Приговор. Глава 5

Кабинет Ильи Борисовича тонул в глухом полумраке, который не могла разогнать даже прикрученная до предела керосиновая лампа. Жёлтый, зыбкий круг света выхватывал из темноты лишь исцарапанный стол да несколько пухлых папок. В этой комнате время словно остановилось, закостенело, превратившись в монотонный, серый ритуал самоистязания. Снаружи, за толстыми стёклами двойных рам, догнивал ноябрьский вечер. Город на Васильевском острове казался мёртвым, погребённым под тяжёлым, мокрым туманом, который выползал с Невы и медленно пожирал очертания кирпичных брандмауэров, фонарных столбов и редких карет. Изморозь не падала, а буквально висела в воздухе, облепляя стёкла грязной водяной плёнкой, по которой лениво сбегали мутные, серые капли. Петербург за окном дышал чадом кабаков и сыростью промёрзших подворотен. Он был безразличен к человеческому суду, ленив и огромен, как первобытное чудовище, залёгшеё в ледяную грязь.
Шестаков сидел неподвижно, грузно навалившись грудью на край стола. Его тяжёлые, узловатые пальцы замерли на листах серой бумаги его собственных записях, которые он в спешке делал вчерашней ночью, сразу после ухода Арсения. Адвокат имел старую профессиональную привычку фиксировать по горячим следам каждую деталь чужой исповеди, пока она не стёрлась из памяти. Илья Борисович не спал всю ночь. Тяжёлые, воспалённые веки жгло от напряжения, но сон не шёл. В его голове, словно шестерни испорченного часового механизма, ворочались вчерашние, пугающие слова юноши: «За каждым грехом всегда, неизбежно приходит расплата… Какая-нибудь петля… Даже если прошло много лет…» Этот тихий шёпот въелся в сознание адвоката, как ржавчина. Шестаков тяжело вздохнул, и этот звук отозвался в глухой тишине кабинета надрывным хрипом. Старый законник попытался заставить свой разум работать отстранённо, холодно. Он перечитал сделанную им запись в первый раз, просто восстанавливая общую картину. На бумаге всё выглядело гладко: заброшенный парк, удар, обморок Арсения, удушение девицы, серебряный крестик в кармане убийцы. Очевидное злодеяние, за которое Трофимова ждала неминуемая виселица. Шестакову было необходимо, чтобы этот парень оставался святым, ведь Арсений в его глазах сделался последним якорем спасения, возможностью совершить чистое благодеяние.
Шестаков откинулся на жесткую спинку стула, которая жалобно затрещала под его огромным весом. И закрыл глаза, отгоняя лезущие в голову призраки прошлого. — Нет, мальчишка из Гатчины просто рассуждал о высшем суде Бога. Это просто совпадение, слепая игра слов. — Прошептал адвокат в потолок. Он снова придвинул к себе лампу и принялся перечитывать свою ночную запись во второй, а затем и в третий раз, уже мысленно выстраивая структуру будущей обвинительной речи для суда. Но его сыскной нюх, отточенный на сотнях грязных уголовных дел, вдруг уловил в этих строчках какую-то фальшь, едва уловимую трещину. В четвертый раз Шестаков повёл тяжёлым пальцем по чернильным строчкам, дотошно вчитываясь в точные фразы Арсения, которые сам же вчера занёс на лист. Его взгляд намертво зацепился за одну фразу: «…узел кабельтовый, морской». Писарь отметил бы это мимоходом, но для Шестакова, выросшего в портовом городе, это словосочетание прозвучало как удар хлыста. Откуда городской образованный юноша посреди ночного кошмара, истекая кровью в грязи, сумел с такой точностью определить тип узла? Обыватель назвал бы её просто «крепкой петлей». Но Арсений произнес это специфическое флотское название уверенно. Шестаков нахмурился, ища логику: «Ну хорошо, юноша — сын флотского капитана, отец мог научить его названиям снастей». Но тут же следом поднялся второй, куда болеё опасный вопрос. Шестаков перевернул страницу своих заметок, где был записан чин обвиняемого. Отставной матрос нижних чинов. Адвокат тяжело поднялся, подошёл к книжному шкафу и достал старый, покрытый пылью формулярный справочник Морского министерства. Тяжелая книга глухо шлепнулась на стол, подняв легкое серое облако. Шестаков перелистал страницы, отыскивая параграфы о рекрутских наборах в батальоны Гатчины. Если Трофимов был безродным, опустившимся пьяницей из местных отставников, то с огромной вероятностью он всю свою двенадцатилетнюю службу провел в сухопутных, ластовых или рабочих ротах ведомства. А в таких батальонах матросы отродясь не видели океанских кораблей и настоящих снастей. Они всю службу копали дамбы, таскали бревна и ходили в караулы с ружьями, по колено в болотной грязи. Они отлично знали лопату и штык, но они физически не могли уметь вязать кабельтовые узлы. Этот узел требует филигранной точности, долгих лет практики на парусных судах и особой выучки. Шестаков замер. В кабинете нависла тяжёлая тишь. Снаружи туман буквально вжимался в оконные стекла, стирая границу между комнатой и бездной петербургской ночи. Адвокат поднял руку и потер лоб. Профессиональный цинизм проснулся и начал задавать вопросы. Если Трофимов — темный, грубый пехотинец, от которого разило кабаком, как он смог в темноте, наощупь, в спешке затянуть на запястьях Арсения сложнейший узел, требующий морской выучки? И почему сам Арсений, описывая нападение, упомянул, что матрос связал его «аккуратно, чтобы не мешал»? Разве пьяный зверь, охваченный похотью и яростью, стал бы выводить морские узоры на веревке? Сомнение, холодное и липкое, как питерский туман за окном, коснулось сердца Шестакова. Он почувствовал, как фундамент его «великого искупления» начинает едва заметно, но необратимо подрагивать. Но адвокат упрямо сжал челюсти. Нет, — подумал он, глядя на темнеющеё окно. — Я не позволю своему разуму разрушить это дело. Мальчик — жертва. Я увижу его через час, когда он принесет настоящие гатчинские протоколы, и спрошу обо всем прямо. Я найду объяснение. Человеческая жестокость изощренна, матрос мог научиться этому где угодно. Я должен верить ему. Иначе моя каморка станет моей могилой.


Рецензии