Глава 4. Кофейня на Литейном

Кофейня называлась «Тёплый угол» и пряталась в подвале старого доходного дома — низкие своды, кирпичные стены, тяжёлые деревянные столы, на которых стояли лампы с зелёными абажурами. Пахло жжёным кофе, корицей и мокрой шерстью — от курток, которые посетители вешали на спинки стульев.

Артём пришёл за полчаса до назначенного времени. Он сидел у окна, смотрел на Литейный, где снег превращался в серую кашу под колёсами машин, и крутил в руках чашку с остывшим американо. Он надел единственную приличную рубашку — тёмно-синюю, с воротником, который давно потерял форму, — и всё равно чувствовал себя неуютно, будто его вот-вот разоблачат.

Вера вошла в дверь ровно в четыре. Она была невысокой, в длинном чёрном пальто и вязаной шапке, из-под которой выбивались тёмные волосы. У неё было бледное лицо, острые скулы и глаза того тёмно-серого цвета, который бывает у петербургского неба в декабре. Она увидела его сразу, улыбнулась — неуверенно, чуть смущённо — и подошла к столику.

— Артём?

— Вера.

Они не стали пожимать руки. Просто сели друг напротив друга, и на секунду повисла тишина, которую оба боялись нарушить. Потом Вера засмеялась — тихо, с хрипотцой — и сказала:

— Знаешь, я представляла тебя другим. Старше, что ли. С бородой.

— А я думал, ты будешь в очках, — признался он.

— У меня есть очки. Просто не ношу.

Они говорили шесть часов подряд. Бариста дважды подходил к ним, намекая, что скоро закрытие, но они заказывали ещё кофе и оставались. Вера рассказывала о своём романе — о городе, который медленно сходит с ума, о главном герое, который теряет память и начинает записывать свои сны, потому что реальность стала слишком страшной. Артём рассказывал о стихах, которые не может закончить, о пустоте, которая поселилась в его голове два года назад и не хочет уходить.

Они обнаружили, что оба любят одно и то же кафе на Гороховой, оба ненавидят Невский проспект в час пик, оба собирают старые открытки с видами Ленинграда. Вера призналась, что у неё дома живёт кот по имени Гоголь — чёрный, с белой мордой, — и Артём почувствовал, что это самое уютное, что он слышал за последние годы.

— Я хотел тебе кое-что сказать, — начал он, когда за окном уже стемнело и на Литейном зажглись фонари. — Про стихи.

Вера посмотрела на него внимательно, и в её глазах что-то дрогнуло.

— Я тоже хотела кое-что сказать, — сказала она тихо. — Но, может, не сегодня?

Артём кивнул. Он был благодарен ей за это. Он не был готов. Ни к своей правде, ни к её.

Они вышли из кофейни в промозглую темноту. Снег шёл крупными хлопьями, ложился на плечи, на ресницы, на воротник пальто. Вера закурила — тонкую сигарету, которую держала двумя пальцами, как в старом кино.

— Я не хочу домой, — сказала она.

— Я тоже.

Они пошли по Литейному в сторону Невы, не говоря ни слова, и это молчание было не тяжёлым, а каким-то правильным — будто они уже давно умели молчать вместе. У Финляндского вокзала Вера остановилась и посмотрела на него.

— У меня ощущение, — сказала она, — что я знаю тебя очень давно. И не только по стихам.

Артём взял её за руку. Пальцы у неё были холодные.

— Я тоже это чувствую, — сказал он.