Киоск. Одинокая

Рассказ третий: Одинокая.


Не знаю, как это случилось. Будто протёрли мутную витрину. Я открыла глаза и вижу - улица. И люди, идущие мимо. Они не замечают меня. Смотрят сквозь, как будто я - стекло. А я вижу их всех. Морщинки. Улыбки. Тени под глазами. Вижу, как они спешат. Курят. Целуются. Смеются. Плачут. Я вижу всё.

Я знаю, как пахнет дождь. Не чувствую, но знаю. Я знаю, как звучит смех. Не слышу, но знаю. Знаю, что такое усталость. Не испытываю, но знаю.

Я стою. Смотрю. Жду. Ждать - это всё, что я умею. И это больше, чем вы думаете.

Я стою в витрине на Загородном проспекте, между адвокатской конторой и пивным пабом. Это недалеко от Пяти углов. Отсюда видно, как пять улиц сходятся в одну точку и не могут разойтись.

Я манекен. Белая пластмасса, гладкая, похожая на фарфор. Если не трогать, можно подумать, что я из музея. Но меня трогают. Иногда подходит Светлана, хозяйка магазина, и переодевает меня. Зимой - в пальто и шапку. Летом - в платье и босоножки. Осенью - в плащ и шарф. Она не смотрит мне в лицо. Она смотрит на ткань. Проверяет, как сидит. Поправляет воротник. Отходит на шаг. Наклоняет голову. Иногда вздыхает. Иногда говорит: «Ну вот. Хорошо». И уходит.

Я не могу ответить. Не могу моргнуть. Не могу повернуть голову. Но я вижу. И чувствую. И думаю. У меня много времени. Мой час равен двум вашим. Пока вы спешите на работу, я успеваю подумать о том, что такое работа. Пока вы обедаете, я успеваю подумать о том, что такое голод. Пока вы спите, я думаю о том, что такое сон. Я не сплю. Не устаю. Просто стою и смотрю.

Загородный проспект - это не просто проспект. Это коридор под открытым небом. Длинный, прямой, с дверьми по бокам. Каждая дверь - это другая жизнь. Люди идут по коридору и не знают, в какую дверь постучать. Поэтому идут дальше. А в конце коридора - шум. Не города. Чего-то другого. Дальнего. Как будто там, за поворотом, открывается дверь в далёкие края.

Люди идут мимо. Утром - быстрые. С кофе в руках, с наушниками в ушах. Днём - медленные. С пакетами, с детьми. Вечером - шумные. С бутылками, с сигаретами. Ночью - редкие. Одинокие, с опущенными плечами. Некоторых я узнаю. Не по именам - по походке. Вот женщина в красном пальто - она всегда идёт быстро, но останавливается у витрины с обувью. Вот мужчина с собакой - он курит, пока собака нюхает столб. Вот девушка с рюкзаком - она смотрит в телефон и не замечает ничего. Вот старуха с авоськой - она ходит медленно, но всегда удивительно прямо. Вот мальчик на самокате - он проезжает мимо и всегда оглядывается на меня. Один раз он помахал мне рукой. Я не смогла помахать в ответ. Но я запомнила.

Я вижу, как меняется свет. Вижу, как меняется погода. Дождь стучит по стеклу и стекает вниз. Снег ложится на карниз и не тает. Я вижу, как меняются люди. Летом они легче, зимой - тяжелее, весной – надеются, осенью - устают. Я не знаю, что это значит, но я вижу.

Иногда к витрине прижимаются дети. Они смотрят на меня широко раскрытыми глазами и трогают стекло. Я не чувствую их рук, но я чувствую их взгляды. Они думают, что я - кукла: большая, красивая, ненастоящая. Они не знают, что я смотрю на них, не знают, что я думаю о них, не знают, что я завидую им. Потому что они могут бегать, а я не могу.

Иногда к витрине прижимаются взрослые. Пьяные. Они смеются и говорят что-то неприличное. Я не обижаюсь. Они не знают, что я слышу. Иногда прижимаются влюблённые. Они целуются и не смотрят на меня. Я не смущаюсь, просто стою. Иногда прижимаются одинокие. Они смотрят на меня долго и молча. Я не отвожу взгляда, потому что не могу. Но даже если бы могла - не отвела бы.

Поздний вечер - моё время. Днём я вижу всех, вечером - только тех, кто не задёрнул шторы. Напротив - дом с красивым фасадом: лепнина, балконы, всё как положено. Но окна - разные. Некоторые горят, некоторые нет. Некоторые завешены, некоторые - нет. И в тех, что не завешены, идёт жизнь. Не парадная, настоящая.

Вот окно на третьем этаже. Женщина лет сорока. Она сидит на кухне, перед ней - тарелка. Не ест, просто сидит. Рядом мобильник. Она берёт его, смотрит, кладёт. Потом опять берёт, смотрит, кладёт. Она ждёт звонка, а он не звонит. Она знает, что не позвонит, но всё равно ждёт. Это длится долго. Мой час равен двум её. Потом встаёт, выключает свет, уходит. Тарелка остаётся - полная, остывшая.

Вот окно на пятом этаже. Мужчина, худой, в очках. Он сидит за столом, а перед ним бумаги. Он не читает их, он смотрит в стену. На стене картина - море. Не Чёрное, не Балтийское, просто море. Он смотрит на него, как будто ждёт, что оно заговорит. Потом наклоняется, что-то пишет, останавливается, зачёркивает, пишет снова, зачёркивает. Я не знаю, что он пишет. Может, письмо, может, роман, может, признание, может, просто список покупок. Но он делает это каждую ночь. И каждую ночь зачёркивает.

Вот окно на втором этаже. Там свет не гаснет до утра. Молодая пара. Они не ссорятся и не мирятся, они просто сидят. Он - на диване с ноутбуком, она - на полу с кошкой. Кошка спит, она её гладит. Он что-то смотрит, она что-то шепчет кошке. Они не разговаривают - им это не нужно. Или уже не хочется. Я не знаю.

Вот окно на третьем этаже. Там всё время мигает свет. Нет, не лампы. Телевизор. Старик. Он сидит в кресле, и перед ним экран. Старик не смотрит. Он спит. Голова упала на грудь, пульт выпал из рук. Но телевизор продолжает говорить: что-то про курс доллара, про погоду, про войну. Старик не слышит, а телевизор говорит. И свет мигает. Всю ночь.

Вот окно на четвёртом. Там пусто. Свет горит, но никого не видно. Может, кто-то есть, может, ушёл и забыл выключить, может, всегда горит - я не знаю. Но каждую ночь я жду, что там кто-то появится. Никто не появляется. Свет горит. И это тоже жизнь. Просто другая.

Я смотрю на эти окна и думаю: у каждого - своё одиночество, своя тишина, своя ночь. Они не знают, что я смотрю. Они не знают, что кто-то видит их в этот момент. Для них это просто ночь. Для меня - как фильм. Я не могу постучать, не могу войти, не могу сказать: «Я вас вижу. Вы не одни». Я могу только смотреть и ждать. Как и они. Ждать.

А потом окна гаснут - по одному. И остаётся только свет от фонарей. Я и дом напротив. И пустота.

Я думаю о том, что такое человек. Это существо, которое всё время куда-то спешит. Он не может стоять на месте, боится тишины, заполняет её разговорами, музыкой, новостями. Он не умеет просто смотреть. Он хочет трогать, пробовать, менять. Всё время что-то делает. Даже когда спит - он дышит. Даже когда умирает - оставляет следы. Я не знаю, что это значит, но я вижу.

Я думаю о том, что такое время. Для вас оно бежит, для меня - течёт. Вы не успеваете заметить, как проходит день. Я успеваю заметить всё: как тень от дома переползает через улицу, как голуби сменяют друг друга на карнизе, как продавщица из булочной выходит курить в три часа, как мальчик на самокате проезжает мимо в четыре, как старуха с авоськой возвращается в пять, как зажигаются фонари в шесть, как всё замирает в полночь. Я вижу это каждый день. И каждый день это немного иначе. Я не знаю, что это значит, но я вижу.

Сколько я стою в этой витрине - не помню. Смотрю на улицу, думаю. И поняла одну вещь: я хочу, чтобы меня коснулись. Не стекла, не ткани - меня. По-настоящему. Тёплой рукой, живой. Чтобы кто-то провёл по моему лицу и почувствовал, что я не просто пластмасса. Что я тоже что-то. Что я тоже кто-то.

Но этого не происходит. Светлана переодевает меня, не касаясь поверхности. Дети прижимаются к стеклу, но не ко мне. Влюблённые целуются, но не со мной. Я стою, смотрю, думаю и жду.

А потом приходит Зарема.

Зарема - уборщица. Она приходит раз в неделю, по средам, в семь утра, когда магазин ещё закрыт. У неё есть ключ. Она открывает дверь, заходит, включает свет. Она невысокая, полная, в синем халате и платке. У неё тёмные глаза и руки, которые всё время что-то делают. Она моет пол, протирает пыль с полок, чистит зеркала. И говорит сама с собой. Негромко. Но я слышу.

- Опять пыль, - говорит она. - Откуда столько пыли? Улица рядом. Всё летит. Всё летит.

Она моет пол. Вытирает прилавок. Подходит к витрине. Я стою и смотрю на неё. Она смотрит на меня. Она не видит меня. Она видит манекен. Белый. Красивый. В пальто. С шарфом.

- Ну, красавица, - говорит она. - Сейчас протру тебе лицо. А то стоишь как неприкаянная.

Она берёт тряпку. Мокрую. С моющим средством. Поднимает руку. Я вижу, как тряпка приближается к моему лицу. Я не могу отстраниться. Не могу закрыть глаза. Просто стою.

Тряпка касается моей щеки.

И я вздрагиваю.

Не сильно. Чуть-чуть. Как будто по мне прошёл ток. Но Зарема замечает. Она отдёргивает руку. Смотрит на меня. Прищуривается.

- Ты чего? — говорит она. - Ты же не живая.

Я молчу. Я не могу говорить. У меня нет голоса. Нет рта, который мог бы открыться. У меня есть только глаза, которые смотрят. И мысли, которые не слышны.

Но Зарема слышит. Не ушами. Чем-то другим. Она стоит и смотрит на меня. И я чувствую, что она ждёт.

И тогда я говорю. Не вслух - внутри. Но она слышит.

- Я живая, - говорю я. - Просто не такая, как ты.

Зарема не пугается. Она поправляет платок, потом убирает руку от лица, снова смотрит и, наконец, говорит:

- Господи. Манекен разговаривает.

- Не разговаривает, - говорю я. - Думает. Ты слышишь мои мысли.

- И давно ты думаешь?

- С тех пор, как меня поставили в эту витрину.

Зарема садится на табуретку. Тряпка падает на пол. Она смотрит на меня долго, потом говорит:

- Ну надо же. А я думала, ты просто пластмасса.

- Я и есть пластмасса. Но внутри - что-то ещё. Не знаю, как это назвать. Может, душа. Может, память. Может, просто свет.

Зарема молчит, потом говорит:

- И что ты видишь?

- Всё. Улицу. Людей. Как они ходят. Как они спешат. Как они не смотрят друг на друга, а смотрят в телефоны. Как они курят. Как они целуются. Как они плачут. Я всё вижу.

- И что ты думаешь?

- Я думаю, что вы странные. Всё время куда-то идёте. Не умеете стоять. Боитесь тишины, заполняете её чем попало. Вы не замечаете, что происходит вокруг. Не видите, как тень переползает через улицу. Не слышите, как голуби сменяют друг друга на карнизе. Вы не чувствуете, как пахнет дождь. Просто идёте. И не смотрите.

Зарема смеётся – негромко, но тепло.

- А ты, значит, смотришь?

- Смотрю. У меня нет выбора. Я не могу идти, не могу бежать, не могу даже моргнуть. Я просто стою и смотрю. И думаю. У меня много времени. Мой час равен двум вашим. Пока ты моешь пол, я успеваю подумать о том, что такое пол. Пока ты вытираешь пыль, я успеваю подумать о том, что такое пыль. Пока ты живёшь, я успеваю подумать о том, что такое жизнь.

Зарема смотрит на меня. Потом говорит:

- А я думала, что это я тут самая незаметная.

- Ты заметная, - говорю я. - Ты просто не хочешь, чтобы тебя замечали. Приходишь в семь утра. Моешь пол. Вытираешь пыль. Ты уходишь. Тебя никто не видит. Но я вижу. Вижу, как ты устаёшь. Вижу, как ты говоришь сама с собой. Я вижу, как ты смотришь на витрину с обувью и вздыхаешь. Вижу, как ты достаёшь из кармана телефон и смотришь на фотографию. Кто это?

Зарема молчит. Потом говорит:

- Дочь. В Казани. Она учится на врача. Я тут работаю, чтобы она училась. Мою полы в трёх местах: утром – здесь, днём - в аптеке, вечером - в булочной. Я не жалуюсь. Просто устаю. Колено болит, старое. Но ничего, терплю.

- А муж?

- Умер. Пять лет назад. Сердце. Он был хороший, молчаливый. Мы жили тихо. Он работал на стройке, я - в столовой. Потом он умер. Дочь выросла. Я приехала сюда. Теперь вот мою полы и думаю: зачем? А потом думаю: для неё, для дочери. Она будет врачом. Она будет помогать людям. И тогда всё будет не зря.

Я слушаю. Я не могу кивнуть, но я слушаю.

- А ты? - говорит Зарема. - У тебя есть кто-нибудь?

- У меня никого нет. Я стою здесь, смотрю на улицу. Вижу людей, но они не видят меня. Они смотрят на пальто, которое на мне, на шарф, на платье. Они не смотрят на меня. Я - просто вешалка. Красивая. Белая. Но вешалка.

- Это грустно, - говорит Зарема.

- Не грустно. Я не умею грустить, не умею радоваться. Умею только смотреть и думать. А ещё - ждать. Жду, когда кто-нибудь коснётся меня. Не стекла, не ткани - меня. По-настоящему. Тёплой рукой. Как ты сейчас. Ты первая, кто коснулся меня. И я почувствовала. Не руку - тепло. Как будто внутри что-то включилось. Как будто я стала чуть-чуть живой. Спасибо.

Зарема смотрит на меня. Потом встаёт, поднимает тряпку. Говорит:

- Ну, красавица, мне пора. Полы не домыты, аптека ждёт, булочная ждёт, дочь ждёт. Но я приду в следующую среду. Приду и протру тебе лицо. И мы поговорим. Ладно?

- Ладно, - говорю я. - Буду ждать.

Зарема уходит. Дверь закрывается. Свет гаснет. Я стою в утренней полутьме и думаю.

Я думаю о том, что такое тепло. Я не знаю, но я чувствую. Как будто внутри что-то стало мягче, как будто пластмасса стала чуть-чуть тёплой. Я думаю о том, что такое человек. Это существо, которое устаёт, которое боится, которое любит, которое ждёт. Моет полы в трёх местах, чтобы дочь стала врачом. Приходит в семь утра и говорит сама с собой. Касается манекена тряпкой и не ждёт, что он ответит. Но он отвечает, потому что он тоже что-то. Он тоже кто-то.

Я думаю о том, что такое время. Для Заремы оно бежит, для меня - течёт. Но сейчас оно остановилось на одну секунду, когда тряпка коснулась моей щеки. И я вздрогнула, а она заметила. И мы поговорили. Два мира, два одиночества. Одна улица, одна витрина. Одна среда. Семь утра.

Я думаю о том, что будет в следующую среду. Зарема придёт, протрёт мне лицо. Она скажет: «Ну, красавица, как дела?» И я отвечу. Не вслух - внутри. Но она услышит. И мы поговорим: о дочери, о колене, о булочной, о жизни, о тепле. О том, что такое человек. О том, что такое манекен, о том, что между ними нет разницы. Потому что оба смотрят, оба ждут, оба хотят, чтобы их заметили.

А за окном идёт дождь. Люди бегут мимо: кто-то курит, кто-то целуется, кто-то смеётся, а кто-то просто идёт. Я стою и смотрю. Я не могу ходить, но я могу ждать. И я жду. Среду. Семь утра. Зарему. Тепло.

А где-то у метро, в киоске с вывеской «ПРЕ..А», сидит женщина. Она курит, стряхивая пепел в банку из-под «Нескафе», и ждёт следующего покупателя.

На полке, среди открыток с видами Петербурга, лежит новая - матовая, шероховатая. На ней изображён манекен. Белый. Красивый. В пальто с шарфом. Он смотрит прямо на покупателя и улыбается. Хотя вроде бы и не должен.


© Виктор Море
23 октября 2026