Герань

     Семён Ильич терпеть не мог герань.

     Сорок один год он говорил об этом жене. Говорил, что от неё пахнет аптекой, что листья у неё мохнатые, как уши у старой собаки, что вся квартира из-за неё похожа на кабинет участкового врача. Валя смеялась и ставила на подоконник ещё один горшок.

     К последней весне их стало девять.

     Валя умерла в апреле, тихо, во сне, будто вышла в соседнюю комнату и забыла вернуться. После похорон дочь хотела забрать цветы к себе. «Пап, ты же их всё равно не любишь». Семён Ильич сказал «потом» и закрыл дверь.

     Первую неделю он их не замечал. На вторую заметил, что один, крайний у батареи, опустил листья, как плечи. Он постоял над ним, сердито хмыкнул, налил воды из чайника. Холодной, конечно, кипячёной, отстоявшейся. Это он знал, хоть и не хотел знать. Сорок один год слушал, как Валя бормочет над горшками: «Не из-под крана, хлор им не нравится. Не заливай, корни загниют. Поверни к свету, а то герань кривая вырастет, как ты».

     Он поливал их по вторникам и пятницам, как и она. Поворачивал по воскресеньям. Ощипывал сухие листья и ворчал вслух: «Ну и что ты на меня смотришь? Я тебя вообще не просил тут расти». Соседка снизу, Тамара, однажды спросила, с кем он там ругается по утрам. «С женой», — ответил он и сам испугался, как легко это у него вырвалось.

     В июле расцвела та, у батареи. Красная, нахальная, будто ничего и не случилось. Семён Ильич сел на табуретку напротив и долго сидел. Потом встал, достал из серванта телефон Вали, включил его, и сфотографировал цветок. Отправлять было некому. Он открыл её переписку с дочерью, чтобы хоть посмотреть, как она это делала. И нашёл последнее сообщение, отправленное за три дня до смерти:

     «Наташенька, если со мной что, цветы папе оставь. Не забирай. Он без дела пропадёт, а они без него. Он думает, что не любит их. Пусть думает. Он их сорок лет поливал, когда я в больницах лежала, и ни разу не признался. Он вообще ни в чём никогда не признается. Но ты-то знаешь, какой он».

     Семён Ильич перечитал это четыре раза. Потом положил телефон на подоконник экраном вниз, рядом с красным цветком, и сказал в пустоту кухни:

     — Ну и пахнет у тебя всё равно аптекой.

     И заплакал. Впервые с апреля. Некрасиво, по-стариковски, вытирая лицо рукавом, потому что платки всегда лежали у Вали в кармане халата, а халат он так и не убрал с крючка.

     Осенью Наташа приехала с внуком. Мальчик ходил по квартире и трогал листья.

     — Деда, а зачем тебе столько цветов?

     Семён Ильич долго молчал, наливая в лейку воду из чайника.

     — Бабушка просила присмотреть, — сказал он наконец. — Пока она не вернётся.

     Наташа отвернулась к окну. Мальчик серьёзно кивнул, как кивают только в шесть лет, когда ещё веришь, что взрослые говорят правду.

     — А можно я тоже буду поливать?

     — Только не из-под крана, — сказал дед. — Им хлор не нравится.

     Весной на подоконнике стояло десять горшков. Десятый - с маленьким, кривым цветком, потому что его забывали поворачивать, мальчик после ноябрьских праздников унёс к себе домой и назвал «бабушкиным».

     А Семён Ильич по-прежнему всем говорил, что терпеть не может герань...