Глаза убийцы

   Знаете, что испытываешь, глядя в глаза убийцы? Ни гнева, ни боли — опустошение. Твой взгляд пронизывает чужую радужную оболочку, а за ней — ничего, абсолютный вакуум. Правда, это ощущение меняется почти метафизически. До тех пор, пока не понял, что перед тобой упырь, но в человеческом обличии.
Не раз рассказывали очевидцы публичных казней фашистов и их приспешников, что в какой-то мере испытывали жалость к извергам рода человеческого, отрешённо стоящих перед виселицей.
   Работая в газете, я стал участником судебного процесса над изменниками Родины — фашистскими прихвостнями Рындиным и Голубевым.
Передо мной сидели два вроде бы обычных пожилых человека. Рындин имел благородную внешность, ясный пытливый взгляд выдавал в нём интеллектуала. Бывший «офицер» ещё недавно носил советские ордена и медали и с удовольствием выступал перед школьниками на уроках мужества. После войны «ветеран» Великой Отечественной проработал всю жизнь преподавателем в провинциальном профтехучилище. Коллеги-педагоги уважали седого ветерана. А учащиеся души в нём не чаяли. Через день после его ареста они забросали советские и правоохранительные органы письмами сожаления, прекрасными характеристиками, требованьем исправить «чудовищную ошибку» в отношении их замечательного «учителя-патриота». Кто из них тогда мог представить, что за внешностью добропорядочного гражданина и «светлого», отзывчивого человека скрывался маньяк-убийца — участник многочисленных расстрелов советских граждан во время немецкой оккупации в центральной России.
   Когда в военном трибунале впервые зачитывали положительные характеристики на Рындина, народ тяжело вздыхал от негодования, от наглости подлеца, примерившего на себя образ заслуженного ветерана.
Другое дело Голубев: маленький, тщедушный мужичок в куцем помятом пиджачке с блуждающим взглядом. Он свою жизнь провёл в подвалах котельных, работая истопником. Ему, в отличие от Рындина, всегда хотелось спрятаться ото всех подальше, поглубже. И он ждал, каждый день ждал, когда за дверью раздадутся тревожные шаги оперативников КГБ. Сколько верёвочке не виться...
На суде он почти не оправдывался. Тяжелые воспоминания душили его волю, даже язык не поворачивался, и его бормотания с трудом воспринимались стенографистами процесса.
Голубев всегда был подручным. Даже первый в его жизни расстрел «провинившихся» односельчан принёс не «удовлетворение», а на долгое время оставил его в гнетушем состоянии, которое он постоянно глушил самогоном. Нет, он совсем не был сверх-человеком, как его сослуживцы — душегубы на службе нацистской Германии. Впоследствии эта фашистская шестёрка, как собачонка, слонялся за хозяевами, даже не ожидая какой-нибудь значимой подачки или продвижения по службе. Юный полицай, по его словам, совсем неплохо относился к односельчанам, и если «кого-нибудь приходилось расстреливать, то стрелял исключительно в затылок, дабы не доставлять жертве лишних мучений, чтобы наверняка».
Напротив, Рындин признался, что, служа в зондеркоманде испытывал лютую ненависть ко всему советскому и даже удовольствие получал от уничтожения простых, ни в чём неповинных соотечественников.
  Смертный приговор суда изменникам Родины был встречен бурной овацией свидетелей их преступлений и родственниками расстреляных и зверски замученных людей. Приговор Военного трибунала вскоре был приведён в исполнение.
  Меня долго терзал один вопрос: если бы и эта казнь была публичной, то у скольких бы граждан возникло, пусть минутное чувство жалости к этим негодяям? Вероятно, человеческий облик чудовища, молящий взгляд в состоянии обречённости, сбивает с толку. Словом, никуда от неё — жалости не деться, ведь мы остаёмся людьми.