Глава 7. Идеальный роман

Весна в Петербурге — это не время года, а состояние души. Город оттаивает медленно, неохотно, будто ему больно снимать с себя зимнюю корку. С крыш падают сосульки, во дворах разливаются лужи, и воздух пахнет мокрым асфальтом и чем-то ещё — сырым, тревожным, как предчувствие.

Для Артёма и Веры эта весна была лучшей в их жизни. Они гуляли по набережной Карповки, пили кофе на ходу, смотрели, как Нева сбрасывает лёд. Вера смеялась над его шутками, которые были не смешными, и он чувствовал, как что-то внутри него оттаивает вместе с городом. Они ходили в кино на поздние сеансы, сидели на последнем ряду, как подростки, и целовались в темноте. Они готовили ужины вместе — Вера резала овощи, Артём мыл посуду, Гоголь сидел на холодильнике и наблюдал за ними с высоты своего кошачьего презрения.

В апреле Вера дописала роман. Она поставила точку в последней главе в четыре часа утра, разбудила Артёма, и он, сонный, в одних трусах, читал её на кухне до рассвета. Это была история о городе, который сходит с ума, о человеке, который теряет память, и о любви, которая оказывается единственной реальностью в мире, где всё остальное — иллюзия. Когда Артём дочитал последнюю страницу, он закрыл ноутбук и долго молчал.

— Это не рассказ, — сказал он наконец. — Это... я не знаю. Это как будто ты заглянула мне в голову и вытащила оттуда всё, о чём я боялся говорить.

Вера смотрела на него с той странной улыбкой, которую он уже начал замечать.

— Мне помогали, — сказала она тихо. — Я не всё написала сама.

Артём поднял на неё глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Забудь. Я просто... я устала. Давай спать.

Он не стал настаивать. Он тоже не всё написал сам. Они оба были самозванцами, и оба это чувствовали. Но вместо того чтобы поговорить, они целовались, занимались любовью, засыпали в обнимку и делали вид, что ничего не происходит.

В мае Вера отправила роман в издательство. Через две недели пришёл ответ: «Мы берём». Главный редактор, женщина с усталым голосом, сказала, что это «лучший дебют за последние пять лет». Вера повесила трубку и разрыдалась. Артём обнял её, гладил по волосам, шептал, что знал, что так будет. Гоголь сидел рядом и мяукал, требуя внимания.

Вечером они напились. Не сильно, просто достаточно, чтобы стало весело и немного грустно. Вера сидела на подоконнике, курила в форточку и смотрела на закат, который окрашивал крыши в цвет ржавчины.

— Знаешь, — сказала она, — я всегда думала, что успех будет чувствоваться иначе. Как будто внутри что-то щёлкнет. А ничего не щёлкнуло. Я просто... я не знаю. Мне страшно.

— Чего? — спросил Артём.

— Что кто-то узнает. Что я — не я.

Артём подошёл к ней, взял её руку. Он хотел сказать то же самое. Хотел признаться, что его стихи — это работа алгоритма, что он давно не пишет сам, что он — пустая оболочка, которая живёт чужими словами. Но вместо этого он сказал:

— Ты — это ты. Всё остальное не важно.

Она посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах было что-то, чего он не мог прочитать. Потом она улыбнулась и поцеловала его.

— Ты прав, — сказала она. — Всё остальное не важно.

Они не знали, что их идеальный роман уже начал трескаться по швам. И что трещина проходит не между ними, а через них — через их тексты, через их слова, через их любовь.