Приговор. Глава 4

Шестаков резко поднялся со своего места. Его огромная фигура зашагала по тесному кабинету. От двери к окну, от окна к столу. Половицы жалобно стонали под его весом. Адвокат мерил комнату тяжёлыми шагами, и в голове одна за другой вспыхивали мысли. Не бывать этому, — думал он, сжимая ладони в кулаки. — Если закон ослепнет и в этот раз, если это чудовище уйдет от ответа, то мира вообще нет, есть только тьма. Я возьмусь за это дело. Я сам стану обвинителем. Я проявлю весь свой ум, всю свою былую силу, которую закопал в этой каморке. Я затяну петлю на шеё этого матроса так, что никакой столичный адвокат его не вытащит. Он остановился у окна, прижался лбом к холодному, запотевшему стеклу. За окном всё так же безмолвно плыл петербургский туман, равнодушный к человеческим трагедиям. Шестаков почувствовал, как к нему возвращается то забытое, сумасшедшеё чувство всесилия, которое он испытывал когда-то в залах заседаний, до своего падения. Но теперь это было не ради денег или славы. Это был его личный, страшный бой за право называться человеком.
— Я возьмусь за ваше дело, Арсений, — тихо, но так, что каждое слово прозвучало как нерушимая клятва, произнес Шестаков, оборачиваясь к юноше. — Возьмусь бесплатно. Я добьюсь того, чтобы этот Трофимов получил свое. Его вздернут, обещаю вам. Закон может спотыкаться, но справедливость мы вырвем. Завтра же я потребую копии всех протоколов.
Арсений открыл глаза. Его плач утих, он смотрел на адвоката снизу вверх, из глубины своего кресла. И в этот момент, в полумраке, где свет лампы едва рассеивал тени, его взгляд изменился. На мгновение из него исчезла детская беспомощность. Взгляд стал ясным и холодным, словно юноша оценивал глубину проделанной адвокатом внутренней работы. Но Шестаков, ослепленный собственным благородным порывом, этой мимолетной перемены не заметил.
— Вы правда поможете? — почти беззвучно спросил Арсений. — Вы ведь… вы ведь великий человек, Илья Борисович. Мне в Гатчине говорили, какое у вас имя было… до того, как вы сюда переехали. Говорили, вы умеете судить так, что виновный всегда получает свое, а невинный спасается. Юноша чуть шевельнулся в кресле, устраиваясь поудобнеё, и его голос приобрел странную, вкрадчивую мягкость. — Человеческий суд — он ведь такой… шаткий, верно? — продолжал Арсений, не отрывая взгляда от бледного лица Шестакова. — Иногда посмотришь вокруг, и кажется, что справедливости вообще нет на свете. Что можно совершить самый самый гнусный грех, обмануть полицию, спрятать концы в воду, купить судей — и потом жить себе спокойно праведником, чай пить по вечерам в тихой каморке, бедным помогать… Скажите, Илья Борисович, ведь это не так? Ведь это иллюзия? Ведь за каждым грехом всегда, неизбежно, рано или поздно, приходит расплата? Какая-нибудь… петля? Даже если прошло много лет? Даже если никто-никто вокруг не знает?
Шестаков замер посреди комнаты, словно наткнулся на невидимую стену. Воздух в кабинете внезапно показался ему ледяным. Эти слова, сказанные тихим голосом гатчинского сироты, ударили адвоката прямо в его скрытую, незаживающую рану. Перед глазами Шестакова на долю секунды вспыхнул парадный зал сенаторского особняка, блеск золотых часов и лицо молодого Маркова, выходившего из зала суда с наглой ухмылкой. У адвоката перехватило дыхание. Под старым сюртуком бешено заколотилось сердце. Откуда… почему он говорит об этом? — пронеслась в голове дикая, паническая мысль. Но Шестаков тут же усилием воли подавил свой испуг. Нет, это глупость. Откуда мальчишке знать? Он бредит. Он говорит метафорически, он думает о матросе Трофимове, который пытается уйти от ответа. Это просто совпадение, игра его измученного ума. Адвокат с трудом сглотнул вставший в горле комок. Его лицо осталось суровым, но голос прозвучал глухо, с трудом сдерживая внутреннеё дрожание:
— Да… Расплата всегда приходит, Арсений. Закон людей может ослепнуть, его можно обмануть или купить. Но совесть — никогда. От неё не спрячешься ни в каморке, ни на краю света. Она найдет.
Арсений внимательно выслушал этот ответ. На его губах на мгновение показалась странная улыбка, которая тут же растаяла, сменившись прежним выражением кроткой благодарности. Юноша поднялся со своего кресла. Его ноги всё еще слегка подкашивались, но двигался он уже увереннеё. Он подошёл к Шестакову вплотную. Огромный, тяжёлый адвокат и тонкий юноша стояли друг против друга в полумраке петербургской ночи. Арсений неожиданно протянул свои холодные руки, взял тяжелую, мозолистую ладонь Шестакова и в едином, порывистом движении прижался к ней губами, целуя в знак величайшей, детской благодарности.
— Спасибо вам, Илья Борисович… — прошептал он, и его горячеё дыхание коснулось кожи адвоката. — Вы спасаете мою душу. Я завтра же… завтра к полночи принесу вам все бумаги, все протоколы, какие мне удалось достать. Вы увидите… вы всё сами увидите. Простите, мне пора. Голова кружится…
Шестаков, ошеломленный этим жестом, не успел ничего сказать. Арсений повернулся, быстро пошел к выходу, его мокрое пальто тяжело колыхалось при ходьбе. Петли двери снова коротко скрипнули, впустив порцию лестничной сырости, и юноша исчез в темном коридоре, словно его и не было. Адвокат остался один. Он стоял неподвижно посреди комнаты, глядя на свою ладонь, которой только что коснулись губы Арсения. Внутри Шестакова бушевал сложный, лихорадочный коктейль из праведного торжества и смутного, глухого страха, причину которого он сам не хотел себе объяснять. Он подошёл к столу, посмотрел на пустой стакан с остатками темного чая. Шестаков чувствовал, что начинается главное дело его жизни. Его великий суд.
 


Рецензии