Пролетарские рассказы. Цикл Маленькие рассказы

Рассказ пятый.
Цех № 30 или как я перестал спорить с женщинами.

«Женщина;ведьма не ищет власти над миром
— она знает, что мир уже шепчет ей свои тайны».

Свою трудовую биографию в начале девяностых я начинал на алюминиевом заводе, который в народе звали просто «КрАМЗ». Страна тогда напоминала разбегающийся муравейник: деньги обесценивались быстрее, чем мы успевали их тратить, зарплату задерживали по три месяца, выдавая талонами на питание в заводской столовой или пачками импортных сигарет. Но алюминиевый гигант ещё держался на плаву и выдавал на-гора серебристый металлопрокат вперемежку с товарами народного потребления.
Меня, двадцатипятилетнего слесаря-наладчика, взяли в цех № 30 — товаров народного потребления — самую престижную дыру на заводе. Прикрепили к женской бригаде — двадцати пяти валькириям в рабочей робе. Среди этого цветника я был один, не считая мастера.
Моей задачей считалось чинить и настраивать линию, на которой бабы штамповали из толстого алюминиевого листа пузатые молочные бидоны, покрываемые затем эмалью, и банки для сыпучих продуктов с простенькими болтающимися крышками, с чёрной бобышкой-ручкой.
Труд у баб был каторжный. Восемь часов у сплошного конвейера, где немецкий пресс «Пауст» с трёхэтажный дом ухал так, что бетонный пол цеха дрожал, а химический запах покрасочной линии забирался в нос и лёгкие. Иногда прихватывали ночную смену, чтобы добрать нужное количество выпускаемой продукции до плана.
У меня же работа была «по вызову». Сломалось — я пашу как проклятый, бегая с тяжёлым ящиком ключей, сделанным из алюминиевой канистры, пока линия не заработает и я не восстановлю сломанное оборудование. Не сломалось — сижу на своём слесарном участке, за большим самодельным столом, где мы с мужиками резались в домино, стуча костяшками по обшарпанному столу так, что подпрыгивали пустые кружки из-под крепкого чифира.
Вот Галку и закусило. Галка — деваха лет двадцати, деревенская, конопатая, с толстой русой косой, которую она туго затягивала на затылке. С виду — ничего особенного, но язык острый, как свежезаточенное зубило, и правдоискательница та ещё! Такая палец в рот не клади — по локоть отхватит! Бабы в бригаде поговаривали, что она ворожить умеет. Мол, по бабкиной линии, у них в роду все чернухой занимались.
Мне-то, по чесноку, за их плановую норму ничего не светило, кроме КТУ — коэффициента трудового участия. Этим КТУ бабы меня и пытались дрессировать. Сделал быстро — премия. Не сделал быстро — премия тю-тю. Правда, ту премию в девяностом году выдавали то блоком каких-то неизвестных сигарет, а я, к слову сказать, не курил! То банкой тушёнки «Великая стена», то китайским термосом. А мне было ровным счётом наплевать!
Как-то раз, во вторую смену, под вечер, когда над цехом сгустились синие сумерки и свет потолочных ламп-прожекторов залил наш участок жёлто-бледным светом, заявляется к нам в слесарку Галка. Лицо злое. — Эй, наладчик! А ну пойдём! — кричит, перекрывая гул прессов. — У нас Тихомирова сегодня на больничный свалила, спина отказала! План горит, не справляется бригада! Вставай за неё к штампу.
Я, значит, только партию доигрываю, «пять-шесть» закрыл. Оборудование моё работает как часы — я молодец! А она стоит над душой, руки в боки, требует, чтобы я за символическую копейку чужую работу делал. Мужики ещё подначивают из-за стола, стуча костяшками: «Давай, Ромео, покажи класс! Тебе что, западло за баб поработать?!» Ну я и послал нашу активистку. Вежливо, но по адресу. Галка только зыркнула своими глазищами, швырнула попавшийся ей гаечный ключ под руку, на ящик с ветошью и процедила с порога: «Ну смотри, парень. Как бы жалеть не пришлось!»
Вернулся я со смены за полночь. На проходной вахтёры, как обычно, пристально досматривали каждого, чтобы какую-нибудь сковородку не вынесли, но мы всё равно умудрялись. На улице мела позёмка, фонари светили через раз. Служебный автобус домчал нас до конечной по-пустому, ночному проспекту быстро! Дома — только голова коснулась подушки, пахнущей свежестью стирального порошка, — я провалился в глубокий сон.
И вдруг — бац! Меня словно кувалдой в лоб приложило! Звук был не во сне, а снаружи — глухой, тяжёлый, как шлепок. Я подскочил на диване, пружины взвизгнули. Сижу, потираю огромную горячую шишку, по сторонам смотрю. Темень, только цифры на электронном будильнике «Электроника-5» горят ядовито-зелёным. Показалось? Сердце колотится. Лёг обратно, накрылся одеялом с головой.
На следующий день всё по-старому. Ревёт закаточный станок для бидонов, ухают пресса, пахнет смазкой. Галка сверлит меня взглядом исподлобья. Лёг спать, даже не вспомнив о прошлом ночном казусе…
И вдруг — бац! Снова удар! Третий час ночи. Я вскочил как ошпаренный. Озираюсь в полумраке от уличного фонаря, который бросал на потолок нашей «ленинградки» рваные тени от веток тополя. Никого. Только гул крови в ушах. Лёг, пытаясь успокоить дыхание, и до утра слушал, как за стеной у соседей надрывается и никак не может запуститься старый холодильник «ЗиЛ».
Третья ночь. Смена, дом, сон. Только отключился — бац! Третий удар. Третью ночь подряд. В то же самое место, точно в центр лба! Вот тут мне стало по-настоящему страшно. Удар был физически ощутимым, тяжёлым, как будто стукнули всей плоскостью кулака со всей дури! Синяка не было — только гул в голове и мерзкий привкус во рту. Невидимка бил меня наотмашь, и это было реальнее, чем ревущий пресс! В ту ночь до утра я так и не сомкнул глаз, таращась в темноту и сжимая в руке тяжёлую гантель для самообороны.
На следующий день подхожу к прессу, тяну носом привычный металло-химический запах родного цеха, а Галка уже тут как тут! Выходит из-за станков, снимая спецперчатки со своих худых рук. Она щурит свои прозрачные немигающие глаза, и уголок её рта ползёт вверх в кривой неприятной усмешке. Она не говорит — она цедит слова сквозь зубы, перекрикивая гул пресса: — Как спится, молодой-неженатый? Мягко лежится?!
Я смотрю на неё, и вся моя городская спесь, всё моё среднетехническое образование рассыпаются в прах. Я чувствую себя маленьким, голым и абсолютно беззащитным перед этим конопатым чудовищем. Во рту пересохло.
— Плохо, Гала. Очень плохо, — отвечаю, а у самого руки трясутся.
Она делает шаг ещё ближе. Теперь я чувствую тепло её тела. Она нависает надо мной, и потолок цеха словно опускается ниже. — Что, совесть замучила? За Тихомирову стыдно стало?! — в её голосе звенит ядовитый издевательский смех, но глаза остаются абсолютно, пугающе серьёзными. В них нет веселья, только холодная чёрная вода.
— Хуже… — выдавливаю я, инстинктивно отступая на полшага, пока спина не упирается в холодный вибрирующий кожух пресса. — Спать мне кто-то не даёт по ночам!
Галка как грохнет со смеху, чуть шум работающего цеха не заглушила: — Что? По лбу получаешь?!
— Да вот… — я инстинктивно тяну руку к лицу, но одёргиваю её. — Гала! Стучат. Да ещё как! Третью ночь! Каждую ночь! А ты откуда в курсе?!!

Галка запрокидывает голову и смеётся. Громко, резко, неприятно. Смех бьёт по ушам, как пощёчина. Она сгибается пополам, держась за живот, а потом резко выпрямляется. Смех обрывается так же внезапно, как и начался. Лицо мгновенно становится каменным, злым. — По лбу, говоришь? — она почти шипит, придвигая своё лицо к моему. И тут она перестаёт улыбаться. Совсем. В один миг. Как будто кто-то щёлкнул выключателем. Подходит вплотную, так что я вдыхаю запах её пота и дешёвых цветочных духов. Её глаза сужаются, превращаясь в две ледяные щёлки. Она говорит тихо, но её шёпот звучит громче, чем заводская сирена. Он вибрирует прямо у меня в черепе: — А то! Я тебе спать не даю… И не дам! Пока на линию за баб не встанешь! Буду тебя бить, понял?! В лоб твой тупоголовый бить! По ночам. Каждую ночь!
Она вдруг резко сменила тон. Её лицо исказилось, стало хищным, страшным. Она придвинулась так, что наши носы почти соприкоснулись, и выдохнула мне в лицо табачным перегаром: — Думал, бабы в цехе просто так языком мелют? Что Галка — коза драная? Зря про меня народ говорит, что я ведьма в третьем поколении?! У меня бабка не только порчу — она насмерть заговаривала!
Я дёргаюсь от неожиданности, отшатываюсь и больно ударяюсь локтем о металлический ящик с инструментами.
— Не будешь помогать, — цедит она, и её голос становится низким, утробным, похожим на рычание, — буду тебя дубасить дальше. Каждую ночь. Пока кровью ссать не начнёшь. Выбирай..!
И так она это сказала, глядя мне прямо в переносицу, что у меня не просто мороз по коже пошёл — у меня колени ослабли. Это был не блеф. Это была констатация факта!
Она разворачивается, хватает свои перчатки и, не оглядываясь, идёт обратно к конвейеру. Её спина прямая, плечи расправлены. Она не просто ушла — она вынесла мне приговор.
А я остался стоять. Лоб горел огнём, в ушах звенело. Я смотрел на её удаляющуюся спину, и до меня медленно, липким ужасом начало доходить: она не шутила. Она действительно сделала это. И она может сделать это снова.
С той памятной для меня смены я стал помогать бабам. Как только выдавалась свободная минута — садился за пресс или вставал у закаточного станка бидонов, шёл вешать банку на покрасочную линию или подавал листы алюминия на поддоны. И ведь ночью меня больше никто не бил!
Не знаю, что это было — совпадение, гипноз, психосоматика или настоящее деревенское колдовство? Но при воспоминании до сих пор лоб начинает чесаться, а в нос бьёт тот самый специфичный запах цеха товаров народного потребления и цветочных Галкиных духов! Так что женщинам я с тех пор стараюсь не перечить. От греха подальше. Особенно если у них в глазах пляшут вот такие вот — конопатые и злые — чёртики!