжело, с присвистом, выдохнула косатка.
— Посмотри, посмотри, Боря. Это Тэму. Он сильный и смелый. Справедливый и добрый. Он помогает мне быть…
Она затихла, провожая взглядом летевших мимо чаек.
— Мамы и папы! Вы уже этой осенью станете бабушками и дедушками. Готовьтесь.
Она улыбнулась и, приткнувшись к Борису, замолчала.
Отец Бориса поперхнулся чаем. Мама Бориса прижала ладонь ко рту, и её глаза мгновенно заблестели. Родители Юмы переглянулись. Отец-геолог медленно кивнул, а мама-учительница вытерла выступившую слезу уголком платка.
Борис сгрёб жену в охапку вместе со свитером и прижался щекой к её животу. Хон, вырвавшийся на свободу, подбежал к хозяину и ткнулся мокрым носом Борису в ухо, решив, что люди затеяли какую-то новую весёлую игру.
— Тише, Хон, — прохрипел Борис, не разжимая объятий. — У них там сейчас тихий час. — И уже тише, будто сам себе: — Двойня. У нас будет двойня. Я же их не донесу. Я их уроню от счастья.
— Не уронишь, — Юма погладила его по мокрым от брызг волосам. — Ты же моя опора. Ты удержишь что угодно. Даже наш семейный кавардак.
Борис посмотрел на Хона, который в этот момент попытался съесть выброшенную на берег медузу, потом на Мусю, которая с видом императрицы наблюдала за всем с безопасного расстояния, и расхохотался.
— Я люблю этот кавардак, — сказал он. — Я люблю тебя.
Море ударило о берег особенно сильно, рассыпаясь белой пеной. Тэму в глубине одобрительно качнул огромным хвостом.
Отпуск. Санаторий и море
@Тишина — это не отсутствие шума, а присутствие того, кто не требует от тебя слов.
Юма ушла в декрет легко. Заведующий отделением, суровый мужчина с вечной трубкой в зубах, обнял её на прощание и сказал: «Вернёшься, когда эти двое пойдут в школу. Раньше не пущу». Впервые за много лет у неё не было дежурств, ночных вызовов и запаха корвалола в волосах. Была только весна, растущая внутри неё, и необходимость слушать.
Санаторий «Морская даль» встретил их запахом нагретой сосны. Это был старый советский корпус с облупившейся голубой краской на балконах, скрипучими половицами и невероятной, звенящей тишиной в коридорах.
Борис, выгрузив сумки, с подозрением оглядел панцирные кровати и плюшевые коврики.
— Юм, а здесь точно лечат? Выглядит как база отдыха для уставших библиотекарей.
— Здесь лечат тишиной, — улыбнулась Юма. — И воздухом. Нам это сейчас нужнее всего.
Хон, вырвавшись из машины, пришёл в состояние абсолютного экстаза. Сосновые шишки, песчаные дюны, чайки — всё это требовало немедленного изучения. Он нарезал круги по территории, пока Муся, которую привезли в переноске, не соизволила выйти. Кошка брезгливо понюхала линолеум, фыркнула и демонстративно заняла самое солнечное место на широком подоконнике, заявив свои права на территорию.
Их день начинался не с будильника, а с того, что Борис приносил в постель горячие сырники из столовой.
— Доброе утро, океан, — говорил он, целуя Юму в плечо. — И два его внутренних спутника.
Юма много спала. Её организм, работавший на износ последние годы, наконец-то выдохнул. Она гуляла по галечному пляжу часами. Борис часто шёл рядом молча, просто держа её за руку.
Она разговаривала с детьми. Не вслух — зачем пугать редких прохожих — а про себя, прикладывая ладонь к животу, который уже заметно округлился.
Иногда она замирала, и её лицо становилось серьёзным.
— Что? — тут же напрягался Борис.
— Тэму, — тихо отвечала Юма. — Плывёт вдоль берега. Охраняет. Он говорит, что вода сейчас слишком холодная для заплывов, но дышать этим воздухом — лучшее лекарство.
Поездка в районный центр на УЗИ была назначена на середину дня. Борис вёл машину так же аккуратно, как реанимобиль, только вместо сирены в салоне играла тихая музыка.
В кабинете было светло. Врач — полная, добродушная женщина — щедро намазала живот Юмы холодным гелем.
— Ну что, посмотрим, кто у нас там прячется? — пробасила она. — Так, один малыш… О, а это у нас что за партизан?
Борис, державший Юму за руку, побледнел. Он смотрел на чёрно-белый экран, где пульсировали две мерцающие точки.
— Сердцебиение отличное у обоих, — продолжала врач, двигая датчиком. — Мальчик и девочка. Головки, ручки… Всё на месте. Крепкие такие бутузы.
Юма затаила дыхание. Она знала это, чувствовала, но увидеть — совсем другое. Две жизни. Два отдельных человека, которые уже сейчас делят одно пространство.
— Двое… — выдохнул Борис. Его голос дрогнул. Он перегнулся через Юму, пытаясь разглядеть экран получше, и случайно задел живот локтем.
— Осторожно, штурман, — засмеялась Юма, перехватывая его руку. — Ты им сейчас нос сломаешь.
Борис сжал её ладонь так, что побелели костяшки. По его щеке, заросшей суточной щетиной, скатилась слеза. Он сердито смахнул её и хрипло пробормотал:
— Я просто… я просто не думал, что счастье может быть таким тяжёлым. В хорошем смысле. Я же теперь за четверых отвечаю.
— Ты справишься, — Юма положила свою вторую руку поверх его. — Мы поможем.
Они вернулись в санаторий к ужину. Хон встретил их у входа, держа в зубах огромную палку. Увидев хозяев, он бросил палку и попытался подпрыгнуть, чтобы лизнуть Юму, но Борис строго скомандовал: «Сидеть!». Пёс плюхнулся на задницу, продолжая бешено вилять хвостом.
— Правильно, охраняй маму, — похвалил Борис, почёсывая пса за ухом.
Муся ждала их на перилах балкона. Она посмотрела на пакеты из супермаркета, куда Борис сложил продукты, презрительно сощурилась и ушла спать в номер.
Вечером они сидели на балконе. Море шумело внизу, тёмное и бескрайнее. Борис принёс два пледа: один накинул на плечи Юме, вторым укрыл её ноги.
— Как назовём? — спросил он, разливая по кружкам травяной чай.
— Мальчика хочу назвать Игнатом. В честь того старика, который книжку про шаманов читал. А девочку… — Юма задумалась, глядя на лунную дорожку на воде. — Ладой. Чтобы жизнь у неё была светлая и ладная.
— Игнат и Лада, — повторил Борис. — Звучит. А если они решат, что им не нравятся эти имена, когда родятся?
— Тогда пусть приходят и жалуются лично, — фыркнула Юма. — Я им быстро объясню, кто в доме хозяин. Кстати, о хозяевах…
Она кивнула вниз. Хон, устав от охраны, выкопал в песке яму, затащил туда свою огромную палку и теперь пытался её «зарыть», яростно работая задними лапами и разбрасывая песок во все стороны — включая Мусю, которая как раз вышла прогуляться по мягкой весенней траве.
— Наш семейный кавардак приобретает эпический размах, — констатировал Борис, притягивая жену к себе под плед. — И мне это нравится.
Юма положила голову ему на плечо. Внутри неё, в такт шуму волн, спокойно и уверенно бились два сердца. Тэму в темноте, далеко за молом, выпустил высокий фонтан воды, салютуя будущей семье.
Жизнь в ожидании
@Дом — это не стены, а место, где тебя ждут без лишних слов.
Лето в этом году выдалось знойным. Вернувшись из санатория в конце весны, Юма и Борис попали в самое пекло. Время замедлилось, загустело, как липовый мёд.
Борис и отец Юмы с азартом затеяли ремонт в квартире. Детская, которая раньше была просто кабинетом, превратилась в эпицентр стройки.
— Два сантиметра левее, — командовал Борис, вытирая пот со лба и держа на весу собранную кроватку. — Если повесим полки прямо над головой, Игнат решит, что это полка для хранения его игрушек, и будет их сбрасывать по ночам.
— А Лада решит, что это полка для её платьев, — смеялась Юма, обмахиваясь папкой с документами. — И будет требовать их примерять в три утра.
Муся восприняла ремонт как личное оскорбление и покинула квартиру, демонстративно переселившись к соседке, где работал кондиционер. Домой приходила съесть порцию корма и попить воды. Вернулась только через три дня, когда самый громкий шум стих: обошла новые плинтусы, брезгливо понюхала обойный клей и, выбрав самое солнечное место в будущей детской, легла там, объявив комнату своей.
Хон же считал ремонт лучшей игрой на свете. Он таскал в зубах куски пенопласта, пытался помогать держать стремянку и однажды уснул прямо на куче старых обоев, развалившись посреди комнаты.
Юма теперь большую часть времени проводила сидя. Ноги отекали от жары, спина ныла, но внутри разливалось такое спокойствие, которого она не знала со студенчества.
Хон чувствовал её состояние тонко. Он больше не прыгал на неё с разбегу. Теперь он подходил, тяжело вздыхал, укладывал свою огромную лохматую голову ей на колени и обдувал её ноги, работая как персональный вентилятор.
Муся взяла на себя роль регулировщика. Как только Юма пыталась лечь неудобно, кошка запрыгивала на кровать, недовольно мяукала и начинала укладывать хозяйку: толкала носом под правый бок, упиралась лапой в поясницу, пока Юма не принимала единственно верное, с кошачьей точки зрения, положение. Затем Муся укладывалась рядом, прижимаясь боком к животу, словно живой компресс.
— Ты же горячая, как печка, — смеялась Юма, пытаясь спихнуть кошку. — Детям жарко.
Муся в ответ только глубже вдавливала лапу в бок, намекая, что её медицинский авторитет обсуждению не подлежит.
В августе ночи были душными, тяжёлыми. Окна в спальне были распахнуты настежь, но прохлада не проникала внутрь. Борис принёс старый, но мощный напольный вентилятор, и теперь лопасти лениво гоняли по комнате горячий воздух.
Они не спали. Юма лежала на боку, обложенная подушками, Борис — за её спиной, обнимая и создавая тот самый кокон безопасности.
Юма считала толчки.
— Смотри, — она взяла руку Бориса и положила себе под правую грудь. — Вот. Снова. Игнат у нас футболист.
— А Лада? — шёпотом спросил Борис, чувствуя, как под его ладонью перекатывается что-то мягкое.
— А Лада — дипломат. Она просто вежливо отодвигает брата, чтобы освободить себе место.
В такие ночи они говорили о будущем.
— Я боюсь, — вдруг тихо призналась Юма, поворачиваясь к мужу лицом. Вентилятор обдувал её влажную шею. — Не родов. Я врач, я знаю процесс. Я боюсь, что когда они родятся, этот хрустальный шар тишины, в котором мы живём, разобьётся. Что я снова стану злой и уставшей.
— Не станешь, — Борис поцеловал её в плечо. — У тебя теперь есть я. И у тебя есть Тэму. Мы просто купим второй вентилятор.
Рождение. Тайна жизни
@Есть тишина перед бурей, тишина после бури и тишина, которая сама по себе — сила.
Схватки начались 26 августа. Не было внезапного крика посреди супермаркета. Ночью Юма просто проснулась от того, что внутри неё что-то щёлкнуло, а по ногам потекло тепло. Она села на кровати. Борис, спавший чутко, как все водители, мгновенно открыл глаза.
— Время? — его голос был уже абсолютно трезвым и собранным.
— Только начались, — ответила Юма, прислушиваясь к себе. Боль ещё не пришла, было только странное чувство пустоты внизу живота. — Звони своим. И поехали. Кажется, Тэму устал ждать у порога.
Борис действовал как автомат. Пять минут — и они уже в машине. Кондиционер работал на полную мощность, но Юме было жарко. Хон, выпущенный в коридор, жалобно выл им вслед, а Муся сидела на кухонном столе и смотрела в темноту за окном немигающим взглядом.
В родильном отделении пахло озоном и тревогой. Юма, фельдшер, понимала всё без слов: озабоченные лица акушерок, датчики КТГ, которые прицепили к её огромному, натянутому, как барабан, животу.
— Раскрытие хорошее, — говорила врач. — Дыши, Юма Георгиевна. Ты всё знаешь лучше меня.
Боль пришла не сразу. Она накатывала медленно, как тяжёлая, горячая волна, сжимая внутренности в тисках. Борис был рядом. Он не отпускал её руку, становясь той самой физической опорой. Он считал её вдохи, вытирал пот со лба влажной салфеткой и шептал какую-то ерунду про то, что Хон сегодня перегрыз шланг от пылесоса, — лишь бы отвлечь её.
К утру боль стала всем миром. Юма ушла глубоко в себя, туда, где шумело море. Она больше не была врачом. Она была землёй, по которой проходит разлом.
— Тужься! — скомандовала акушерка. — Головка идёт!
Мир взорвался белым светом. Крик. Громкий, возмущённый, требовательный.
— Парень! — объявила врач, поднимая крошечное, красное, сморщенное существо. — Богатырь. Три тысячи четыреста граммов.
Борис плакал. Он стоял у изголовья, держал Юму за плечи и трясся всем телом.
Ребёнка положили Юме на грудь. Кожа к коже. И в этот момент вся боль вселенной отступила. Осталось только это крошечное, горячее тепло и запах — первобытный, ни на что не похожий.
— Игнат, — прошептала Юма, целуя влажную макушку. — Здравствуй.
Они не успели выдохнуть. Тело Юмы, ведомое древним инстинктом, уже работало снова.
— Давай, милая, ещё раз! — голос врача стал жёстким. — Потуги слабеют, помогай ей.
Это было тяжелее. Силы, казалось, покинули её окончательно. Борис вцепился в её руку так, что затрещали суставы.
— Дыши со мной, — хрипел он. — Я с тобой. Мы держим.
Второй крик был тише, тоньше. Не возмущение, а удивление.
— Девочка, — улыбнулась акушерка, ловко подхватывая ребёнка. — Лада… Интеллигентная барышня.
Юма лежала, откинув голову на подушку. Глаза были закрыты. По лицу текли слёзы — не от боли, от абсолютного, всепоглощающего счастья. Двое. Они справились. Они оба здесь.
Усталость накрыла её тяжёлым, мягким одеялом. Больничная палата с её кафелем и запахом хлорки начала таять.
Юма стояла на берегу Ракушки. Но это был не тот пляж, который они знали. Вода была тёплой, как парное молоко, а песок светился изнутри жемчужным светом.
Из глубины поднималась тень. Вода расступилась беззвучно. Тэму был огромен — больше, чем когда-либо. Его шкура переливалась созвездиями, а глаза, в которых отражались все океаны мира, смотрели прямо на неё.
Он не говорил голосом. Знание вливалось прямо в разум, заполняя каждую клетку.
«Ты боялась выгорания, — прошелестел Тэму. — Ты думала, что спасать жизни — значит отдавать куски своей души, пока не останется пустота. Ты ошибалась».
Косатка подплыла ближе. Его дыхание было тёплым.
«Чтобы отдать, нужно сначала быть полным. Посмотри на себя».
Юма опустила глаза. Её руки, её живот, всё её существо не было пустым. Оно было наполнено до краёв. Двое детей спали сейчас там, в мире людей, потому что она стала сосудом, который смог их удержать.
«Ты познала тайну рождения, — голос Тэму стал громче, заполняя всё пространство. — Ты провела их через порог. Ты была врачом, который держит пульс, и ты была землёй, которая даёт всходы. Ты не потеряла себя в чужой боли. Ты нашла себя в своей».
Он прижался головой к её ладони.
«Ты боялась стать циничной. Но цинизм — это страх любить. А ты любила так сильно, что разорвала само небо, чтобы впустить сюда две новые звезды. Теперь ты настоящая шаманка. И ты — настоящая женщина. Та, что не просто лечит раны, а та, что даёт начало…»
Юма открыла глаза.
Белый потолок. Писк мониторов.
Она повернула голову. Борис спал в кресле для посетителей, неудобно свернувшись, положив голову на край её кровати. Он был бледен, на щеке краснела ссадина. Но во сне он улыбался.
А в прозрачных пластиковых кювезах, стоящих рядом, под синими лампами, спали двое. Игнат — крепко сжав крошечные кулачки, нахмурив светлые бровки. И Лада — сложив ручки под щекой, как фарфоровая кукла.
Юма заплакала. Тихо, счастливо. Она потянулась к кнопке вызова.
В дверях тут же появилась медсестра.
— Всё хорошо, Юма Георгиевна?
Она попросила попить и улыбнулась детям.
— Спят?
— Спят, отдыхают. И ты отдыхай. Всё уже позади…
— Всё ещё только начинается…
Тэму показывает дорогу
Прошёл год. Нелёгким был этот год: и бессонные ночи, и дни болезни, и дни отчаяния. Но дети и родители были здоровы и счастливы. Да и бабушки с дедушками не остались в стороне.
Юма с детьми были на берегу моря. Они расстелили на песке одеяло и тихо разговаривали. Дети играли неподалёку с ракушками, выбирая, на их взгляд, самые красивые.
Хон вырос, был большим лохматым псом с мощными лапами и пушистым хвостом. Он бродил рядом, что-то нюхал — как будто отвлёкся и погрузился в свои собачьи мысли. Но не тут-то было. Любой посторонний шум или человек — и Хон превращался в самого надёжного охранника.
Море загудело, подул ветер. Хотя был август, но море есть море.
— Нужно собираться, Борис, — проговорила Юма.
Чайки заволновались, треща на все лады. В глубине горизонта показалась яркая чёрно-белая спина. Косатка плыла к берегу.
— Посмотри, Тэму плывёт к нам!
Юма, размахивая руками, кричала:
— Тэму… ты самый лучший друг!
Кит стал прыгать на воде. Выпрыгивал свечкой, падал, кружась, разбивая океан на мелкие брызги. Он давал представление для детей.
Они смотрели заворожённо.
Они ещё встретятся с ним в своих жизнях. Это только начало, только начало…
И всё ещё впереди…