Иваново детство-6. Мать-Природа

Иваново детство
Часть 2. Дорога длинною в жизнь
Глава 6. Мать-Природа

Материнское утро
Утро выдалось звонким от холода. Иней лежал на крышах, на плетнях, на сухих стеблях у забора — будто кто-то ночью рассыпал по деревне серебряную крупу. В избе Соловьёвых пахло печёной картошкой и тёплым хлебом, а ещё — дымом, который ещё не успел выветриться из одежды: накануне Василий Никитич чинил крышу сарая, и куртка его пропахла смолой и дымом.
Ольга Терентьевна встала раньше всех. Пока дом ещё спал, она успела и скотину покормить, и печь растопить, и тесто поставить. Сейчас, когда солнце только-только начало золотить оконные стёкла, она стояла у стола и ловко заворачивала в тряпицу краюшку хлеба, луковицу и пару варёных картофелин.
— Сегодня с Ваней на мельницу поедем, — тихо сказала она, будто сама себе, но так, чтобы Василий Никитич, сидевший на лавке и подбивавший подмётку сапога, услышал. — Зерно надо смолоть, пока дорога не раскисла. Да и мельнику помочь не грех.
Василий поднял голову, посмотрел на неё с той спокойной благодарностью, которую не всегда словами скажешь:
— Дорога нынче скользкая. Ты только не гони лошадей.
Ольга улыбнулась:
— Не впервой. Да и Ваня теперь подмога. Пусть привыкает.
Иван, стоявший в дверях, сразу выпрямился. Ему было лестно, что мама берёт его с собой не как малыша, а как настоящего помощника.

Дорога на мельницу
Когда они выехали за околицу, деревня осталась позади, укутанная утренним туманом, а впереди потянулась дорога — серая лента между полями, где стерня уже потемнела от дождей, а редкие пучки травы торчали, как седые пряди. Лошадь шла бодро, пофыркивая на морозный воздух, сани чуть поскрипывали, и этот скрип был таким родным, будто сам дом ехал вместе с ними.
Иван сидел рядом с Ольгой, крепко держась за край санейДорога на мельницу, и смотрел по сторонам. Ему казалось, что сегодня даже небо другое — выше, холоднее, прозрачнее.
— Мам, а ты на мельнице часто бывала? — спросил он, когда дорога пошла ровнее.
Ольга чуть помолчала, будто прислушиваясь к стуку копыт, к скрипу полозьев, к далёкому крику вороны. Потом кивнула:
— Бывала. Да не просто бывала — вся жизнь по этим дорогам прошла.
И вдруг, будто сама удивилась своим словам, добавила:
— Хочешь, расскажу, как я маленькой была?
Иван закивал так энергично, что шапка сползла ему на глаза.

Трудное детство
— Родом я из Тенеево, — начала Ольга, не глядя на сына, будто смотрела не на дорогу, а куда-то вглубь себя. — Семья у нас была середняцкая: отец Терентий, мать Степанида, да нас, детей, пятеро. Хозяйство своё, лошадь, корова, земля… Вроде и не бедные, да и не богатые. А потом мама моя, Степанида, рано ушла. Мне тогда одиннадцать лет было. И вся тяжесть легла на меня.
Голос её стал тише, ровнее, будто она не рассказывала, а вспоминала шёпотом, чтобы не спугнуть те дни.
— С того времени я и стала старшей в доме, хоть и была ещё девчонкой. Учиться было некогда: надо было и печь топить, и скотину кормить, и огород полоть, и бельё стирать в речке, даже когда вода уже стыла. А потом в дом пришла Мария, вторая жена отца, с шестилетним сыном Николаем. И хоть она старалась, всё равно большая часть работы оставалась на мне. Я и не обижалась: понимала — дело есть дело.
Иван слушал, приоткрыв рот. Ему трудно было представить маму такой — маленькой, усталой, с тяжёлыми вёдрами и мокрыми от речной воды руками.
— А грамоте ты не выучилась? — тихо спросил он.
Ольга покачала головой:
— Не довелось. Времени не было. Да и школа далеко, а дома без меня никак. Так и осталась неграмотной. Но руки мои грамоту знали: я и пряла, и ткала, и по дому всё умела. А когда выросла, стала и на лошади работать: сено возила, снопы, солому, картофель. Даже пахала. Соха у меня ровно шла, борозда получалась прямая, будто по ниточке. И жала серпом рожь — так, что ни один колос не пропадал.
Она вдруг усмехнулась:
— Отец говорил: «У Ольги рука твёрдая, а сердце доброе. Это главное».
Иван посмотрел на её руки — крупные, с загрубевшей кожей, с тонкими синими жилками. Эти руки каждый день делали столько дел, что и не сосчитать.
— А как ты с папой познакомилась? — спросил он.
Ольга снова чуть улыбнулась, и лицо её стало мягче, будто солнце, которого ещё не было видно, вдруг коснулось её щеки:
— Василий тогда в Тенеево на покос приезжал, помогал соседям. Увидел, как я на лошади сено вожу, как сохой землю веду, и сказал потом отцу: «Такую хозяйку в дом — и дом будет стоять крепко». А я… я просто знала, что если работать честно, то и жизнь будет честной. Вышла за него в двадцать три года, и вскоре родилась наша Мария.
Иван помолчал, переваривая эту новую, взрослую правду о маме. Ему вдруг захотелось сказать что-то важное, но слов не нашлось. Он просто придвинулся к ней поближе и тихо положил голову ей на плечо. Ольга на секунду опустила руку с вожжей и погладила его по шапке.

Общее дело
На мельнице их уже ждали. Мельничиха Евдокия Петровна, женщина с твёрдым взглядом и быстрыми руками, встретила их у дверей:
— Ольга Терентьевна, спасибо, что приехали. Сегодня много зерна, а я одна не управлюсь.
Ольга сразу взялась за дело: подхватила мешок, пересыпала зерно в лоток, проверила, как крутится жёрнов, подкрутила какой-то винт. Иван крутился рядом, стараясь не мешать, но быть полезным: подносил мешки, держал лопату, сметал мучную пыль.
А Ольга между делом рассказывала ему про мельницу, про то, как зерно превращается в муку, про то, что мука — это не просто порошок, а труд многих рук: тех, кто сеял, кто жал, кто молотил, кто вез.
— Мука помнит все руки, — сказала она, стряхивая с рукава белую пыль. — И если хлеб потом будет вкусным, это значит, что все эти руки не зря трудились.

Пока они работали, за окном стало темнеть. Осень уже не притворялась летом: небо стало низким, свинцовым, и ветер гудел в щелях, будто напоминал, что зима близко. Когда последний мешок был смолот, Евдокия Петровна вздохнула с облегчением:
— Спасибо вам, Ольга Терентьевна. Без твоей руки сегодня бы не управились.
Ольга только махнула рукой:
— Дело общее. Да и Ване полезно. Пусть знает, откуда хлеб приходит.

Мама, как солнце
На обратном пути они ехали медленнее: дорога стала скользкой, а сумерки сгущались быстро, как пролитые чернила. Иван прижимался к маме, а она держала вожжи крепко, уверенно, будто знала каждую ямку, каждый поворот.
— Мам, — вдруг сказал он, — а в чувашских сказках ведь мама — это как солнце. Её называют «анне», «апи». Это ведь про таких мам, как ты?
Ольга чуть наклонила голову, будто прислушалась к этому слову, и в глазах у неё блеснуло что-то тёплое, будто искорка от печки.
— Может, и про таких, — тихо сказала она. — В нашем народе слово «анне» — святое. Его не бросают на ветер. Оно про то, что мама — это дом. Это тепло. Это когда знаешь, что тебя ждут, что накормят, что обнимут, даже если ты устал или напуган.
Иван кивнул. Ему казалось, что сейчас он понял что-то очень важное: мама — это не только руки, которые всё успевают. Это ещё и голос, который не даёт испугаться в темноте. Это свет, который горит даже тогда, когда лампочка ещё не зажжена.

Когда они въехали в деревню, в окнах уже горел свет. В доме Соловьёвых их ждали: бабушка Меланья сидела у печки, Мария хлопотала у стола, Нюра и Евдокия раскладывали ложки, а младшие, Галя и Сева, уже дремали, прижавшись друг к другу.
— Ну вот, — сказала Ольга, снимая платок и оглядывая всех, — приехали. Мука есть, день прошёл не зря.
Василий Никитич подошёл к ней, взял из рук мешок и тихо сказал:
— Спасибо, родная. Без тебя бы всё рассыпалось.
Ольга улыбнулась, и эта улыбка была такой спокойной, будто весь день она только и ждала этих слов.
А Иван, раздевшись и усевшись на лавку, вдруг почувствовал, как его разморило от тепла и усталости. Он посмотрел на маму, на её лицо, на её руки, и подумал, что теперь знает: быть мамой в чувашской семье — это не просто любить. Это каждый день держать дом, как держат крышу, чтобы ни дождь, ни ветер не смогли её сорвать.
Лампочка Ильича мягко светила над столом, и в этом свете все лица казались добрее, спокойнее, будто каждый из них знал: пока в доме есть такая мама, никакая зима не страшна.

Сказки бабушки Меланьи
Вечер в избе Соловьёвых опустился тихо, будто не хотел спугнуть тепло, которое только-только успело собраться под крышей. Лампочка Ильича горела ровно, и в её свете всё казалось чуть-чуть волшебным: и прялка, и чашки на столе, и даже тени на стенах будто становились длиннее и загадочнее.
Младшие — Галя и Сева — уже спали, прижавшись друг к другу на широкой лавке, укрытые старым шерстяным платком. Пётр сидел рядом с Иваном, тёр кулаками глаза, но сдаваться не хотел: он твёрдо решил, что сегодня не уснёт, пока не услышит ещё одну сказку. Мария, Нюра и Евдокия устроились поближе к бабушке Меланье, будто знали: когда она начинает рассказывать, слова становятся не просто звуками, а чем-то вроде оберега, который укрывает дом от холода и тревог.
Ольга Терентьевна села у печки, где ещё держалось тепло, и посмотрела на Меланью с тихой улыбкой:
— Расскажи, бабушка, что-нибудь про матерей… про то, как в старину почитали мать.
Меланья кивнула, будто и сама ждала этих слов. Она положила вязание на колени, чуть склонила голову, словно прислушиваясь к чему-то далёкому, и заговорила — негромко, но так, что каждое слово ловилось на лету.

— В нашем народе, — начала она, — слово «анне», «апи» — святое. Его не бросают на ветер, не говорят всуе. Потому что мать — это не просто та, что родила. Это та, что держит мир. И в старых легендах об этом сказано яснее, чем в любом указе.
Иван подвинулся ближе, будто хотел поймать каждое слово, чтобы потом, когда станет взрослым, не забыть.
— Есть у нас  легенда о Праматери Ама, — продолжала Меланья. — Говорят, что когда не было ни земли, ни неба, ни воды, ни огня, была только она — Ама, Великая Мать. Из неё родилось всё живое, и в неё всё возвращается. Она породила других «матерей» — стихий и важных для жизни явлений. Мать Воды — Шыв ам;ш;, которая даёт родники и реки, чтобы земля не высохла. Мать Огня — Вут ам;ш;, что согревает очаг и защищает от тьмы. Мать Пашни — Ана ам;ш;, без которой не вырастет ни колос, ни травинка. А ещё — матерей добрых и злых духов, чтобы в мире был порядок, чтобы одно не захлестнуло другое.
Евдокия тихо вздохнула:
— Значит, всё от матери…
Меланья улыбнулась:
— Да. Ама — источник всего живого. И когда мы говорим «анне», мы вспоминаем и свою маму, и эту Великую Мать, что держит небо и землю.
Пётр зевнул, но тут же выпрямился:
— А про голубей расскажи!

Мать-Природа
Меланья снова кивнула:
— Про голубей… Да, есть и такая легенда. В давние времена, когда земля была пустынна и суха, будто забытый лоскут, два голубя измучились от жажды. Они летали над степью, искали хоть каплю воды, но нигде не было ни ручейка, ни лужицы. Наконец, они упали на землю, обессиленные, и тогда сама Мать-Природа сжалилась над ними. Она отдала им свои последние капли воды — те, что берегла для чего-то важного.
Голуби выпили, набрались сил и снова поднялись в небо. Но теперь они знали: вода должна не просто утолить жажду, она должна вдохнуть жизнь в эту пустую землю. С помощью других животных — крота и мышки — они отыскали скрытый родник. И как только вода вышла на поверхность, земля будто вздохнула: из сухой и мёртвой она стала цветущей, зелёной, живой. Так вода, подаренная Матерью-Природой, превратила пустыню в сад.
Меланья помолчала, будто давая этим словам улечься в тишине.
— Вот почему у нас говорят: мать — как земля. Она терпит, она кормит, она укрывает. И если ты уважаешь мать, ты уважаешь и землю, и воду, и огонь, и всё, что даёт жизнь.
В избе стало тихо. Даже печка будто перестала потрескивать, чтобы не мешать. Иван посмотрел на маму: Ольга Терентьевна сидела, чуть склонив голову, и в её глазах светилось что-то такое, чего он раньше не замечал — будто она и правда была частью чего-то большого, как та самая Ама, только тихая, домашняя, своя.
— Мам, — тихо сказал Иван, — а ты ведь тоже как Мать Пашни… Ты столько работаешь, чтобы у нас был хлеб.
Ольга чуть улыбнулась, и улыбка у неё получилась мягкая, будто согретая изнутри:
— Я просто делаю, что должна. А хлеб — он ведь не только моими руками растёт. Он и отцом твоим сеется, и бабушкой печётся, и вами, детьми, съедается. Дом держится на всех.
Василий Никитич, сидевший у стены, тихо проговорил:
— И всё-таки без тебя, Оля, дом бы остыл. Ты — его сердце.
Эти слова прозвучали просто, без всякой торжественности, но в них было столько правды, что даже Меланья чуть наклонила голову, будто соглашалась.

Мать Пашни
Потом разговор пошёл о будничном: Евдокия спросила, какой узор лучше вышить на рушнике, чтобы он был и красивым, и «правильным», Нюра вспомнила, как в прошлом году на посиделках девушки загадывали, какой будет зима, а Мария тихо сказала, что завтра надо успеть довязать варежки для Петра. Но даже в этих простых словах чувствовалось то же самое: уважение к труду, к дому, к матери, которая всё это держит.
Перед сном Иван подошёл к маме, обнял её крепко, уткнувшись носом в тёплый платок, и прошептал:
— Спасибо, анне.
Ольга на секунду замерла, будто эти слова были для неё чем-то очень дорогим, а потом погладила его по спине:
— Спи, сынок. Пусть тебе снятся добрые сны.
Он улёгся на лавку рядом с Петром, накрылся тем же шерстяным платком и закрыл глаза. И ему вдруг показалось, что где-то далеко, за стенами избы, тихо поёт Мать-Природа, а два голубя кружат над зелёной землёй, и вода бежит по камням, и всё это — ради того, чтобы в их доме всегда был хлеб, тепло и свет.
Лампочка Ильича продолжала гореть, пока все не уснули. А потом Василий Никитич щёлкнул выключателем, и в избе воцарилась уютная темнота, в которой всё равно чувствовалось присутствие чего-то доброго и сильного — того самого, что в чувашских легендах зовут Ама, а в семье Соловьёвых просто зовут мамой.
      
Продолжение следует
©Весенин Сергей