3. Сиротский дом, гимназия, пансион

В 8 лет мать отдала Мишу в  сиротское Преображенское училище. Затем Миша Катков обучался год в 1-й Московской гимназии. Обучение в училище, а затем в гимназии, где царили довольно суровые порядки и нравы, закалили его характер, который приобрёл твёрдость и независимость. Однако одновременно в нем развились такие черты как закрытость, замкнутость, необщительность. А в 1831 году для приготовления к университету Катков поступил на казенный счет в Благородный пансион профессора физики, минералогии и сельского хозяйства М.Г. Павлова.

Этот пансион в 1779 году основал поэт Херасков, тогда куратор Московского университета. Тогда пансион совмещал в себе нечто функции гимназии и лицея, и был предназначен исключительно для дворянских детей. К концу XVIII века, после некоторых перемещений, пансион обосновался между Тверской и Большою Никитской, в приходе церкви Успения на Овражке, в доме Шаблыкина. Во дворе особняк, где жили, учились, воспитывались юные дети дворян российских, а у входа небольшой белый флигель — квартира инспектора.

Заведение было особенное, в своем роде единственное. Управлял им Антон Антонович Прокопович-Антонский, человек культурнейший, настроения возвышенного. Он  руководил этим заведением в течение 35 лет, с  1791 по 1826 гг. Прокопович-Антонский сумел создать оригинальную воспитательную систему, направленную на гармоничное развитие телесных и духовных сторон личности ребёнка, практиковал индивидуальный подход к детям, направленный на раннее выявление их талантов, развитие культа дружбы, честности, взаимопомощи среди воспитанников.

Благородный пансион предоставлял юным дворянам энциклопедическое образование по широкому кругу университетских предметов. К преподаванию в пансионе привлекались лучшие профессора Московского университета. Удивительно разнообразие образовательной программы  пансиона: в шести классах преподавали тридцать шесть предметов. От математики до мифологии, от Закона Божия до наук военных. Но главное — литература, история, знание языков. Были уроки и искусств: музыки, живописи.

Однако поправка была такая, что не все предметы обязательны. Учащиеся по своим склонностям выбирали группу знаний. Над всем же — дух воспитания и просвещения нравственно — религиозного.

В пансионе царил дух организованности и четкого распорядка. Ученики пансиона вставали в 5 часов утра и целые дни усердно трудились. Эта привычка осталась у многих пансионеров на всю жизнь. С 1797 по 1800 гг. в этом пансионе учился будущий поэт-романтик Василий Жуковский. В этой же школе позднее расцвел талант М. Лермонтова и А. Грибоедова.

Режим в пансионе был строгим. От шести до семи в специальной комнате — приготовление уроков, тут у каждого свое место с ящиком для тетрадей; в шкафу стояли общие учебники. В семь часов надзиратели ведут учеников, выстроенных попарно, в столовую. После молитвы и чтения вслух небольшого отрывка из Евангелия подается чай. От восьми до двенадцати — классы. Полупансионеры (те, которые не ночуют в пансионе) приезжают к восьми. В двенадцать — обед. С часу до двух — свободное время: кто бежит во двор играть в чехарду, кегли или свайку, кто в спальне учится играть на флейте, читает, пишет письма. С двух до шести снова лекции. Потом полдник и приготовление уроков, а в восемь — ужин. В девять — после молитвы и чтения Библии — гремит вечерний колокольчик, призывая пансионеров ко сну. В комнатах горит по одной свече, скрытой под колпаком. В коридорах тишина — лишь изредка слышатся осторожные шаги дежурного надзирателя.

Учились по четырехбалльной системе. Ученику разрешалось выбрать себе несколько предметов для изучения из тридцати пунктов программы, охватывающих словесность, историю, военное дело, искусства, разные науки и иностранные и древние языки. Пансионеры отпускались домой по субботам и воскресеньям, а также по праздникам и летом — на июль месяц.

Восстание 14 декабря 1825 г. в Санкт-Петербурге на Сенатской площади стало началом конца пансиона. Современные исследователи декабризма называют 60 участников восстания – студентов и выпускников университета и Благородного пансиона. Среди них: И.А.Анненков, Н.В.Басаргин, М.П.Бестужев-Рюмин, Н.С. и П.С.Бобрищевы-Пушкины, О.П.Богородицкий, Ф.Ф.Вадковский, Н.В.Всеволожский, А.С.Грибоедов, П.Г.Каховский, С.Н.Кашкин, Пётр И.Колошин, Павел И.Колошин, В.К.Кюхельбекер, А.З.Муравьёв, Н.М.Муравьёв, П.А.Муханов, В.А.Перовский, В.Ф.Раевский, С.Е.Раич, С.М.Семёнов, Н.И.Тургенев, М.А.Фонвизин, П.Я.Чаадаев, А.П.Юшневский, А.И.Якубович, И.Д.Якушкин.

Николай I, проинспектировав университет и пансион в 1826 г., принял решение о преобразовании последнего в военное учебное заведение. А в 1830 г. Благородный пансион по распоряжению императора был преобразован в гимназию и лишён особых прав и преимуществ, дарованных ему ранее. В сентябре того же года вышло распоряжение, запрещавшее давать новой гимназии название «дворянской».
С 1826 года М.П. Павлов занимал должность инспектора при уже существовавшем Московском университетском Благородном пансионе. После визита императора Николая I в 1826 году, когда было отмечено, что в пансионе не хватало порядка, и Павлова направили в Санкт-Петербург перенимать опыт столичных заведений — Инженерного и Артиллерийского училищ, Школы гвардейских подпрапорщиков, Санкт-Петербургского университета и Царскосельского лицея. Павлов сумел навести в пансионе должный порядок и дисциплину.

Потом он организовал свой пансион. В 1830 году вышел царский указ о реорганизации: Университетский благородный пансион преобразовали в гимназию. Тогда Павлов оставил должность инспектора и осенью 1831 года открыл в Москве собственный частный пансион. Он разместился на Большой Дмитровке, в усадьбе Н. А. Рудакова.

Программа была широкой: изучались правовые дисциплины, математика, физика, география, естествознание, военное дело, богословие. При этом Павлов особенно уделял внимание русской словесности и древним языкам. В высших классах (начиная с четвёртого) к преподаванию привлекали профессоров Московского университета. Сам М. Г. Павлов вёл физику. Среди других преподавателей были Н. И. Надеждин (теория поэзии), М. П. Погодин (всеобщая история), И. И. Давыдов (русская словесность). 

Среди воспитанников оказались люди, которые впоследствии добились известности в разных сферах. Например, А.А. Альфонский, Д.А. Валуев, М.Н. Катков (он как раз готовился здесь к поступлению в университет), Д.И. Каменский, А.П. Моренгейм, В. А. Панов, А.В. Станкевич и другие. Именно в этом пансионе Катков завершил гимназический курс.

В 1831 году Павлов даже опубликовал брошюру «Благородный пансион профессора Павлова. Цель и задачи» — чтобы разъяснить родителям и воспитанникам принципы работы заведения.

***
Лишь в пансионе профессора М.Г. Павлова у подростка появились первые настоящие друзья, хотя, судя по многочисленным свидетельствам современников, основным его увлечением по-прежнему оставалось чтение книг. Один из его друзей, А.В. Станкевич, вспоминал: «Катков казался мне большим, серьезным, почти юношей… В памяти моей сохранилась довольно плотная фигура мальчика 15-ти, почти всегда державшего в руках книгу, даже в рекреационные часы». В пансионе профессора М.Г. Павлова Миша Катков завершил гимназический курс. Сразу после окончания пансиона в 1834 г. он поступил в Московский университет на словесное отделение.

Уже в те годы Михаил Катков отличался красотой. Очевидно, был похож на отца, который славился красотой и отменно высоким ростом. Об этом вспоминал философ Константин Леонтьев, который с юных лет преклонялся перед красотой во всем, и ему очень нравились красивые люди. В этом он как-то признался Ивану Тургеневу: "..Я ужасно люблю смотреть на людей сильных, здоровых красивых; я когда шел к вам в первый раз, ужасно боялся, что найду вас похожим на вашего чахоточного "Лишнего человека"... И когда я увидал, что вы такой большой и здоровый- я очень обрадовался.." Нравился ему своей внешностью не только Тургенев, но и Фет, про которого ему хотелось сказать "улан лихой, задумчивый и добрый", а также элегантный благородный издатель М. Катков. Он вспоминал о Каткове: "Собой он.. был, по моему, очень хорош и distinque (элегантен - франц.)" Есть и другие свидетельства о том, что Катков имел благородный лик, внушающий к себе симпатию.

Варвара Акимовна воспитывала сына в православной вере, с уважением к церковным обрядам и религиозным традициям. И хотя Каткова увлекали различные философские и общественно-политические учения, он с детства хранил верность государю и русской церкви. Как отмечал Е. В. Маркелов, в основу мировоззрения Каткова легло православие. Вера в Бога являлась неколебимой на протяжении всей его жизни.

Показательно, что, позднее, находясь вдали от родины, продолжая образование в Берлинском университете, молодой Катков, старался придерживаться в быту порядка, заведенного с детства в семье. Этим он сильно отличался от многих своих соотечественников, которые поддавались житейским соблазнам, и полностью забывали о благонравии и религиозных заповедях. В одном из писем родным из-за границы, пришедшем на пасхальные праздники, он писал: «Не думайте, однако, что я на Святой неделе буду без пасхи, — пасха будет, и не хуже вашей. Я большой приятель с русским священником при русском посольстве — премилый, прерадушный человек, ходит разумеется в сюртуке и без бороды, что сначала было мне очень странно. В Светлое Воскресение я буду у него разгавливаться. В самом деле, разгавливаться, потому что теперь — пусть маменька утешится — я ем почти постное; несколько дней не выхожу из комнаты, роюсь в бумагах, читаю новости, обедаю дома, и хозяйка моя, за неумением лучшего, варит мне вассерсупы, морковки и проч.».

Нежность и заботу о матери Катков проявлял всегда, вплоть до ее кончины в 1850 году. В памяти Т. П. Пассек остался один очень яркий эпизод, характеризующий отношение Михаила Каткова к матери. Уже после возвращения его с учебы из Берлина она вместе с Катковыми была приглашена на обед к известному доктору-гомеопату Константину Ивановичу Сокологорскому, с которым молодой Катков близко сошелся за границей. «Входя на довольно высокую лестницу, вместе с какими-то посетителями и Катковым с его матерью, — вспоминает Пассек, — я, будучи наверху лестницы, оглянулась и увидела, что старушка Варвара Акимовна с трудом взбиралась наверх. В то же время заметил это и Катков; в ту же минуту он быстро бежал вниз, поднял мать на руки, внес наверх и почтительно опустил ее на пол. Потом тревожно оглянулся на подымавшихся по лестнице, по-видимому, опасаясь, чтобы кто-нибудь не улыбнулся. Все были серьезны. "С этого времени, — заключает Пассек, — Михаил Никифорович стал для меня близким». В дни юности вел жизнь типичного пролетария умственного труда, живя за счет репетиторства, перебиваясь с хлеба на квас, упорно работая по ночам над книгами, отказывая себе во всем и отдавая почти все заработанные деньги семье..

Один из современников так запечатлел облик Варвары Акимовны Катковой: «Женщина добродетельная, отменно строгих правил. Катков женился (1853 год) только после ее кончины, зная, что мать не даст самостоятельности его жене. Любила же она его так, что, когда, бывало, он придет со службы и разбросает свое платье, она, убирая за ним, всё перецелует». О матери Михаил Никифорович сохранил светлую память, назвав ее именем свою старшую дочь Варвару (в замужестве княгиня Шаховская), рожденную первой в семье 8 апреля 1855 года.

О младшем брате Каткова, Мефодии Никифоровиче (1820–1875), известно немного. Выпускник Первой московской гимназии, по окончании которой ему было доверено выступить с речью перед выпускниками о классической литературе.  В 1844 году окончил юридический факультет Московского университета, был хорошо образован и подавал большие надежды. Однако жизнь Мефодия сложилась трагически. С этим связана семейная драма Катковых.

С раннего возраста, как свидетельствовал Катков уже после смерти брата, Мефодий страдал некоторыми психическими отклонениями. Еще в детстве у него обнаружились первые признаки ненормального душевного состояния, с ним «случались галлюцинации; он вскакивал по ночам и пугал домашних своими припадками». Диагноз недуга сейчас трудно определить, но известно, что Мефодий дорожил дружбой со старшим братом и ревностно относился к его другим привязанностям. Вероятно, прогрессирующая со временем болезнь наложила свой отпечаток на его личность, обостряя отдельные черты характера, вызывая в нем приступы злобы, буйства и немотивированной агрессии, что и привело к роковой развязке.