Глава 7. Овощи

Прошло три года.

Я научился не называть их овощами. Не потому, что это жестоко, — потому что овощи можно съесть. Эти — нет.

Большинство осталось в ангарах, там, где их застало отключение. Они не умирают с голоду, как я думал. Они едят, если им положить еду в руку. Пьют, если поднести стакан к губам. Их тела продолжают работать — медленно, на минимуме. Сердце бьётся, лёгкие дышат, желудок переваривает. Но разума нет. Ушёл, как сигнал.

Я кормлю двадцать человек в секторе 4G. Каждое утро — каша, разведённая водой, из мешка, который я таскаю с продовольственного склада на другой стороне города. Склад ещё не разграблен: Альфы не умеют грабить. У них нет желаний. Только рефлексы.

Лина сидит у стены, обхватив колени. Она не двигается часами. Иногда её пальцы начинают шевелиться — вверх, вверх, вверх, — и я знаю, что ей снится лента. Если я подношу ложку к её губам, она открывает рот. Если я беру её за руку, она встаёт. Если я отпускаю, она садится обратно. Она как кукла, у которой стёрли программу, но оставили мотор.

Тим ходит. Не ко мне, не к двери — просто ходит по кругу. Его круг — семь шагов в диаметре, я замерял. Он наступает на одни и те же плиты, и на бетоне уже протёрлась дорожка. Его кулаки зажили, но остались шрамы — белые, неровные. Иногда он останавливается, поднимает руку и водит пальцем по воздуху: вверх, вверх, вверх. Потом идёт дальше.

Иногда я включаю старый генератор — тот, что нашёл в подвале, дизельный, с ручным стартером. Он работает плохо, но даёт ток. Я подключаю к нему лампу, и ангар наполняется жёлтым светом. Альфы не реагируют. Они не поднимают головы. Свет для них ничего не значит.

Однажды я принёс телевизор. Старый, с плоским экраном, из квартиры на верхнем этаже. Подключил к генератору, но сигнала не было — только серый шум. Я поставил его перед ними. Никто не посмотрел. Экран больше не светится синим. Он просто серый.

Только Лина один раз подняла голову. Посмотрела на шум, на серые полосы. И заплакала. Беззвучно, просто слёзы потекли по щекам. Она плакала минут десять, потом снова опустила голову.

Больше она не плакала.

Я прихожу к ним каждый день. Кормлю, мою, переодеваю, когда становится совсем грязно. Я говорю с ними. Рассказываю новости: какая погода, что я видел на реке, как починил насос. Они не отвечают. Но иногда — очень редко — Лина поворачивает голову. Не ко мне. Просто поворачивает. И смотрит в стену.

Ханна говорит, что это рефлекс. Что там ничего нет. Что их мозг — это пустая комната, где давно выключили свет.

Может быть. Но я всё равно говорю.

Потому что если я перестану говорить, то останусь один. А одиночество — это тоже раздражитель. И я не знаю, выдержу ли его.