Астральное путешествие или сон на яву

Дело было в Макеевка, в разгар девяностых - времени, когда старая страна трещала по швам, а новая ещё не родилась. Вокруг все говорили о свободе, будто это слово было ключом от рая, и ждали манны небесной с таким упорством, словно её доставку обещали в вечерних новостях. Но рассказ мой будет не о наивных мечтах целого народа, а о чём-то куда более глубоком, мистическом.

Стоял знойный июль. Мне только-только стукнуло восемнадцать, и после сессии в училище наступила долгожданная свобода. Весь июнь я вкалывал на стройке, и заработанные деньги жгли карман, требуя приключений. Решение пришло само собой: махну в гости к отцу.

Он ушел от нас с матерью, когда мне было пятнадцать. Душа «поэта», не выдержала золотой клетки размеренной семейной жизни и запросилась на волю. Его родня была разбросана по Украине и Беларуси, и он начал свои скитания. Он искал себя то в солёном воздухе Мариуполя, то в угольной пыли Макеевки, но море снова позвало его обратно. Так он и кочевал до самого 2005-го, пока не пришло время вернуться в Старый Оскол. Насовсем...

Но давайте вернемся в то далекое лето. Июль девяностого, плавящий асфальт в Макеевке. Отец тогда сошёлся с Галиной, а у нее был сын Ромка, мой одногодка. Два мальчишки под одной крышей - это гремучая смесь, вечный двигатель по поиску приключений на свою голову. Нам никогда не было скучно. И вот однажды родилась идея: поехать на дачу, да не просто так, а с ночевкой! Главной целью, конечно, была рыбалка. Мы представляли, как поднимемся на рассвете, когда над каналом еще стелется туман, и будем таскать сонных, усатых бычков одного за другим.

Дача для меня - это не просто участок земли. Это целый мир, сотворенный руками моего отца, мир, который он строил по своему образу и подобию. Отец был человеком невысоким, ладным, совсем не то что я - верста под метр восемьдесят, косая сажень в плечах, вся стать от деда по материнской линии. И эта его миниатюрность отражалась во всем, к чему прикасались его руки.

Всё, что он создавал, было будто игрушечным, но сделанным с невероятной основательностью. Банька в Мариуполе, где едва могли поместиться двое. Двухэтажный домик в Макеевке - крошечный, два на три метра, с узкой лесенкой, ведущей прямо на балкон. А на втором этаже - комнатка-шкатулка, где две кровати стояли впритык, оставляя лишь узкий проход.

Его погреб был настоящим чудом инженерной мысли: откинешь крышку, и вот он, весь как на ладони — метр на метр, глубиной чуть больше метра. Наклонишься, и с полок можно достать всё, до чего дотянешься. А теплица! Урожаи в ней ломились, но, чтобы войти внутрь, человеку моего роста приходилось складываться втрое.

Помню санки, которые он сварил для меня из толстого металла. Крепкие, тяжелые, но такие маленькие, что мой первый же спуск с горы в Атаманском лесу закончился бесславно. Санки почти сразу утонули в рыхлом снегу, а я продолжил путь вниз по склону на животе. Даже печка для дачи была под стать всему остальному - топить её можно было разве что щепками, похожими на карандаши.

Но во всей этой миниатюрности была великая сила. Каждая доска, каждый сварной шов были сделаны на совесть, с тем самым советским знаком качества, который не сотрётся со временем. Отец научил меня главному: если что-то делаешь, делай один раз и на века. И этот урок я усвоил навсегда.

Это сейчас мы измеряем жизнь размером дворцов и машин, пытаясь казаться больше, чем мы есть. Это мир, где размер стал синонимом успеха. А я вспоминаю отца и его поколение. Ему было всего лет пять, когда в их деревню в Курской области вошли немцы. И тогда главным законом выживания была незаметность. Чем ниже к земле прижималась их землянка, чем меньше она бросалась в глаза, тем больше было надежды. Надежды на то, что враг пройдет мимо, что уцелеют спрятанные в подполе крохи еды, что наступит новое утро. Их дворцами были тесные, но теплые укрытия, а главной роскошью - тишина за дверью.

Это случилось в ту зиму, когда земля еще не остыла от огня Курской дуги. Зима 1943-го выдалась злой, мстительной, словно сама природа хотела выстудить из мира память о войне. Отец мой был тогда совсем мальчишкой, и в его памяти тот вечер отпечатался навсегда - как история о маленьком, но настоящем подвиге.
Начиналась вьюга. Не просто метель, а настоящий буран, когда небо сливается с землей в ревущем белом мареве. В этот самый час дверь их дома распахнулась от грубого пинка, и в избу, неся с собой морозный вихрь, ввалились двое немцев-разведчиков. Их чужая, гортанная речь прозвучала как приговор: «Raus!» - и вся семья оказалась на улице, под завывание ветра. Ночевать пришлось в сарае. Они зарылись в колючее сено, прижались друг к другу, пытаясь согреться своим дыханием, и слушали, как метель поёт свою ледяную колыбельную.

Но отцу не спалось. В груди горел огонь - жгучая, детская обида за унижение, за холод, за слезы матери. И когда полночь накрыла деревню своим самым темным крылом, он решился. Крадучись, как мышонок, он выскользнул из сарая. Ветер бил в лицо, снег слепил глаза, но он упрямо шел к своей цели - к теплой, занятой врагом избе. У стены стояли две пары лыж.

Не раздумывая, он схватил обе пары. Тяжелые, неуклюжие, они цеплялись за снег. Он дотащил их до края глубокого оврага и одну за другой спустил вниз, в снежную бездну. А метель, словно его сообщница, тут же замела и его маленькие следы, и следы от лыж, скрыв эту дерзкую месть под своим белым покрывалом. В ту ночь маленький мальчик отомстил за свою семью, и эта месть была чистой и яростной, как сама русская зима.

На смену яростной ночной метели пришло хмурое, свинцовое утро. Ветер утих, и в застывшем воздухе повисла звенящая, тревожная тишина. Тишину эту разорвали грубые крики и стук прикладов в двери. Немцы, взбешенные пропажей лыж, выгнали всех жителей деревни на площадь к старому колодцу.

Мужчин и подростков, всех, кому исполнилось пятнадцать, отделили от толпы. Свистели розги, глухо ударяясь о спины, но на вопрос «Где лыжи?» ответом было лишь упрямое молчание. Ярость оккупантов кипела, но, к счастью, в тот день обошлось без расстрелов. Разведывательная операция врага была сорвана на целых два дня - крошечный, почти незаметный вклад в большую, общую Победу.

Никто из немцев, глядя на испуганную толпу, и представить не мог, что виновник их гнева - пятилетний мальчишка, который сейчас прячется за материнской юбкой. Это он, едва видный из-за сугробов, ночью, пока бушевала вьюга, утащил и спрятал вражеское снаряжение. Один, в снегу, что был ему по грудь, он совершил свой маленький подвиг.

А весной, когда сошёл снег и зажурчали ручьи, отец нашел в глубоком овраге пару уцелевших лыж. Это были настоящие сокровища: широкие, добротные, с немецким клеймом качества. Еще много лет они верой и правдой служили ему и Родине, бесшумно скользя по заснеженным тропам и напоминая о том, что даже самый маленький человек способен на великий поступок.

Но вернёмся на дачу. Ночь на Ивана Купалу застала нас с Ромкой на берегу канала. Вода здесь вырывалась из железной трубы, чтобы через полсотни метров снова исчезнуть в её тёмном зеве. Местные шептались, что в этих глубинах таятся гигантские сомы.

Пока солнце не скрылось, мы успели закинуть удочки, а с приходом сумерек на берегу заплясал огонь костра. Мы, как положено в эту волшебную ночь, с хохотом прыгали через пламя, а потом, уже в густых потемках, двинулись обратно к даче. Всю дорогу я травил байки про таинственный цветок папоротника, который, по преданию, указывает путь к кладам.

Когда из темноты выплыли очертания нашего домика, мы замерли. В дальнем углу участка, у самой компостной кучи, что-то мерцало. Бледный, фосфорический свет не стоял на месте - он медленно раскачивался, словно маятник. От моих рассказов не осталось и следа, их сменил первобытный, липкий страх. Никакие споры и уговоры не могли заставить нас подойти ближе. Мы пулей взлетели на второй этаж, заперли за собой все замки и, не раздеваясь, рухнули на кровати.

Утро развеяло ночные чары, но не страх. В том самом углу, где плясал таинственный огонёк, мы увидели густой куст папоротника. И холодные мурашки снова пробежали по спине.

День катился к закату, а мы, восемнадцатилетние и полные энергии, только вернулись с дачи. Пыль дорог ещё не осела на кедах, а в голове уже зрел план: ворваться в ночную жизнь, на дискотеку в местный клуб. В те годы я чувствовал себя на танцполе не меньше чем королём. Наша семья жила скромно, и главным источником вдохновения для меня были видеосалоны. Я наловчился приходить к середине сеанса, когда контролёр уже терял бдительность, и жадно впитывал всё, что происходило на экране. В одном из боевиков я подсмотрел гениальную, как мне казалось, идею: смешать танец со спортом. Мои движения были диким коктейлем из баскетбольных финтов, выпадов фехтовальщика и резких ударов из карате. Равных мне не было.

В тот вечер всё шло как по маслу. Мы быстро сошлись с весёлой компанией, смех лился рекой, и казалось, что ночь будет принадлежать только нам. Но идиллию нарушила группа местных парней. Им явно пришёлся не по душе наш задор, а особенно - мои танцевальные пируэты. Слово за слово, и вот мы уже выходим на улицу, где воздух пахнет прохладой и назревающим конфликтом.

Напряжение висело в воздухе, пока кто-то из них не спросил, откуда я. Услышав, что русский, самый дерзкий из оппонентов хмыкнул и предложил решить дело по-нашему: кто кого перепьёт. Спор был принят. Кто-то мигом сгонял за бутылью мутного самогона. Ни закуски, ни стаканов - всё по-спартански. Мы пили прямо из горла, по-братски занюхивая рукавом или волосами друг друга. И в этом диком, первобытном ритуале родилось странное единение. Так, вместо драки, мы обрели новых друзей, а ночь, начавшаяся с вызова, закончилась хмельным братанием под звёздами.

В тот вечер наша компания была небольшой, но колоритной: мы с Ромой, да еще супружеская пара, Андрей с Галиной. Вечер тек лениво, под музыку танцпола и неспешные разговоры, и вот, поддавшись хмельному туману, я неосторожно обронил словечко о своих, скажем так, необычных способностях. Мол, медиум я.

Сам не знаю, зачем ляпнул. В памяти тут же всплыла почти анекдотичная история из юности. Приезжали к нам в городок какие-то гастролеры-экстрасенсы, последователи Кашпировского. Согнали всех желающих в пыльный актовый зал, пообещав выявить скрытые таланты. Начался сеанс: ведущий со сцены делал таинственные пассы, вещая, что у истинных медиумов руки сами собой поднимутся кверху. А мне, мальчишке, так отчаянно захотелось чуда и славы, что я, кажется, силой мысли заставил свои руки взмыть вверх.

Дальше все было как в тумане: сцена, гипнотические усыпления, падения на пол под аплодисменты зала - полный набор ярмарочного фокусника. Не знаю, как остальные «избранные», но я, кажется, и впрямь поверил в происходящее и отключился по-настоящему.

И вот, стоило мне закончить свой пьяный рассказ, как Галина, жена Андрея, до этого молчаливо улыбавшаяся, вдруг подалась вперед. Взгляд ее стал острым, пронзительным.

- А я ведьма, - тихо, но веско произнесла она. - В третьем поколении.
В повисшей тишине ее слова прозвучали не как шутка, а как констатация факта. Она оглядела меня так, словно только что увидела по-настоящему.

- Мне позарез нужен проводник, - продолжила она, и в голосе ее зазвенел металл. - Нужно узнать точное место, дату и время... слета. - Она сделала паузу, подбирая слова. - Астральных сущностей.

Воздух в комнате будто сгустился. Моя хмельная бравада обернулась чем-то серьезным и непонятным. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, отрезвляя лучше всякой ледяной воды. Мы договорились встретиться завтра. Просто чтобы проверить мои способности.

На следующий вечер мы собрались у Романа. Его комната утопала в густом, бархатном полумраке, который неохотно расступался перед робким пламенем свечей. По стене змеилась новогодняя гирлянда, роняя на наши лица разноцветные блики. В центре этого импровизированного круга, словно на сцене, стоял одинокий стул. Я сел на него, чувствуя себя одновременно и главным героем, и жертвой, ощущая на себе взгляды всех присутствующих. Атмосфера была наэлектризована ожиданием. Галина, стоявшая чуть поодаль, сделала едва заметное движение кистью - лёгкий, почти танцевальный взмах. И в то же мгновение две лампочки на стене, до этого горевшие ровным светом, вспыхнули и погасли. Словно кто-то невидимый задул два крошечных огонька, и в комнате стало чуточку темнее и холоднее.

Мой первый экскурс в транс длился всего пять минут, но они вместили в себя целую вечность. Пространство вокруг схлопнулось до ослепительно белой комнаты, где даже тишина казалась белой. Белые стены, белый пол, белая кровать с хрустящими, будто из инея, простынями. На этой кровати, в этом средоточии стерильного света, сидела Она. Её движение было медленным, текучим, словно она была частью этого мира, а не его гостем. Она обернулась - неспешно, плавно, как поворачивается во сне цветок к луне, и её взгляд не столько увидел, сколько почувствовал меня. Рука, изящная и бледная, поманила к себе.

И в этот миг по душе разлилась первозданная теплота. Не просто тепло - это была первородная, забытая нежность, какую душа помнит с самого первого вдоха. Тепло материнских рук, безопасность утробы. Я понял с ужасающей ясностью: эта комната - западня. Сладчайшая из всех возможных. Задержаться здесь хоть на миг дольше - значит застрять навечно, вернуться в то блаженное небытие, из которого однажды уже вышел. Но искушение было почти невыносимым: свернуться у её ног маленьким клубком, прижаться к источнику этого вселенского покоя и, как в далеком детстве, мирно посасывать большой палец, забыв обо всём.

Голос Галины стал далеким, словно река, он уносил меня всё дальше, пока не превратился в едва слышный ручеек на границе сознания. Я прикрыл веки, но темнота не наступила. Напротив, мир проявился с ошеломляющей ясностью, только смотрел я на него откуда-то из-под самого потолка, будто бесплотный дух.

Внизу, в кресле, застыло мое собственное тело - покинутая оболочка. Галина, Андрей и Рома стояли рядом, словно участники немого ритуала.

Я сделал невесомый круг по комнате, и мимолетное отражение в зеркале показало не меня, а лишь дрожащий сгусток света. Невероятная легкость наполнила мое новое естество, и неодолимая сила потянула вверх. Комната растворилась. За долю секунды я миновал атмосферу и оказался в космосе, любуясь сине-белым мраморным шаром Земли. Еще одно усилие воли - и Солнце сжалось до ослепительной искры, а затем и вовсе растворилось в бархатной черноте. Вокруг застыли мириады звезд - холодные алмазные осколки, вмороженные в вечность пустоты. Они не мерцали, а просто были, наполняя безмолвие своим ледяным светом.

И сквозь эту космическую тишину, как забытый сон, просочился шепот Галины: «Найди перекресток…»

Я огляделся в этой безграничной пустоте, где не было ни верха, ни низа. Мой взгляд выхватил одну звезду, горевшую ярче остальных, и я, повинуясь интуиции, устремился к ней. Пространство исказилось, и передо мной предстало зрелище, от которого замерло бы любое сердце. Бесконечная паутина золотых нитей, сияющих и живых, расходилась во все стороны. Это был великий Перекресток Миров, карта под пространственных путей, позволяющих пересекать миллионы световых лет в одно мгновение. Оставалось лишь одно - выбрать верную нить в этом сияющем лабиринте вечности.

Первый же под пространственный рывок выбросил меня на орбиту унылого коричневого шара. Планета была не просто мертва - она источала саму смерть. Она висела в пустоте, словно древний череп, лишенный даже воспоминаний о жизни. Облетая ее по низкой орбите, я ощутил, как незримая жажда этого мира вытягивая из меня тепло. Это было место, где умирает сама надежда. Ледяное дыхание этого мира проникало в душу, и я понял, что, если задержусь здесь еще хоть на мгновение, оно выпьет меня до дна.

Вдали, на самом краю обрыва, где земля обрывалась в бездонную темноту, неподвижно стоял женский силуэт. Ее фигуру скрывал длинный, тяжелый плащ, складки которого лениво колыхались под дыханием холодного ветра. Глубокий капюшон почти полностью прятал лицо, оставляя лишь ощущение чего-то древнего, безмолвного и неизбежного. В правой руке она держала посох - высокий, черный, словно выточенный из обугленного дерева или застывшей ночи. Его набалдашник был выполнен в форме кобры: изогнутая шея, раскрытый капюшон, застывшая угроза. В глазницах змеи тлели рубины, и их багровый свет казался живым - будто в них мерцали отблески чьих-то угасших жизней.

Когда я приблизился к ней, то моя энергетическая сущность вновь приобрела человеческий облик. Я, затаив дыхание, заглянул ей через плечо, сбоку, мир вокруг словно стал тише. Даже ветер, еще мгновение, назад гулявший над пропастью, стих, уступая место вязкой, давящей тишине. Женщина медленно повернула голову, и это движение было лишено всякой поспешности - как будто время рядом с ней текло иначе, тяжелее, древнее. Из-под тени капюшона на меня взглянуло лицо, на котором уже не осталось ничего человеческого: лишь белесый оскал костей и пустые глазницы, чернее самой ночи. Но в этой пустоте таилось нечто большее, чем мрак, - холодное знание конца, спокойная уверенность в неизбежности, перед которой бессильны и страх, и мольбы.

Это была Смерть.

Она не казалась чудовищем. В ней не было ярости, не было жестокости или злобы. Лишь бесконечное, всепоглощающее спокойствие, как у океана, который равнодушно принимает в свои глубины и корабли, и звезды, и утопающих. Ее взгляд, лишенный глаз, видел не меня, а сквозь меня - он видел нить моей жизни, ее начало, ее изгибы и тот самый узелок, что знаменовал конец.

Левая рука, до этого скрытая в складках плаща, медленно поднялась. Костяные пальцы, изящные и тонкие, как ветви замерзшего дерева, коснулись воздуха рядом с моим лицом. Я не почувствовал прикосновения, но ощутил, как из меня уходит тепло, словно она забирала его себе, вплетая в свою вечную зиму. Аромат, исходивший от нее, был странным и неуловимым: запах остывшей земли после дождя, увядших осенних листьев и пыли, лежащей на забытых книгах. Запах завершения.

Она ничего не сказала. Слова были излишни в ее царстве. Ее молчание было красноречивее любого приговора, оно говорило о том, что все уже решено, что мой путь подошел к этой последней черте, к этому обрыву. И в ее присутствии страх отступил, сменившись странным, почти смиренным любопытством. Ведь я стоял перед величайшей тайной, той, что уравнивает королей и нищих, героев и предателей. И эта тайна смотрела на меня пустотой своих глазниц, обещая не боль и не страдание, а лишь тишину. Бесконечную, как пропасть у наших ног.

Забудьте всё, что вы знали о ней. Смерть не носит с собой косу - это удел жнецов на полях. Её истинный инструмент - древний посох, обвитый змеёй, чьи глаза горят, словно два кровавых рубина. Я видел, как эти камни зажглись, и сама ткань реальности вокруг поблёкла, словно из неё высасывали цвет, тепло, саму жизнь. В тот же миг в моё сознание ледяным клинком вонзились координаты - место, где укрылся Люцифер. Подарок или проклятие? Размышлять было некогда. Рубиновые глаза кобры медленно обратились ко мне, и я, не чувствуя под собой ног, бежал, разрывая пространство, лишь бы покинуть этот умирающий мир.

Пространство свернулось и тут же развернулось вновь, выплюнув меня в очередной осколок мироздания. Эта планета была ошибкой, капризом безумного творца. Бескрайняя, выжженная равнина, над которой вечно выл однонаправленный ветер, и одинокая скала на горизонте - вот и весь ее скудный пейзаж.

Приняв привычный человеческий облик, я ощутил, как песчинки, гонимые неумолимым потоком воздуха, тут же начали сечь кожу. Ветер, словно верный пес, толкал меня в спину, подгоняя к далекой цели. Скала, казавшаяся сперва не более чем крохотным бугорком, иглой на линии горизонта, отказывалась приближаться. День сменялся беззвёздной ночью, а ночь — тусклым рассветом, но расстояние оставалось неизменным. Я шёл, подгоняемый вечным сквозняком, а цель дразнила меня, оставаясь недостижимой.

И тогда меня осенило. В этом мире прямые пути были ложью. Я развернулся и пошел против ветра, навстречу его яростному сопротивлению. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Воздух превратился в плотную, упругую стену, которая пыталась отбросить меня назад, сорвать с меня плоть. Но я упрямо шёл, и когда, задыхаясь, обернулся, то ахнул. Скала больше не была точкой. Она выросла в исполинскую гору, заслонившую собой полнеба, ее вершина терялась в свинцовых тучах.

Осознав свою ошибку, я снова повернул назад, но теперь путь был иным. Ветер, словно разгадав мою хитрость, взбесился. Он превратился в ураган, в ревущий поток первозданной силы. Он поднял меня с земли, как пушинку, и понес, безвольного, прямо к подножию гиганта. В этот миг человеческая оболочка не выдержала и рассыпалась, оставив лишь мое истинное «я» - дрожащий сгусток чистой энергии.
То, что издали казалось просто пустыней, вблизи оказалось кипящим котлом хаоса. Живая, копошащаяся зона отчуждения окружала скалу. Здесь не было законов физики, лишь агония материи. Я рванулся вперед, в самую гущу этого кошмара, и он тут же вцепился в меня. Миллионы невидимых шипов, когтей, склизких щупалец и зазубренных крюков впились в мою сущность. Меня рвали на части, дробили на атомы, но воля собирала меня воедино, лишь для того, чтобы в следующую секунду меня снова разорвали. Это была пытка, растянувшаяся на вечность, симфония боли, где я был и инструментом, и слушателем.

Наконец, истерзанный, но целый, я вырвался. Хаос остался позади. Передо мной, упираясь в самые небеса, стояла скала. И здесь царила абсолютная, оглушающая тишина.

Это был действующий вулкан. Из его недр вырывались беззвучные языки багрового пламени, извергая потоки раскаленной лавы прямо в стратосферу. Клубы черного, как сама пустота, дыма застилали небо, превращая его в непроницаемый купол. Я метался вокруг монолита со скоростью света, ища вход - трещину, пещеру, хоть какой-то намек на лазейку. Сотни, тысячи кругов, каждый быстрее предыдущего, пока пространство вокруг меня не начало плавиться от скорости. И в один из таких отчаянных витков, когда я почти слился со светом, скала сама пропустила меня. Невидимая сила, подобная гравитационному колодцу, всосала меня внутрь, протащив сквозь твердь камня, будто я был лишь призраком.

Переход был мгновенным. Из оглушающей тишины я рухнул в оглушающий гул. Я оказался в исполинском зале, настолько огромном, что само понятие свода здесь отсутствовало. Вместо потолка в недостижимой вышине клубился тот же черный дым, что и снаружи, пронизанный алыми всполохами. Стены были живыми - по ним, словно вены по телу титана, струились реки расплавленной лавы, заливая пространство багровым, трепещущим светом. Жар был не физическим, он давил на саму мою суть, пытаясь расплавить волю.

От места моего падения вверх уходила лестница, высеченная из цельного обсидиана. Каждая ее ступень была размером с мавзолей, и вела она к величественному трону, вырезанному из сердца погасшей звезды. И на нем восседал Он.

Люцифер.

Тяжёлые створки врат за его спиной были приоткрыты ровно настолько, чтобы выпустить на волю слепящий поток света. Это было сияние, сотканное из самой сути Рая - тёплое, живое, полное гармонии. Но для Люцифера оно стало ядом. Каждый его луч был осколком воспоминаний, безмолвным криком о потерянном доме, о небесах, куда ему уже никогда не вернуться. Свет не освещал - он выжигал изнутри пустоту, оставленную безвозвратной потерей.

Его фигура, в свете из врат, была воплощением статической мощи. Он не сидел - он был частью трона, частью этого зала, частью самой скалы. Огромные, закованные в темный металл руки покоились на эфесе меча, чье лезвие было вонзено в расколотую плиту у его ног. Из трещин в плите сочилась та же лава, что и по стенам, пульсируя в такт незримому сердцу этого места. Тяжелый подбородок Владыки лежал на скрещенных кистях, а глаза под тяжелыми веками были полуприкрыты, словно он дремал в ожидании чего-то, что никогда не наступит.

Сила его присутствия была абсолютной. Меня не просто расплющило у подножия лестницы — меня размазало по обсидиановым плитам, лишив формы, воли и даже мысли. Я стал тончайшей пленкой энергии, дрожащей на полу, и в этом состоянии я ждал. Время здесь не текло, оно застыло, как смола. Прошла ли секунда или эра, прежде чем мне было позволено вновь собрать себя в некое подобие формы, я не знаю. Но когда я смог сфокусироваться, я понял, что мне дозволено говорить.

И я задал вопрос, ради которого проделал этот немыслимый путь.

Люцифер не пошевелился. Лишь медленно, с усилием, будто они весили целую вселенную, его веки приподнялись. И я утонул. В его взгляде не было ни гнева, ни злобы, ни коварства. Лишь бездонная, выжигающая вселенская тоска. Скука существа, познавшего всё, видевшего всё, и уставшего от бесконечного повторения одного и того же цикла. В этом взгляде отражались умирающие звезды и рождающиеся галактики, и все они были одинаково пресны.

Когда он заговорил, его голос не прозвучал в зале. Он возник прямо в моем сознании, холодный, как вакуум между мирами, и тяжелый, как гранитная плита.
«Ты ищешь знание. Знание всегда имеет цену. Ты готов заплатить?»
Слова были просты, но за ними стояла тяжесть всех сделок, заключенных с начала времен. Я ощутил на себе фантомный вес мириадов душ, что стояли здесь до меня, и понял, что цена будет невообразимой. Но отступать было поздно.

«Готов», - прошелестел я, с трудом формируя мысль.

«Цена - это ты сам, - безразлично продолжил голос. - Твоя воля, твоя суть, твоё служение. Навечно».

И он явил мне условия. Обряд посвящения, троекратный, как насмешка над иной, светлой троицей. Трижды я должен был извергнуть из себя слова молитвы, что была символом надежды, но исказить их, вывернуть наизнанку, произнеся задом наперёд. Каждое перевернутое слово должно было стать гвоздём, прибивающим меня к его трону. Трижды я должен был приложиться губами, которых у меня не было, к символу веры, но перевернутому, оскверненному, превращенному в знак отрицания. Трижды я должен был отречься не просто от света, но от самой возможности выбора.

В тот момент последствия не имели значения. Цель, ради которой я прошёл сквозь миры и хаос, заслоняла всё. Она была единственным, что имело смысл.

«Я согласен», - прозвучал мой ответ, твердый и окончательный.

В тот же миг зал изменился. Лава на стенах забурлила яростнее, а из трещины под мечом Люцифера вырвался столб черного пламени, не обжигающего, но леденящего до самого ядра моей сущности. В этом пламени закружились образы, символы, слова древнего, как сама тьма, языка. Они впивались в меня, переписывая мой код, мою природу. Я чувствовал, как незримые цепи оплетают меня, как на моей душе выжигается клеймо вечной принадлежности. Я произносил искаженные молитвы, и мир содрогался. Я целовал холодный призрак перевернутого креста, и чувствовал, как рвётся последняя нить, связывающая меня с прошлым.

Когда ритуал завершился, я был уже не тем, кем пришёл сюда. Я был его частью.
Люцифер, не меняя позы, наконец, даровал мне то, за чем я пришёл. Знание хлынуло в меня не словами, а чистым, концентрированным потоком информации. Оно было ослепительным, всеобъемлющим и ужасающим в своей простоте. Я увидел всё, что хотел, и даже больше — всю подноготную мироздания, всю тщетность борьбы, всю предопределенность финала.

Исполнив свою часть сделки, Владыка Преисподней впервые за нашу встречу шевельнулся. Его губы, тонкие и бледные, как шрамы, медленно приоткрылись. Из них не вырвалось ни слова, лишь долгий, вибрирующий, всепоглощающий звук.

«Шаааааа...»

На мгновение всплыли воспоминания, я лежал в бреду, из-за высокой температуры, сознание вспыхнуло и тут же погасло, увязнув в липком мареве горячки. Я метался на скомканных простынях, один в пустой квартире, где тишина давила на уши. Проваливаясь в короткое, тревожное забытьё, я вдруг очнулся от ледяной волны первобытного ужаса. Кто-то был здесь. Чужое, незримое присутствие медленно, но неотвратимо двигалось по коридору к моей комнате.

Страх, холодный и вязкий, оплёл тело, парализуя каждую мышцу. Я лежал, беспомощно глядя в потолок, рот беззвучно открывался в немом крике, застрявшем где-то в глубине пересохшего горла. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица.

Дверь со скрипом приоткрылась, впуская в полумрак нечто невообразимое. В комнату ворвался сгусток света, переливающийся всеми цветами радуги, живой и трепещущий. Он бесшумно подлетел к самому моему лицу, и на одно невыносимо долгое мгновение в его сиянии проступил неясный лик. Древний, как само время. И тогда я услышал не ушами, а всем своим существом — протяжный, шелестящий шёпот: «Ша-а-а-а...».

Сгусток пронёсся мимо, коснувшись воздуха у моего уха, и вылетел в открытую форточку, растворившись в ночи. Оцепенение тут же спало, оставив после себя лишь дрожь и слабость в обмякшем теле. «Привидится же такое…» - мелькнула сонная мысль, и я провалился в глубокий сон без сновидений.

Тогда я не понял, что это было. Лишь много позже, когда жизнь сделала крутой и болезненный поворот, я осознал: это было предупреждение моего ангела-хранителя. Предупреждение, которому я не внял и о котором горько пожалел.

«Шаааааа...»

Этот звук был ключом и замком. Он был приказом на изгнание. Мир вокруг меня исказился, зал с троном сжался в точку, и меня с силой, подобной взрыву сверхновой, вышвырнуло обратно. Я пролетел сквозь толщу скалы, как пушечное ядро, и снова оказался в когтях бушующего хаоса.

Но теперь он не мог меня удержать. Я был отмечен печатью его хозяина. Щупальца и крюки соскальзывали с моей новой, измененной сущности. Я пронесся сквозь кипящую зону отчуждения, уже не жертва, а вестник, и вырвался в ревущий ветер пустынной равнины. Собрав последние силы, я сжал свою истерзанную, но навеки измененную энергетическую форму в комок и совершил прыжок, оставляя позади проклятую планету, оглушающую тишину и взгляд, полный вечной, вселенской скуки. Я уносил с собой знание. И цену, которую мне предстояло платить вечность.

Я оказался в мире, где само понятие «изобилие» казалось бледной тенью реальности. Это был Эдем, нетронутый временем, где воздух звенел от пения диковинных птиц, а под ногами стелился ковёр из цветов, светящихся изнутри. В центре этого великолепия стояла его резиденция - исполинское строение, чьи шесть лучей, подобно лепесткам каменного цветка, образовывали звезду Давида.

Величественные колонны, казалось, подпирали само небо, увенчанное прозрачным куполом, сквозь который лился неземной свет. Но не это поражало воображение. В самом сердце зала, в чаше из обсидиана, пульсировало, дышало и переливалось красками наше мироздание - крошечная, хрупкая вселенная, подвешенная в вечности.

И там, у самого края этой колыбели миров, сидел Николай, в мирской жизни Мирликийский. Он не смотрел на меня. Его взор был обращён к туманностям и звёздным скоплениям, а руки его, словно руки маэстро, творили музыку бытия. Лёгкий взмах - и на Земле сменялись эпохи. Плавный пасс - и в далёкой галактике рождалась новая звезда.

Я облёк себя в плоть, приняв облик смертного, и отступил в тень, согнувшись под невыносимой тяжестью вины. Каждый удар моего новообретённого сердца отдавался эхом стыда за то, что я совершил. Я стоял, понурив голову, и ждал, пока великий дирижёр закончит свою партию.

Прошло, казалось, целая вечность, прежде чем он обернулся. Глаза его, прищурившись, сверкнули из-под густых бровей, а в густой бороде спряталась добрая ухмылка.

- Вижу, страх тебя гложет, - его голос был тих, но проникал в самую душу. - Не бойся. Подойди.

Я сделал шаг и пал на колени, не в силах вымолвить и слова, лишь заламывая руки в немом покаянии.

- Отче, на мне грех великий!..

- Молчи, - мягко, но властно прервал он. - Всё знаю. Хм-м… Восемнадцать лет, а душа некрещёная. Но вижу - созрел. Теперь слушай и в сердце своё каждое слово положи.

Он подался вперёд, и его шёпот стал похож на шелест древних страниц.

- Вернувшись домой, первым делом, в девятнадцатый день января девяносто первого года, прими крещение. Имя у тебя доброе, православное - Андрей. Им и нарекут. А после начнется твой путь. За земную жизнь ты должен совершить три великих паломничества.

Запомни:
Первое - к Храму Гроба Господня в Иерусалиме. Но прежде чем ступить на его святую землю, ты пройдёшь очищение: омоешь тело в солёных водах Мёртвого моря, а душу - в священных струях Иордана. И лишь потом, преклонив колени у Стены Плача, обретёшь право войти.

Второе - в северную столицу, в Санкт-Петербург, к храму Спаса на Крови, что стоит как памятник пролитой царской крови.

Третье же паломничество ждёт тебя в будущем. В девяносто втором году в Екатеринбурге заложат первый камень Храма на Крови, во имя Всех святых, в земле Российской просиявших. Когда его возведут, отправишься и туда, чтобы замкнуть круг.

Он отстранился, и взгляд его устремился куда-то вдаль, за пределы видимого мира.

- А что до слёта… как вы его зовёте… астральных сущностей… Он назначен. Киев. Андреевский спуск, дом тринадцать «А» - тот самый, что «Домом Турбиных» кличут. Пятнадцатого мая девяносто первого года. Аккурат в день, когда откроют музей Булгакова, в его столетний юбилей. Но не надейся попасть туда. Придут лишь избранные, по особому зову. Кто они - не твоего ума дело. Рано тебе ещё знать такие тайны.

Последний рывок истощил меня до предела. Я покидал тот мир по крупицам, оставляя там часть себя, и последние силы потратил на то, чтобы пробить завесу между реальностями, словно вырываясь из вязкого, безвременного сна. Впереди, сквозь космическую тьму, уже сиял спасительный маяк - наш земной Рай, наша колыбель. Но сил на мягкую посадку не осталось. Я не спускался, а камнем летел вниз, в безвольном падении, тщетно пытаясь отыскать взглядом ту точку на планете, откуда началось моё путешествие.

Сознание вернулось резким толчком, будто ныряльщика выбросило на берег. Я открыл глаза и увидел перед собой испуганные лица друзей. Ромка, не в силах вымолвить ни слова, показывал пальцем на мою голову. Внутри всё похолодело: «Рога? Неужели я принёс с собой оттуда чужую метку?» Я судорожно ощупал волосы, но, слава Богу, всё было на месте. Лишь когда мне поднесли зеркало, я увидел её - тонкую, словно лунный луч, прядь абсолютно седых волос - печать пережитого. Так, в 1991 году, на украинской земле родилась легенда о великом слёте астральных путешественников. Спустя десятилетие, в начале нового тысячелетия, она разлетелась по устам, обретя свою настоящую славу.

В 2015 году начался мой долгий путь к исцелению души. Он вёл меня по древним камням Святой Земли, где каждый шаг отзывался эхом тысячелетий. Прежде чем ступить под своды Храма Гроба Господня в Иерусалиме, я прошёл через очищение стихиями. Сначала солёные, безжизненные воды Мёртвого моря приняли в себя тяжесть моих грехов, а затем священные струи Иордана омыли душу, даруя надежду на возрождение. У Стены Плача, касаясь ладонью тёплых, намоленных камней, я оставил свои скорби и впервые за долгое время почувствовал, как спадают невидимые оковы.

Три года спустя мой путь продолжился в России. Я стоял под мозаичными сводами Спаса на Крови в Санкт-Петербурге, и его пронзительная красота, рождённая из трагедии, говорила с моей душой о прощении. А в 2023 году дорога привела меня в Екатеринбург, на землю, пропитанную болью последнего Царя. Я побывал в Ганиной Яме, в тишине соснового леса, где пытались скрыть следы страшного злодеяния, и лишь потом вошёл в Храм на Крови, воздвигнутый как символ покаяния и вечной жизни.

Каждое из этих паломничеств было не просто путешествием, а ступенью наверх, из мрака к свету. По молитвам к святителю Николаю Чудотворцу, моему небесному заступнику, Господь даровал мне великую милость - очищение от той скверны, что отравляла мою суть. Клеймо, которым я был отмечен, сгорело в огне покаяния.

Моя истерзанная сущность начала заживать, и вместе с ней стало возвращаться и телесное здоровье. Я навсегда оставил позади опасные игры с запредельным, оборвав все нити, что связывали меня с тёмным прошлым и той женщиной, что вела меня по нему. Теперь мой путь - это путь света, и я больше не оглядываюсь назад.