Похоронили по-людски

Схоронили Михалыча в четверг. День выдался ясный, сухой, как на заказ. Земля приняла легко, без натуги. Мужики, что копали, утерли лбы и сказали: «Хорошая яма, просторная. Не тесно будет».

Поминки собрали в столовой при сельсовете. Столы составили буквой «П», накрыли клеенкой в синюю клетку. Народу набилось — не продохнуть. Родня со всех окрестных деревень понаехала, соседи, коллеги с автобазы, где Михалыч до пенсии крутил баранку. Все галдели, двигали стульями, делились новостями, будто и не на похоронах вовсе, а на собрании перед посевной.

— Ну, земля пухом, — сказал дядя Коля, председатель, и первый поднял граненый стакан.

 Водки было — залейся. Бутылки «Пшеничной» стояли батареями, как на демонстрации. Сначала пили чинно, под кутью и блины. Потом разговоры пошли громче. Кто-то уже через стол переговаривался с дальним родственником из Барнаула.

— А покойный-то, Михалыч, — кричал через весь стол Витька-слесарь, утирая рукавом рот, — он ведь, братцы, какой был? Он, бывало, выйдет на крыльцо поутру, глянет на небо и скажет: «Эх, мать вашу, лепота-то какая! А вы все суетитесь, черти!» Вот человек был! С понятием!

Все согласно закивали, потянулись чокаться, но вовремя остановились. Племянница Нюрка, что приехала из города в шляпке, сначала морщила носик от духоты и запаха селедки, а потом сняла шляпку, налила себе полную стопку и выпила, не закусывая.

— Хороший был дядька, — икнула она. — Не то что нынешние, слова не скажут. А Михалыч... Он подойдет, за плечо обнимет: «Как жизнь, племяшка?» И смотрит так, в самую душу. Эх...

К вечеру, когда столы уже опустели, а на клеенке темнели круги от горячих тарелок, самые стойкие вышли на крыльцо покурить. Село лежало внизу, в сизой вечерней дымке. Пахло пылью, крапивой и сладковатым дымом от бань.

— Хорошо проводили, — сказал Витька-слесарь, глубоко затягиваясь «Примой». — По-человечески. И выпили как следует. Михалыч бы одобрил. Он пустых слез не любил. Он любил, чтобы душа нараспашку.

И все согласились. Потому что так оно и было. Проводили. По-людски. С водкой, с разговорами, с тем особым, горьким и светлым весельем, которое бывает только на русских поминках, когда провожают не просто человека, а целую эпоху, которая ушла вместе с ним и больше никогда не вернется.