Назови именем отца

            
                Моему отцу -
                Павлову Виктору Родионовичу
   Пожилой человек, так долго выбирающийся из белых «Жигулей», - мой отец. Вот появилась одна нога, потом другая, левая рука ухватилась цепко за переднюю стойку. Только цепкость эта была не та – схватил - не убежишь - а другая - неуверенной рукой за что-нибудь, чтобы подняться.
   
   Я держу дверцу, я терпеливо наблюдаю за происходящим, но внутри у меня начинает что-то кипеть, какое-то смутное, хорошо известное мне раздражение от того, что все происходит так медленно, от того, что он тяжело дышит и вытирает платком глаз, от того, что в каждом движении видно, как ему тяжело.
   "Он хочет, чтобы его жалели", - думаю я.
   Я жалею его, и меня это раздражает.
   Я держу дверцу, молча наблюдаю, а раздражение растет, как в те моменты, когда он начинает рассказывать одну из своих историй. Их не так уж мало, но я все их давно уже знаю наизусть.

   Из машины показалась его голова в неуклюжей черной меховой шапке, надвинутой на лоб. В последний момент он зацепился шапкой за дверцу, и шапка подбитой вороной замертво упала к его ногам. Я наклонился, поднял шапку, протянул ее отцу, подал руку и помог выбраться из машины. Он нахлобучил шапку, провел платком по слезящимся глазам и двинулся в путь: двадцать шагов до дверей поликлиники, пять ступенек вверх, к дверям, поворот, тридцать шагов по коридору - до кабинета заведующего.
   Шел он медленно, опираясь на палку какого-то мерзкого аптечного цвета, и четкий след от резинового кругляшка этой палки и подошв его войлочных ботинок оставался на молодом снегу...

   Все чаще и чаще я слышал его рассказы. Он мог повторять их по два-три раза в день, это доставляло ему удовольствие, а мы, встречаясь взглядами с сестрой или мамой, видели один и тот же вопрос в глазах друг у друга - сколько можно?
   Сколько можно об одном и том же?

   "А я выбрал день, когда была страшная гроза. Взял пятерых ребят и стал подниматься. А то, сколько раз подходим, видим - костер еще дымится, а их и след простыл. Они же хворостом тропинки выстилали, наступишь - а в горах эхо. Как ни придем - нету их! И каждый день сообщают, то на один аул напали, то на другой... Бандиты же! А война, немец под Орджоникидзе…"

   Я знаю и этот рассказ. Весь, до мельчайших подробностей, могу даже воспроизвести все интонации отца. Знаю и следующий, и тот который будет после.
   Мы сидим за обеденным столом, глаза наши с мамой встречаются.
   Сколько можно?..

   "Они вроде культурные, одеты хорошо, документы в порядке... Говорят, поступать приехали в мореходку. А война только-только закончилась. Вещи дорогие были, да и где купишь? Они возле Шестнадцатой станции промышляли. Пистолет у них малокалиберный, поэтому выстрелов не слышно. А стреляли чуть ли не каждый вечер!
   Мы всю Одессу на ноги подняли, не можем найти! Но, знаем, здесь они где-то. Однажды всю ночь в засаде просидели... Вдруг, женщина бежит, кричит. Мы - туда! Прибегаем - молодой мужчина, инженер, отдыхать приехал на море или в командировку... лежит... я руку приложил - он еще теплый! Только выстрела опять никто не слышал… Никто! А они, стервецы, из малокалиберного..."

   Стоп!

   Мы все еще возле поликлиники. Вчера утром ему было очень плохо. Мы с мамой стояли возле него с лекарствами и тонометром, а он сидел, тяжело дыша, и все боялись одного...

   Наконец он скрылся в дверях поликлиники, а я достал тряпку и стал вытирать стекла нашей "шестерки". Лобовое, заднее, боковые. Что произойдет там, в кабинете, до которого тридцать шагов по коридору, я прекрасно знал, знал и ответ, какай он получит. Мы приезжали сюда много раз, но ответ всегда был один и тот же. Со знаком минус. Знал я все, потому что после каждой поездки он рассказывал о том, что происходило в кабинете заведующего. Вернее, начальника...

   Мне дали то же имя, что и отцу. Он сам захотел этого. Так у нас в семье получилось два Виктора. Хотя, нет, даже три!
   Три Виктора.
   Потому что у отца был еще один сын от одной из его предыдущих жен. И тоже Виктор. Правда, у нас он бывал редко, и почему-то всегда приезжал в те моменты, когда отцу "прихватывало". Так он называл те моменты, когда начинало скакать давление и болеть сердце. Причем, моему старшему брату никто и никогда не давал телеграмм, не писал писем, но Виктор каким-то образом в такие дни всегда оказывался у нас. Проездом! То ехал в командировку, то возвращался из отпуска и просто решал заглянуть к отцу.

   Моему старшему брату было столько лет, что я сам вполне мог быть его сыном, а не братом.
   Вот такой у меня есть брат, которому я гожусь в сыновья. И его тоже зовут Виктором.

   Отца мы называем - Он.
   "Он пришел?" "Как Он?" "Ну что Он?"

   Нет, скорее, все-таки называли. Раньше. Когда он был моложе. Сейчас все чаще и чаще мы спрашивали, как отец? Или сообщали друг другу полушепотом: "Папе опять было плохо..."
   И в этом был разный смысл. "Как папа?" - означало, как себя чувствует отец. "Как Он?" - вопрос о его настроении.

   Это всегда был первый вопрос в нашем доме.
   Как его настроение?..
   Если - хорошее, можно говорить громко, смеяться, смотреть телевизор допоздна, а если плохое...

   "Как папа?"
   Теперь этот вопрос звучал каждый день по несколько раз. И никто из нас не спрашивал, "Как Он?"

   В первый раз это произошло лет пятнадцать назад и застало всех нас врасплох.
   Я это хорошо помню, хотя мне было лет десять.
   Мы собирались в поездку на Кавказ. Отец хотел показать нам свою родину, горы, в которых эхо разносит хруст сломанной ветки, тропинку, ведущую к пещере, где «дымился костер, а их не было»...

   "Я поставил автомат на одиночные. Дождь хлестал почти всю ночь, мы все промокли до нитки. Продрогли. Собаку в такую погоду не выпустишь! Утром дождь прекратился. Дымка такая... Смотрю - выходит один... Потянулся..."

   Мне приснился сон.
   Незнакомая комната, а в ней Он. Я смотрю и понимаю, что этот бледный человек с крупными каплями холодного и липкого пота на осунувшемся лице - мой отец. Капли такие большие и неподвижные, будто замерзли. В этой же комнате и я. Стою у раскрытого окна и плачу, а капли моих слез, таких же больших, как капли пота на лице отца, летят вниз, но не разбиваются, а покрывают тротуар белыми шариками летнего града...
   Такой сон мне приснился накануне нашей поездки на Кавказ.

   Я затаил этот сон и, дрожа от утренней прохлады и возбуждения, опустился на заднее сидение «Победы».
   
   Мы ехали на Кавказ.
   Впереди, рядом с отцом  сидел дед - отец мамы, сзади я, мама и сестра. Полосатые столбики мелькали по обе стороны дороги. По-особому пахла трава на привалах и вкус крутых яиц был тоже особенный! И вареной курицы никто из нас такой никогда не пробовал, а чай из термоса был необычайно сладок и горяч.
 
   Мы переезжали из одной республики в другую, и я огромными глазами смотрел на полосатые, будто бутофорские будочки КПП и настоящих часовых с винтовками у больших железнодорожных мостов.
   Мы купались в теплом море, спали под открытым небом, смеялись, читая грозную надпись «Бензин нет!» и радовались, слыша, как этот самый бензин, которого «нет», льется в наш бензобак.

   - Толко благодаря вас, товарищ полковник! - радостно, почти восторженно воскликнул усатый заправщик, вставляя пистолет в горловину бензобака нашей "Победы", когда увидел пагоны на его кителе, висящем в машине.

   А перед нами белели горы, покрывались инеем стекла на перевалах и приближался город, лежащий в конце Дарьяльского ущелья, где родился Он.

   "Я же молодой был! Шеяра вот такая, воротнички не сходились, а там каждый вечер у них новый чемпион по борьбе объявлялся. То железнодорожник какой-то, то мясник... Ну и ребята - Витя, Витя, пошли!"

   Я слышал, как играла зурна на городском кладбище, как кричали гортанно осетины, поднимая бокалы за здоровье нового чемпиона, видел, как огромный мясник Элеруашвили танцевал лезгинку, рискуя сломать пальцы на обеих ногах.
   Беззубо улыбались старики в черкесках с серебрянными газырями, глядя на чемпиона, одобрительно кивали и восклицали по-русски: «Здоровый, чорт!» И это слово «ЧОРТ» так и носилось по кладбищу, и было в нем гораздо больше разных оттенков, наполненных иным смыслом, чем чертовщина.

   Чорт, чокнулся, чоботы, чоловек...
 
   Ребята с улицы Сухое русло толпой шли к кладбищу. Впереди шел Он со своим другом - обладателем нечеловеческих бицепсов и фамилии известного часового заводчика.
   Буре.
   
   Недавно они вместе учились в институте физкультуры в Москве. Буре увлекался поднятием тяжестей, поэтому его мышцы на руках так налились и стремились выкатится наружу, чуть ли не разрывая майку-сеточку.

   Чемпион борьбы французской, танцующий лезгинку, увидел мышцы Буре. Чемпион борьбы французской остановился, а его массивные руки, легко взлетающие в танце, вдруг опали, как паруса двухмачтового Брига в безветренную погоду.
   Чемпион борьбы французской заскучал.
   Зурна поблеяла еще некоторое время вхолостую и умолкла.
   Закрылись беззубые рты, потускнели газыри на черкесках, смолкло неведомое слово ЧОРТ и, кажется, даже стемнело в этой части кладбища.
   Ребята, пришедшие болеть за отца, сияли, пряча руки в карманах.
   - Ну, кто тут чемпион? - спросил отец и стал стаскивать штаны.

   И снова запела зурна, снова заплясал чемпион борьбы французской, сообразив, что этого звания у него не отнять этому худому парню с черными волосами и светлыми глазами, у которого, действительно, была мощная шея.
   Шея, но не руки же!
   И снова молния мелькнула в газырях, смолкло вылетевшее, было, из одного беззубого рта «Нэправильна!» - а взамен него опять пошел гулять по кладбищу ЧОРТ.   

   Тот, у кого были невиданные ранее никем из обожателей чемпиона мышцы, спокойно стоял в стороне.

   Что за фигура была у отца, я прекрасно знаю. Вижу ее в зеркале, ощущаю изнутри. Мать говорит, что я - "слепок отца". Чуть выше ростом только. У меня даже родинка на спине точно в том же месте, что у отца. Слева от позвоночника, сантиметров на пять ниже лопатки. Родинка как печать, удостоверяющая, что я - сын своего отца.
   Итак, он раздевался, а я точно знал, что моей фигурой никого нельзя испугать.

   Мясник танцевал, быстро переставляя под собой ноги в широких шароварах. С этим соперником он справится быстро, это было ясно всем. Сколько любителей французской борьбы ходило сюда, но никто не мог даже оторвать от земли этого могучего грузина с такой звучной фамилией...

   - Как сейчас помню, фамилия его была Элеруашвили, - отец заливал воду в радиатор, набранную из горной голубой речки.
   «Победа» стояла неподалеку от реки, с открытым ртом капота. Она жадно поглощала влагу, льющуюся из некой емкости, сварганенной из старой камеры.
   Солнце плавило асфальт, до очередного перевала было еще километров пятнадцать. 

   "Главное зурна играет, он танцует..."

   Тогда я еще не смотрел в глаза матери или сестры, чтобы прочитать в них:   
«Сколько можно?»

   Да! Тогда отец не производил впечатления силача, поэтому чемпион Элеруашвили был спокоен - этого он легко придавит своей массой к траве, не выходя за круг, обозначенный шелковым шнурком. Главное, взять этого парня в охапку. Сцапать, а потом навалиться всем телом.

   "Мясник наваливался всей тушей и выигрывал, а вокруг вино пили!"

   Мы ехали дальше.
   Дед дремал впереди, мать и сестра сзади, не спали только мы с отцом. Я слушал его рассказ и улыбался.
   
   Грузин танцевал и не знал, что стоящий напротив парень совсем недавно приехал из Москвы, где учился в институте физкультуры для того, чтобы организовать на Северном Кавказе настоящую школу борьбы. Грузин не знал, что такие уши, будто наполненные чем-то и похожие на хинкали, бывают только у борцов. Не знал он и, что парень этот прошел уже борцовские огонь, воду, а медные трубы пели ему, как серебряному призеру Второй мировой рабочей спартакиады.
 
   Я потирал руки и облизывался, предвкушая дальнейшие события.
   Отец не мог проиграть какому-то мяснику, пусть даже он даже с одного  удара разрубал пополам тушу взрослого барана. Он не мог проиграть этому мяснику, хотя бы потому, что совсем недавно на Красной площади, в День физкультурника, он был  деталью живой пирамиды, а сын сапожника из села Диди-Лило Тифлисской губернии, а теперь вождь мирового пролетариата и отец всех народов  махал ему с трибуны.

   Мясник двинулся на отца. Старики подняли рога с вином, открыли рты, давая возможность сосчитать, сколько зубов осталось у них на всех. Они продолжали кивать и улыбаться и в тот момент, когда чемпион вдруг взлетел к небесам, а ноги его оказались выше головы. Еще секунда, и бритая голова мясника Элеруашвили оставила в мягкой кладбищенской земле аккуратную лунку.

   Этот бросок назывался «суплес».

   Суплес - это бросок через грудь.
   Видимо, по-французски.
   Отцу этот бросок удался и теперь мясник смотрел на него снизу, ничего не понимая.

   Сошлись в одной точке кубки - пили за здравие чемпиона. Потом рога на некоторое время поднялись вверх и...
   До старейшин вдруг дошло, что их чемпион своими лопатками укатывает и без того ровную полянку.

   - Уф, - воскликнул кто-то первым, - что случилось?
   Мясник тоже не понимал, что случилось.
   Он был повержен, его лопатки липли к кладбищенской земле, а железный захват парня не давал возможности вздохнуть.
   
   - Нэправильна, нэправильна!

   Смолкла зурна. Самый уважаемый поднялся и, не спеша, пошел к лежащим на земле борцам, сжимая в сухой руке влажный от вина кубок. Чемпион борьбы французской, теряя сознание от недостатка воздуха, круглыми глазами смотрел на уважаемого снизу вверх. Тот попытался протиснуть свою сухую ладонь между телом мясника и землей, но ему это никак не удавалось.

   - Нэправильна! - наконец громко крикнул старейший.
   - Нэправильна! Нэправильна! - подхватили уважаемые.
   Отец разжал захват. Мясник сделал глоубокий вдох.
   Они поднялись.

   Вновь запела зурна, вновь зажурчало в кубках вино, борцы медленно пошли навстречу друг другу.

   Толко благодаря вас!

   Мясник опять взлетел в воздух, и через секунду вторая аккуратная лунка от его бритой головы появилась рядом с первой. Теперь уже все старики стояли рядом с поверженным чемпионом и, сдвинув брови, не понимая, как это произошло, смотрели на чемпиона.
   - Э! Нэправильна! Нэправильна! Чорт! - неуверенно прошамкал один из уважаемых.
   Чемпион встал на четвереньки, встряхнул головой, обвел мутным взглядом болельщиков. Старики, размахивая рогами как турецкими ятаганами, доказывали друг другу, что их чемпион не может лежать на лопатках и оставлять круглую лунку в мягкой земле по той причине, что, вместо того, чтобы упасть на борцовский мостик, входил в землю, после броска через грудь, выполненным отцом, колом.
   - Нэправильна!
   И вновь борцы сошлись в центре круга. Вновь суплес, вновь лунка и мутные глаза чемпиона.
   - Нэправильна!
   Бросок, лунка...
   - Нэправильна...
   Бросок, лунка...
   - Э, чорт, вставай...

   Отца унесли с кладбища на руках. Поверженный чемпион смотрел на пять лунок и в ярости колотил кулаком по земле. Рядом бурлила жизнь, молодого парня под веселую музыку уносили с кладбища люди со счастливыми лицами. Кто-то крестился, кто-то мог сойти с ума от этого зрелища...
   
   «Во имя отца... Прости, господи»,- и рука, рисующая крест перед лицом, губы, шепчущие молитву, собаки, ошалело глядящие вслед необычной процессии...

   Это было лет тридцать назад.
   Да, тридцать лет отделяли отца, ведущего «Победу» по серпантину кавказских дорог, от того времени.
   Плюс...
   Плюс еще лет пятнадцать, отделяющих нашу «Победу» цвета кофе с молоком от желтых Жигулей "шестерки".

   Еще три года назад отец работал, хотя давно был на пенсии. Работал в грузовом автоуправлении, возглавлял "Особый отдел". Все-таки он был полковником!
   Да в отставке, но в "Особом отделе" это не принимали во внимание.

   В грузовом управлении собралась компания неплохих людей. Был прекрасный начальник, любивший устраивать для сотрудников в выходные дни, пикники в горах. У него был замечательный главный инженер, которого все называли "Три Б".
   Три Б был душой любой компании, человек, знавший анекдот, к любому случаю в жизни и прекрасно их рассказывающий.
   Три Б называл отца Аккордеонычем.
   Три Б - Борис Борисович Бессонов.
   Он так называл отца потому, что Аккордеоныч пел, когда большая компания друзей нашей семьи и сослуживцев отца отправлялась на загородный пикник.
   
   Так было и в тот день.
   В тот солнечный день. Вокруг - низкорослые горы, на них - низкорослый кустарник. Горы такие, потому что стары, а кустарник, наоборот, потому что молод. На нескольких одеялах накрыт общий стол.
   - Аккордеоныч, спой, что ли! - кричит Три Б.
   - На Кавказе - все реки - Тереки, все горы Казбеки! - из отца вдруг вырвался, подогреваемый спиртным и заинтересованными взглядами женщин, живущий в его уже не очень молодом теле, юноша-джигит.
   Глаза юноши горели.
   - Аккордионыч, мы же не на Кавказе! - воскликнул Три Б.
   Да? Ну, ладно!
   "Из-за вас, моя черешня,ссорюсь я с приятелем..." - запел отец.

   Меня и несколько моих приятелей - сыновей сослуживцев отца - попросили проследить, чтобы не скучала гостья из Киева. Гостья была чуть постарше меня, на ней было очень короткое платье, а глаза ее были чернее самых спелых вишен.
   Ее отец был министром.
   Мой отец и отцы моих приятелей следили, чтобы не скучал министр, мы следили, чтобы не скучала его дочь. А я просто все время следил за ней.
   Дочь министра приехала к нам всего на день, но этого дня для меня было более чем достаточно.
   Пожалуй, это можно было бы назвать первой любовью.
   
   Потом она еще долго снилась мне, манила…
   - Расскажешь в Киеве, какую шурпу ела?
   - Расскажу.

   Я помнил эту шурпу.
   Зеркальные кусочки жира плавали в красной жидкости, из которой стволами разбитых молнией деревьев торчали ослепительно-белые бараньи кости.

   "Потому что климат здешний на любовь влиятелен..." - пел мой отец.

   Мы подчинялись ей беспрекословно. Как министру.

   - Когда я жил на Кавказе... - широко улыбаясь начал отец, расплескивая спиртное из стакана.
   «Господи, сколько можно!» - мелькало в глазах матери.
   - Аккордеоныч, лучше спой что-нибудь!
   Спеть? А почему бы и не спеть?!!

   "Отчего, почему грустно парню одному?"

   «Сколько можно?»- наверное, это мелькнуло и в моих глазах.

   - Тебе не нравится, как он поет?- спросила меня дочь министра, - А, по-моему, он хорошо поет. Он такой веселый у тебя!

    Мне нравилось, как он поет, но…
  -  Когда он допоет до слов: «Без тебя я, как без сердца, жить не в состоянии», он сделает ударение на слове «жить». Будто выделит его жирным шрифтом – "ЖИТЬ!"   
   Да-да, и обязательно поставит восклицательный знак прямо посередине строчки.

   Три Б подпевал отцу, стоя у костра и помешивая жирную шурпу деревянной ложкой. У него не было слуха, но голос был красивый и чистый, а мне было необъяснимо хорошо и весело оттого, что дым лезет нам с дочерью министра в глаза, в какую сторону мы оба бы не отходили, и оттого, что в зеркале жира отражается небо, и оттого, что дочь какого-то министра рядом, и ее рука иногда касается моей, и еще оттого, что Три Б поет громко и неправильно.

   Нэправильна!

   Вечером мы гуляли с ней по набережной нашей речки и домой я пришел поздно. Отец кричал на меня и даже влепил пару затрещин. К тому времени я научился уже уворачиваться от них. Когда я открыл дверь и увидел мамины глаза, то сразу понял, сейчас что-то будет. Мне даже не надо было спрашивать: «Как он?»

   Рука у него была тяжелая, хотя он бил меня «любя».
   Во всяком случае, он это утверждал.

   Теперь рука его слегка дрожит, и мне кажется, что блюдце вот-вот выскользнет из нее и от этого мороз идет по коже.
   Неужели когда-то я боялся этой руки?
   Боялся!
   В этом нет никаких сомнений!
   Когда же это было?
   А! Когда кустарник был еще низкий и, когда я еще не знал, что губы могут быть такими горячими.
   Когда еще был жив Три Б.

   Самолет, в котором он сидел, выехал на взлетную полосу. Ожидающие своих вылетов видели, как лайнер разбежался, оторвался от земли, а потом вдруг лопнул как шар. Горящие части бывшего самолета летели к земле, и было так тихо, что все слышали, как гудят телефонные провода.
   В городе говорили, что это диверсия.

   "А у них там, в банде, были диверсанты, парашютисты. И сколько мы ни ходили, не устраивали засад, не можем их уничтожить - и все. А народу они побили столько, что приказ был — "Уничтожить!" И вот, сидим, ждем. Дождь. Даже ливень, все промокли донитки и только утром распогодилось.
   ...Он выбежал, огляделся по сторонам. Я, думаю, этот мой.  Прицелился. А все знали, что без меня не стрелять!"

   Утренний туман размывал границы пещеры, скрывал лицо вышедшего бандита. Он потянулся. Потом съежился, отец прицелился. Легкий озноб, оставшийся от прошедшей ночи заставлял тело мелко вздрагивать. Отец выдохнул, совместил прорезь и мушку. Бандит ни о чем не подозревал.

   "Он вышел помочиться, а я - раз - и нет его!"

   Бандит рухнул на камни лицом вниз, но боли от удара уже не чувствовал. На несколько секунд все замерло, а затем из пещеры посыпались выстрелы. Пули разлетались в разные стороны, сплющивались, визжа, встречая на пути валуны, срезали ветки с кустарника.

   "Война, есть нечего, а они - гады - грабят!  У них отара была - пятьсот овец. А еще лошади, оружие. И накрыть – не можем. Приходим, костер еще дымится, а их уже и след простыл. Тогда я решил в грозу пойти! Утром дождь закончился, он вышел помочиться, я - раз, и нет его! Автомат у меня пристрелянный был!"

   Интересно, а я смог бы из хорошо пристрелянного автомата: раз - и нет его?

   - Так, товарищи курсанты, товарищи врачи. В магазине десять патронов. Три мишени, стрелять короткими очередями. Поразившие три мишени - «пять», две - «четыре», одна - на слабенькую «троечку». 
   Подполковник - начальник сборов, еще раз показал нам, как это делается. Мишени - силуэты людей в касках, у нас в руках автоматы, тающий снег заставляет тело мелко вздрагивать. Как когда-то прошедший ливень отца. Я выдохнул, совместил прорезь и мушку. Пулеметное гнездо. Раз, и есть! Еще раз...
   - Попал! Теперь дальше смотри! - комментирует полковник.   
   Еще один силуэт. Короткая очередь, еще один силуэт...
   - Четверка, товарищ курсант!

   Я драил стекла "Жигулей".
   Я - врач-интерн. Само слово "интерн" говорит о чем-то промежуточном. Еще не врач и уже не студент.
   Или...
   Больные считают тебя врачом, а врачи - студентом. Нас несколько человек, мы крутимся в ординаторской, поддерживаем общий разговор, сидим за историями болезней. Больные в нашем отделении лежат подолгу. Коротко оно называется "травма".
   - Где пашешь?
   - В травме...
   - Ну, как?
   - Нормально.
   - А здесь чего? – в поликлинике я встретил одного из тех, с кем раньше учился.
   - Отца привез.
   - Как он? Все еще рассказывает про Кавказ? Про борьбу? Про Одессу?
   - Рассказывает...

   "Раньше шофер был, как космонавт. У нас были краги кожаные, перчатки, очки... - рассказывал отец, - А вот здесь скала была - "Пронеси господи". Нависала прямо над дорогой.
    Отец помнил дорогу, по которой водил автобус так, будто ездил по ней каждый день. Помнил каждый поворот, каждый мостик и, конечно, скалу "Пронеси господи!", как называли ее водители, гонявшие из Владикавказа в Тбилиси.
    - Э-э... Взорвали ее!" - разочаровано констатирует отец.
    Кусок скалы лежал на обочине дороги. Взорвали.

   Он носил кожаные краги, он закончил автодор. Его допотопный автобус ездил по Военно-грузинской дороге, поднимая клубы пыли. Пассажиры смотрели на него, как на космонавта, не подозревая, что такое слово когда-то появится на свет. Причем,
многие из них так и не услышали этого слова в своей жизни.

   - Здесь мы останавливались перед подъемом, проверяли воду, скаты. Там дальше - родник, там мы брали воду, - рассказывал отец – водитель бежевой «Победы».
   Мы пили воду из родника.
   - Я остановил здесь автобус, как всегда, а тут - свадьба эта!"

   Рассказ, про свадьбу, я тоже знал.

   Он вышел из автобуса, поднял кожух мотора, собрав его в гармошку. В автобусе пели, танцевали, отбивал ритм грузинский барабан доли.
   Долив воды в радиатор, он пошел вокруг машины, остановился у заднего колеса, привычно пнул ногой. Не заметил, как из окна показалась рука с литровой бутылкой вина. Ушанка защитила от удара, но бутылка хрустнула, не выдержала и вино потекло по лицу отца...

   В этом месте я всегда смеялся. Я не завидовал человеку, в руке которого осталось горлышко от бутылки. Отец выдернул его из автобуса, как морковь из земли. А дальше…
   Дальше я не завидовал всем мужчинам, кто был на свадьбе.

   Он может повторять свои истории по несколько раз подряд. Будто кольцо ленты вращается на магнитофоне.

   "Мы всегда там останавливались. Только я вышел, пнул ногой скат, вдруг - бах! Литром по голове! Кто сделал? Они - ги-ги-ги, га-га-га. Свадьба! А мы там на перевале всегда воду брали. Родник там..."

   Сколько можно?!

   Наверное, он уже добрался до кабинета, а теперь стоит перед дверью и нервничает. Все чаще и чаще он сталкивается с ситуациями, из которых не может найти выхода. Мы знаем это и стараемся, что можно, делать сами. Так спокойнее. И для него, и для нас. Он стоит перед дверью начальника и не знает, что говорить, как задать вопрос, как расположить слова в предложении. Он просто стоит и нервничает. А раньше он всегда знал, что сказать и, какой вопрос задать.

   "А я купил их потом! Тех, кто в мореходку собрался. Вижу, у него носки на сапогах загибаются. Я спрашиваю: «А колесики, где брал?» «В Киеве»,- отвечает. «Э, - думаю ,- так ты, парень, наш!»
   Тут, главное, вопрос было правильно задать. Говорю: «Где колесики брал?»
«В Киеве...»

   По улице бежал участковый.
   - Товарищ капитан! Товарищ капитан!
   - Да здесь я, здесь! Что случилось? - отец вышел из засады.
   - Убили, убили! Там, там! В двадцати шагах отсюда!
   - Как убили? Я же не слышал выстрелов?!
   - Так и я не слышал, товарищ капитан! Женщина прибежала, втроем подошли, говорит.

   Инженер лежал у скамейки, подвернув, видимо при падении, руку. Женщина стояла в стороне в светлом платье, с ужасом глядя на толпившихся людей.
   - Вы жена? - спросил отец.
   - Нет! То есть да! Они... они вышли оттуда, закурить что ли попросили... или что-то еще спросили, я не расслышала. Он только поднялся и выстрел тут же. Такой тихий, как в ладоши кто-то хлопнул. Он что, уже... - женщина не нашла слов, чтобы продолжить.

   Они прибежали, когда инженер был еще теплым. Какие-то трое парней, появившихся неизвестно откуда, теплым одесским вечером, задали глупый вопрос, а потом один из них нажал на курок.
   Раз, и нету.

   Мы с дежурным врачом вошли в отделение реанимации.
   На столе лежал пострадавший. Иногда он приподнимался и лопотал что-то невнятное, видимо, бредил, а тянущиеся к нему трубочки одноразовых систем, ставшие на время продолжением его сосудов, натягивались. «Скорая» подобрала его на железнодорожных путях.
   - Травма, несовместимая с жизнью, - сказал анестезиолог, войдя в ординаторскую, - Будете брать?
   - Ну что? - спросил меня дежурный врач, - Будем?

   Мне было странно, что такой вопрос мог стоять.

   Мы мылись в предоперационной. Десять минут щетками, пять минут в растворе диацида, после чего кожа на руках натянулась и стала скользкой. Потом санитарка подала халат, потом - перчатки.
   - Он тянет еще пока, потому что алкоголя у него в крови больше, чем эритроцитов, - сказал анестезиолог, - тем не менее, у меня все готово, можете начинать.

   Мы начали. Минут через десять в операционную вошел дежурный хирург, спросил, прикрывая рот воротником халата:
   - Ну что, мне мыться, или вы сами справитесь?
   - Там еще на бедре из какого-то сосуда свистит, - сказала операционная сестра.
   - Ладно, я мигом, - сказал хирург.

   Дышал аппарат, тихо позвякивали инструменты, у меня затекли ноги, капельки пота закатывались в глаза.
   - А как с кровью? - спросил хирург, подходя к столу.
   - Послали машину. Ждем, - ответил анестезиолог.
   - Сосуд нашел?
   - Нет еще пока.
   Капли пота поползли по носу, я повернулся и, как это делают настоящие хирурги и вытер лицо о спину операционной сестры.
   - Операция закончена, - вдруг сказал анестезиолог.
   Дежурный хирург распрямился, положил инструменты на столик сестре, та механически вытерла их тампоном.
   - Всем спасибо! - это сказал хирург.

   Он и еще один врач-нитерн вышли из операционной, я двинулся за ними.
   - Зажим оставь! - приказала сестра.
   Я сначала не понял, о чем речь, потом протянул ей зажим.
   В предоперационной уже валялся чей-то стирильный халат и бахилы. Шлепнулись в раковину и мои перчатки.
   - Из вены физраствор пошел, - сказал анестезиолог, - травма, несовместимая с…

   Раз, и нету!

   Вошла сестра с металлической корзинкой. В ней звенели бутылочки.
   - Кровь привезли, - сказала она.

   Когда я шил то, что когда-то было рукой пострадавшего, он уже не жил. Мои пальцы чувствовали его холодное тело...

   "Они из малокалиберного пистолета стреляли, поэтому никто выстрела не слышал..."- отец стоял на трибуне.
   В первом ряду сидели пионеры, в середине зала ветераны ОББ - отдела по борьбе с бандитизмом.
   Мы с мамой и сестрой сидели в конце зала и, не глядя друг на друга, слушали, что рассказывал отец, хотя знали все это наизусть.

   "А я ему вопрос: колесики где взял?"
   Отец был мастер задавать вопросы.

   Я возвращался из школы, а он сидел за столом и просматривал газету.
   - Ну, что в школе?
   - Ничего…
   - Что получил?

   Его выдавали только интонации. За этим «Что получил?» стояло нечто, что я чувствовал всем телом. Он был в школе, он знал, что я получил. Теперь, задав вопрос, он ждал, совру я или нет. Я читал его интонации и говорил правду.
   После вопроса «что получил?», обычно шел вопрос «что задали?».

   -Ничего! Завтра каникулы!
   Мы едем на Кавказ!
   Поедем навстречу незнакомой комнате, расположенной неизвестно где, навстречу впервые прозвучавшему вопросу: «Как отец? Как папа?»
   Именно так, а не - «как Он?».

   Отец лежал в незнакомой комнате...
   Я видел сон наяву. Огромные капли слез падали вниз со второго этажа на вымощенный крупной галькой тротуар. Они терялись в белых шариках града летнего ливня. За моей спиной пахло больницей. За моей спиной была незнакомая комната квартиры брата отца. Он сам с женой стоял в углу, и тень от портьеры закрывала его лицо.
   Брат смотрел на брата, шприц дрожал в маминой руке, холодные капли пота застыли на осунувшемся лице отца.
   Незавершенность движений, незавершенность фраз, линий, звуков, даже запахи какие-то незаконченные. Вроде бы пахнет свежестью дождя, и тут же приоткрываются двери в больницу.
   Отец открыл глаза: "Ну, что со мной?"
   Он был мастером задавать вопросы.

   У начальника санчасти надо было спросить, пришел ответ из Киева или нет.
И все! Но он стоял возле дверей и психовал. Не хотел услышать «нет». Если бы "нет" из уст нрачальника санчасти прозвучало, тогда бы наша с ним поездка потеряла смысл, и то, что он рассказывал мне по дороге, тоже потеряло бы смысл. Тогда бы получилось, что все его подвиги не были приняты в расчет.
   Вот, если бы ответ был положительный...
   Тогда бы все было в порядке. Наверное, тогда бы он что-то немедленно стал рассказывать начальнику санчасти. Что-то про Кавказ или Одессу.
   - Вот видите, - сказал бы он, - я же знал! Ведь сколько всякого дерьма я перебил вот этой рукой, - и он поднял бы руку и подержал бы ее навесу, словно взвешивая, - И из автомата, и из пистолета. У меня «ТТ» был пристрелянный...

   Жучков сидел в проеме дверей вагона и смотрел на убегавшие назад деревья, дома, соженные сараи. Поезд приближался к границе с Румынией.
   - Ну, и что дальше было - спросил Жучков, - После мясника?

   После мясника друзья стали таскать его бороться куда только возможно. Чемпионов во Владикавказе тогда хватало. Они жили в каждом дворе. Чемпионы дворов, улиц и площадей складывали свои полномочия там, где появлялся отец. Чемпионы базаров, кладбищ и даже железнодорожной станции вливались в свиту того, кто прилюдно укладывал их на лопатки.
   Но однажды в город приехал заморский чемпион!
   Тяжелоатлет с закрученными усами и пробором, делящим лоб на две равные части смотрел на горожан прямо с афиш.
   "Лурих!" - кричали афиши.
   "Лурих!" - кричали мальчишки.
   "Лурих!" - уважительно говорили чемпионы дворов.
   "Лурих!" - произносили чемпионы чемпионов.
   Лурих с круглыми усами, глазами, мышцами и гирями, которые он держал в зубах, улыбался с ярких плакатов, обещая незабываемое зрелище, элементы которого были перечислены в программе, в конце которой коротко значилось: "Борьба".
   
   В назначенный вечер возле клуба толпились любители силы и обнаженных мужских торсов в борцовских полосатых трико. Их по-хамски оттирали от кассы и входа другие любители.

   Отец с компанией сидел в середине маленького прокуренного зала.
   "Чорт!" - неслось из всех углов, - "Ну и чорт!"

   Конечно, это был не знаменитый борец Лурих, который когда-то тягался почти на равных с великим Иваном Поддубным,  а обычный гастролер, каких десятки разъезжали по стране в поисках зароботка. Это был бывший цирковой борец, организовавший собственное дело. И по паспорту он значился как Михаил Кондратьевич Бонасинский, а никакой не Лурих.
 
   Михаил Кондратьевич стоял в видавшем виды халате и сквозь дырку в занавесе наблюдал, как заполняется зал маленького клуба работников Автодора. Его жена - бывшая балерина бывших императорских театров, пудрила морщинистый лоб. Зал был полон под завязку. Кто-то уже нетерпеливо посвистывал, требуя начать представление.
   - Можно начинать, - сказал Михаил Кондратьевич, и его жена, глубоко вздохнув, выпорхнула на сцену.
   Зрители затопали, выражая восторг.
   - Чорта давай! Чорта! - крикнули из разных концов зала те, кто жаждал видеть чемпиона, а не стареющую балерину в несвежей прозрачной юбке.
   - Товарищи, сегодня перед вами выступает борец и трюкач, чемпион и рекордсмен мира, победитель многих турниров, обладатель нечеловеческих бицепсов… - тут женщина сделала паузу, перевела дух, а потом выкрикнула на весь зал, -  знаменитый Лурих!
   За сценой Михаил Кондратьевич поставил иглу на вращающийся диск грамофона, и, из давно не чищенной трубы зазвучал марш. Михаил Кондратьевич глубоко вздохнул, повел шеей, напряг мышцы и, поглядывая в зал из-под приподнятой брови, важно вышел на сцену, превратившись в ту же секунду в грозного афишного Луриха с гирями в зубах. Зал засвистел и захлопал.
   Начались трюки.
   Лурих жонглировал гирями, поднимал штангу, завязывал на могучей шее галстук из кочерги. Балерина меняла пластинки. Старики, держась за рукояти кинжалов, переглядывались и одобрительно кивали. Прочие аплодировали. А мелкая шушера, толпившаяся в дверях, свистела и плевала шелуху семечек на пол. В заключение трюков Лурих станцевал вальс, держа в зубах стул, на котором сидела и улыбалась его уставшая от всех этих гастролей жена. Зрители были в восторге, но это было еще не все.
    - А теперь, господа-товарищи, как и было обещано, борьба! - отдышавшись, выкрикрикнул в зал Михаил Кондратьевич и оглядел его с некоторым пренебрежением.
   Он знал, что хотя многие пришли именно из-за борьбы, но на сцену, после такой демонстрации мощи, померяться силами с самим Лурихом поднимались, в основном, люди случайные. Чаще всего сильно выпившие.
   - Желающие, прошу на сцену! – еще раз пригласил гастролер.
   Желающих в зале не находилось.
   За сценой граммофон заполнял паузу. Бывшая балерина в маленьком зеркальце изучала глубокие морщины на своем лице.
   - А вот, некто - Мельниченко... - Лурих, глядя в листок бумаги, громко
произнес нашу с отцом фамилию, - есть такой?
   - Есть! - выкрикнули из разных концов зала.
   - Что же вы, товарищ, записались, а сами сидите? Боитесь?
   Зал заволновался, сидящие в разных рядах поверженные чемпионы дворов и чемпионы чемпионов завертели головами. Поднялся со своего места мясник Элеруашвили, вспыхнула красным фонарем его лысина: "Кто испугался? Как испугался?!!Толко благодаря вас!"

   "А это ребята меня записали и ничего мне не сказали!"
 
   - Пожалуйста, товарищ Мельниченко, выходите, не бойтесь! - гастролер приглашал отца на сцену.

   "Главное, "не бойтесь!"
   Для меня это, как красная тряпка для быка! Я никогда ничего не боялся!"

   Друзья выталкивали отца на сцену. Он упирался: "У меня даже формы нет!"
   - А вы без формы, молодой человек, - продекларировал Лурих, - Это же борьба!
   Больше отпираться было нельзя.
   В пыльных кулисах отец стаскивал брюки.
   - Что вы делаете, он же вас убьет! - жена Михаила Кондратьевича повисла на шее у отца. - Вы такой молодой, вам еще жить и жить!
   - Да иди ты! -  отмахнулся отец.
   Рядом бесновался зал.

   Отец разделся до трусов, и под одобрительные свистки и смех вышел на сцену.   
   Слева от него висели декорации, оставшиеся после выступления агитбригады. На холсте был изображен какой-то город, река, мельница. Все было плоским и совсем не похожим на то же самое в жизни. Справа был зал, там клубился дым, взлетали вверх руки, блестела лысина мясника. Напротив стоял Лурих в полосатом трико.
   - На время или до победы? - спросил Лурих.
   - До победы! До победы! Чорт! - заорал зал.
   - Нужны судьи, - резонно заметил Лурих.
   Отец переминался с ноги на ногу.
   На сцену поднимались три старца в черкессках.
   - Правила  знаете, уважаемые? - спросил Лурих.
   - Знаем, знаем, - заверил гастролера старейшина, - что правильна, что нэправильна...
   Судей усадили за спиной отца.
   - Начали, - провозгласил старейшина и свистнул, заложив два пальца в
беззубый рот.

   Нет, все-таки с отцом вышел бороться не чемпион мира Лурих, а Михаил Кондратьевич Бонасинский - бывший цирковой борец, привыкший выигрывать и проигрывать по договоренности. Он ухватил отца за шею двумя руками, стараясь старым цирковым приемом "двойной Нельсон" сбить его с ног.

   "А шеяра у меня тогда была - дай бог! Один раз я рубашку покупал, ни одна не сходилась на шее. Тогда продавец спрашивает: «Молодой человек, вы болен?»

   Лурих напрягся и тяжело дышал.
   "А я как махнул его..."
   Михаил Кондратьевич пролетел метра два по воздуху и врезался в картину природы, изображенную местным неизвестным художником. Старый холст не выдержал и лопнул, что-то загремело за рекой, городом и мельницей.
   Может быть, закрутились жернова?
   Бывшая балерина бывших императорских театров старорежимно ойкнула за кулисами. Из дыры на сцену полетела пыль. Звякнула упавшая на сцену кочерга.
   - Ой-ей-ей-ей-ей-! - вскричал зал, - От чорт!
   Через несколько секунд из-за декорации появился Михаил Кондратьевич, оставив знаменитого Луриха за нарисованным городом. Кольца усов опустились вниз и поседели от пыли, а посредине сцены на потертом ковре стоял молодой парень в семейных трусах и, улыбаясь, смотрел на бывшего Луриха.
   - Правильна! – решили судьи.
   - Правильна! – поддержал судей зал.
   - Миша, не надо больше, прошу тебя! Он же убить тебя может, - прошептала из-за кулис бывшая балерина.
   - Давай исче! Давай! Чорт! - требовал зал.
   Борцы сошлись еще раз.
   - Молодой человек, куда вы торопитесь? - спросил Михаил Кондратьевич, обхватывая шею отца.
   У гастролера закололо сердце и больше всего в этот момент ему захотелось оказаться дома, в Харькове, в лежачем положении, с глечиком молока в руках.
   «Ну, тут все ясно!», - подумал отец.
   Он захватил руку Михаила Кондратьевича, подсел под него и, прежде чем тот успел в очередной раз повторить свой бессмысленный вопрос, провел прием.
   «Кочерга».
   Бросок через спину с захватом одной руки. По движению похоже на то, как грузчики сбрасывают со спины мешок... Например, с картошкой.
   Михаил Кондратьевич во второй раз отправился за декорации. Вздыбилась река на холсте, как испуганная наседка, захлопала крыльями мельница.
   - Миша! Он убьет тебя! Миша! - испуганно взвизгнула бывшая балерина. - Черт с ним, сдавайся!
   В конце зала заблеяла зурна, поднялись на сцену местные чемпионы, подхватили на руки отца, понесли через весь город.

   - Прям в трусах что ли? - спросил Жучков.
   - В трусах...
   - Ты гляди, это правда, что ли? - Жучков, затянулся папиросой.
   - Да вроде было правдой, - сказал отец.
   Поезд начал тормозить, папироска догорала, становилось душно...

   "А этот Жучков был дважды ранен, замечательный парень, красивый! После ранений списали его в конвойные войска. Главное, все уже: прошел фронт, жив остался, написал семье письмо, чтобы они в Одессу приезжали. Читал мне это письмо. Ему квартиру дали на Пушкинской. Живи!
   И вот мы вместе ехали, везли пленных на границу для передачи. Остановились на какой-то маленькой станции."

   Отец лежал, подложив руки под голову, сверкая в проеме новыми подметками из свиной кожи. Состав выгнулся хребтом к домику станции, чудом уцелевшему в войне. Там, за домиком, зеленел лес и заставляло жмуриться отражающееся в небольшом озере солнце.
 
   Жучков думал о погоде.
   Да-да, именно о погоде и ни о чем другом. Впервые со дня начала войны. Он думал, что прекрасная в этот день будет погода. И ему самому было странно, что он думает об этом. Ведь три года он только отмечал про себя, что идет дождь или снег, а значит, будет мокрая шинель, и сапоги будут липнуть к земле и чавкать при каждом шаге, а когда ударяли морозы, он думал, что выдадут зимнее обмундирование, а тут просто лежал и думал: «Отличная сегодня будет погода». И еще думал, что он - везучий. За эти три года пули дважды находили его тело и оставались в нем до тех пор, пока хирурги, всегда одинаково пропахшие эфиром, а потому бывшие для Жучкова на одно лицо, не извлекали их. И каждый раз Жучков слышал, как куски свинца со звоном падали в эмалированные лотки.
   Он закрыл глаза и увидел дом, себя, сидящего на сундуке, мать. Отца он почти не помнил, но ясно видел его фотографию, висящую на стене. Он видел комнату и каждый предмет в ней. Полочку на стене, покрытую салфеткой, стулья. Вот в комнате появилась жена с большим животом, глаза красные и круглые от слез. Потом она вдруг похудела. Сын лежал в кроватке, а часы отсчитывали сутки, отпущенные ему для свидания с семьей "по ранению". Костыли прислонились к стене, за окнами начинал сереть день.
   
   А может, все было и не так...

   Двое шли, переступая через рельсы, ныряя под вагоны с одной стороны и, выныривая с другой. Они расправляли плечи под грязными гимнастерками, забрасывали за спину автоматы с консервными банками магазинов. Им было жарко, потому что погода в тот день действительно была хороша. На станцию вползал состав, отчаянно дымя и, отдуваясь паром.

   - Ну, топайте, ребята, топайте. Не положено, - услыхал отец голос Жучкова,  - Не положено, вам говорят.
   Отец открыл глаза, прокопченный потолок вагона был ему небом.
   - Бросьте, ребята, говорю! Пушку убери. Не балуй!
   Неожиданно голос осекся на каком-то знакомом отцу треске. Подтянутая фигура Жучкова вдруг сморщилась, голова стала утопать в туловище.

   «Отличная сегодня будет...»

   - Жучков! - отец вскочил, - Жучков!
   На него смотрели удивленные глаза Жучкова, просившего не баловать оружием.
 
   Отец выпрыгнул из вагона, вырвал на ходу свой пристрелянный «ТТ». Осмотрелся. У путей, где стоял их состав, у вагонов маялись только часовые. Отец присел, заглянул под вагоны. Увидел две пары бегущих ног. Быстро пролез под вагоном, пробежал шагов десять и опять нырнул под вагон - уже на другом пути. Спина ткнулась во что-то твердое и острое. Он этого не почувствовал. Видел только две  удаляющиеся между вагонами спины в гимнастерках. У одного из бегущих шлепал по плечу оторвавшийся погон, подпрыгивала портупея. Отец выстрелил, крикнул «Стой!» 
   Двое бежали от станции к лесу, к озеру, в котором отражалось солнце, заставляя глаза слезиться.
   - Стой! - еще раз крикнул отец и сам остановился.
   Будто устал вдруг.
   Тем временем, двое разбежались в разные стороны. Отец выдохнул, вскинул пистолет. Перед глазами промелькнули рассыпающиеся от выстрелов кирпичи.

   Это было еще там, на Кавказе. Рядом стояла она и при каждом выстреле зажимала уши. Она тогда еще не была его женой, не была еще моей матерью. Моя будущая мама при каждом выстреле отца зажимала уши, восхищенно глядя на рассыпающиеся кирпичи.
   Мне так кажется.
   Отец ставил кирпичи на ребро, отсчитывал тридцать шагов и стрелял. Десять раз. Десять кирпичей, десять патронов. По одному на каждый. Главное - плавно давить на спусковой крючок.

   Тот, у которого шлепал погон, будто натолкнулся на невидимую преграду, замер, а потом, пролетев по инерции вперед еще несколько метров, рухнул на землю. Остановился  и второй, бегущий в противоположную сторону, в пухлой от ветра гимнастерке.
   
   "Главное, плавно нажать на спуск. Не дергать! Что с пистолетом, что с автоматом, что с охотничьим ружьем".
   
   Бегущий вновь побежал, потом вдруг приостановился, будто вспомнил о чем-то важном и захотел вернуться, будто услыхал крик отца «Стой!». Какие-то бумажки вылетели у него их груди. 
   «Конфетти, что ли?»,- подумал отец.
   Солдаты и офицеры бежали туда, к ним, к этим трем людям, образовавшим этот смертельный треугольник, в вершине которого стоял один живой. Ему вдруг жутко стал мешать пистолет, захотелось размахнуться и зашвырнуть его подальше - туда, в озеро.
   - Товарищ капитан, разрешите доложить, оба готовы! - конвойный из поезда тяжело дышал, наверное, тоже участвовал в погоне.
   А отцу казалось, что на станции кроме него, этих двоих и  Жучкова, никого больше нет.
   - А Жучков? - спросил отец.
   - Жучков, товарищ капитан, разрешите доложить, тоже наповал.

   Наверное, эту историю мог бы рассказать отец начальнику санчасти, если бы тот сказал «да». Но пока отец стоит у дверей, ожидая, когда ему позволят войти в кабинет.
   - Вы к начальнику? Входите! - из кабинета вышла медсестра.

   По тому, как отец вышел из дверей, я понял, что не ошибся - ответ опять был со знаком «минус». Теперь всю дорогу домой и еще несколько дней, уже находясь дома, он будет пересказывать подробности этой встречи, повторять, что сказал он и, что ответил начальник. А мы будем входить и выходить из комнаты, и в глазах у нас будет один и тот же вопрос: «Ну, сколько можно?»

   Я пытаюсь понять, когда это началось.
   Недавно?
   Вошло к нам в дом, опираясь на палку аптечного цвета, в пижаме, вдруг ставшей большой?
   Или это было уже тогда, когда мы, входя в квартиру, спрашивали: «Ну, как Он?»

   Он часто приходил с работы и приносил небольшой листок в клетку, вырванный из блокнота. На листке солнце падало куда-то за две, сходящиеся конусом буквы «М», горы. В его оранжевых лучах по небольшому озеру плыла лодка, состоящая из двух треугольников - самой лодки и паруса. В голубой воде лодка отражалась смазанной тенью. Две головки выглядывали из лодки. По озеру шла рябь, шелестели зеленые листочки редкого леса.
   "Шелестели", наверное, потому, что не было видно каждого листика, а была сплошная зеленая масса, как шелест от движения листьев.
   Что это было за место?
   Может быть, то озеро, которое видел Жучков, когда думал, что должна быть хорошая погода.
   Может быть.
   Ведь погода на листке и впрямь была хорошая. Даже отличная. Небо было голубым...

   Я видел, как отец «делал погоду» и "шелест лимстьев" на бумаге в клеточку.    
   Сначала он заштриховывал пространство грубо карандашом, потом брал кусочек бумажки и начинал шлифовать... Например, небо, чтобы оно было повсюду одинаково голубым. И небо становилось однородно голубым, без единого шва, и солнце было однородно оранжевым, и зелень начинала "шелестеть".

   Три кусочка бумаги, на которых отпечатались небо, солнце и шелест листвы, лежали на его письменном столе. Из черного пластмассового стакана торчали идеально отточенные цветные карандаши. Будто штыки. Кто там хотел прировнять карандаш к штыку?
   А! Кажется, Маяковский.
   Только в оригинале это было перо.
   А отец прировнял карандаш. Даже десять карандашей. Десять разноцветных штыков, которыми отец на небольших листочках в клетку, вырванных из блокнота, изображал всегда один и тот же сюжет.

   Отец остановил машину, и я увидел солнце между двух гор, озеро, в котором отражалась лодка, правда, без паруса, услышал я и шелест листвы.
   - Вот здесь мы поужинаем, - сказал отец.

   Мама и сестра стали накрывать скатертью кусок поляны, а мы пошли купаться.
   Все вокруг было, как на листке в клеточку. Однородная синева неба, однородная зеркальная поверхность озера, однородная тишина этого места у дороги, ведущей в Орджоникидзе.
   И вдруг...
   Будто кто-то бросил в зеркало камень. Даже не камень, а кусок скалы.
   Белый столб воды поднялся в середине озера, и мелкие трещинки волн побежали в разные стороны, будто бы какой-то художник огромного роста еще не успел отшлифовать синюю поверхность озера.
   Звук взрыва несколько раз повторился в горах.
   Я даже не успел испугаться.
   Отец стоял в трусах у воды. Закачалась лодка, исчезло в трещинах зеркала ее отражение. Непонятно откуда появились люди и, не говоря ни слова, стали нырять. На поверхности они появлялись примерно через минуту и бросали на берег и в лодку оглушенные тушки озерных рыб - куски разбитого зеркала.
   Так мне казалось.
   А может быть, это сейчас, когда я все это вспоминаю, мне так кажется?
 
   Увидев в руках браконьеров оглушенную рыбу, я тоже стал нырять. Взрыв поднял красную муть со дна, и поэтому под водой ничего не было видно. Во всяком случае, я мало что видел, а браконьеры каждый раз бросали в лодку по три-четыре рыбешки. Нет, я видел кусочки разбитого зеркала на дне, до донырнуть до них так ни разу и не смог.
   Так и не достав дна, я возвращался на поверхность озера, без рыбы. Хотя сомневаюсь, я смог бы дотронуться до их безжизненных тушек рукой? Но сомневаюсь я сейчас, а тогда я нырял и нырял много раз и теперь еще вижу в красной мути тускло светящиеся тельца, стоит только закрыть глаза и вспомнить тот привал у нарисованного озера.
   
   - Вот гады... А если бы мы нырнули?

   Сообразил я, что в озере рванул динамит, только в тот момент, когда отец, лежа на траве, сказал:
   "Это же надо, какие сволочи, а если бы мы нырнули?"
   Я посмотрел на него: что, раз - и нету?
   Ни его, ни меня?!!
   Надо же, я даже не успел бы сына назвать именем отца.
   Своим именем и именем моего старшего брата!
   А тогда я подумал, интересно, как бы мы добрались домой без него?

   Отец приносил с работы листики с горами и лодкой почти каждый день, будто повторял одну и ту же фразу.
   Интересно, что он хотел сказать?
   Как звучала эта фраза? Наверное, он забыл и не сможет ответить мне, даже если я спрошу его об этом.
   А еще интересно, смог бы он нарисовать все это сейчас? Сегодня? Смог бы передать однородность неба, шелест зелени, смог бы отточить лезвием «Матадор» десять разноцветных штыков? А смог бы нарисовать бы танцующего мясника, загибающиеся носки сапог бандита с малокалиберным пистолетом? Того, у которого отец спросид: "А колесики где взял?"

   Все это удаляется уже от меня, как огни отрывающегося от погони «Доджа три четверти».

   "Начальник говорит — не положено! Инструкция! Вы, говорит, нарушали инструкции? Я говорю - да, если дело требовало. Я не боялся рисковать. Вон, когда банду «Додж три четверти» брали, что мне только ни говорили, а я рискнул и все!"
   Господи! Сколько можно?

   Я оставил маму дома выслушивать в очередной раз историю про «Додж три четверти», а сам выбежал из квартиры. До начала дежурства оставалось пятнадцать минут.

   Дежурства бывают разные.
   Бывает, когда входишь в операционную, только успев надеть халат, а выходишь утром, когда в предоперационной стоят каталки с плановыми больными. Потом еще час или больше заполняешь истории болезней в ординаторской и только после всего этого приступаешь к своим прямым обязанностям - обходишь больных, которых ведешь.
   А бывают дежурства спокойные...
   Это дежурство было и не спокойным, и не таким уж тяжелым. Средним. Как раз для такого врача как я, находящегося на середине пути между врачом и студентом. Несколько поступлений в самом начале дежурства и одно ночью.
   Авария.

   Я не люблю, когда привозят пострадавших после аварий, может быть, потому, что сам часто сижу за рулем. Я прекрасно знаю, как в секунду меняется ситуация, как скрежещут тормоза, как гулко бьется одна машина о другую и как звучащая в приемнике музыка, которая секунду назад доставляла радость, вдруг врывается чудовищным диссонансом в обезображенный автомобиль.
 
   В ночь того дежурства привезли девушку.

   Врачи привыкают видеть тяжелых больных.
   В организме срабатывает механизм, который отключает эмоции. Наверное, это хорошо, иначе эмоции заглушали бы разум, и тогда врачи не могли бы действовать хладнокровно, а значит, четко и правильно.
   Наверное.
   Поэтому я легко сбегаю с лестницы, делаю два крючка по коридорам и с улыбкой вхожу в приемный покой. Молоденькая медсестра записывает в журнал данные. Сквозь открытую дверь мне видны носилки, врач «Скорой» заполняющий свою документацию, и шофер.
   - Привет, ну что там? - спрашиваю я у медсестры.
   - Сотрясение, - небрежно отвечает медсестра.
   Все обычно - вопрос-ответ, выполнение формальностей. Да, еще один вопрос:
   - В сознании?
   - Вроде в сознании.
   - Угу, - я прохожу в другую комнату, где стоят носилки с пострадавшей.
   Там сидит такой же врач, как я, только работающий на «Скорой».
   - Жека! Федот! - радостно восклицаю я, - привет!
   И, Жека, и Федот - имя одного человека.
   По паспорту его зовут Женя, а называли его все в нашей группе Федотом. Не знаю, почему. Наверное, потому же, почему приехавший пятьдесят лет назад во Владикавказ Михаил Кондратьевич Бонасинский был Лурихом.
   Мы вышли в коридор. Жека достал пачку «Беломора» и, продув папиросу, закурил.
   - Ну, как пашется?
   - Нормально...
   - Наших видишь?
   - Так вот, Фифтик приходил... - и тут Жека превратился прежнего студента Федота и начал рассказывать, как к нему приходил наш одногруппник Фифтик,
   - Я уже поужинал. Слышу - стучат. На часы посмотрел – без пятнадцати, а на башне еще не пробило. Думаю, кто это? Релик был, Вовчик Вермут забегал, открываю   
- Фифтик. Ну, мы пивка - он с собой принес... Да! У меня же тоже было! Рыбку однополчане прислали из Ростова. И Фифтик принес - из Геническа. Да! Еще же Релик бутылку пива принес!
   
   Я знал, что конца этим «Да!» и идущим после них воспоминаниям, кто что принес, не будет. И то, что после каждого упоминания точного времени будет ссылка на башню - пробило уже или нет. Речь шла о вокзальной башне с курантами, которые отмеряли своим звоном каждые полчаса.
   Шесть лет в одной группе - это вам не хухры-мухры!

   - А что привез? - спросил я.
   Федот привычным движением сдвинул врачебный колпак на затылок. Голова у Жеки была большая. А вот колпаки он где-то доставал какие-то очень маленькие. Они больше были похожи на тюбетейки или детские панамки. Такой колпак плюс маленький вздернутый нос делали Жеку-Федота похожим на чайник. Такой круглый, розовощекий чайник.
   - Дело не очень, сказал он, возвращая шапочку в нормальное положение, - они ехали с мужем или с парнем. Когда мы приехали, его из машины извлекали, как гвоздь из доски. В общем, он наповал.
   
   Раз - и нету!
 
   - Она, конечно, не знает ничего пока. Ее ремни спасли. Гололед, он тормознул - и прямо в грузовик встречный. Главное, молодой парень, - Федот пульнул окурок в урну и попал.
   Из дверей приемного покоя вышел врач «Скорой».
   - Ну что, Евгений Александрович, поехали дальше?
   - Поехали! - Федот протянул мне руку и вышел за своим врачом.

   Мой дежурный врач сидел на втором этаже и ждал от меня вестей - должен был сказать, спускаться ему или нет.
   Я вошел в приемный покой. Девушка уже лежала на кушетке. Не знаю почему, но мои эмоции не выключались.
   - Мы уже все сделали, доктор, - сказала дежурная сестра.
   - Что? - спросил я.
   - Ну, все, что положено в таких случаях, - сестра перечислила препараты введенные пострадавшей внутривенно.
   Я опустился на стул рядом с кушеткой. Пострадавшая слегка шевельнулась и перевела глаза в мою сторону.
   - Сережа... - тихо сказала она.
   - Я... Я - не Сережа.
   Она снова закрыла глаза, повернула голову к стене.
   - Девушка! Вы слышите меня, девушка?
   - Анисимова Татьяна Николаевна, - подсказала сестра, глядя в историю болезни, - двадцать один год.
   - Таня, Таня! Татьяна Николаевна, - позвал я ее.
   Она повернула голову, улыбнулась, и «Сережа» - вновь слетело с ее губ.
   - Где Сережа? - услышал я.
   - Он... Он в другой больнице, - соврал я.
   - Сережа... - еще раз сказала девушка и закрыла глаза.

   Я шел за каталкой - уже больничной, ощущая, непонятно почему,  все, что произошло с ней час назад: и удар, и секундный страх перед ударом, и жуткую головную боль, и покачивание каталки на поворотах. Все, что происходило в эти минуты, противилось естеству: и то, что она лежала в куртке, юбке и сапогах, и то, что все время она старалась одернуть юбку, и то, что, касаясь моей руки, она открывала глаза и опять повторяла имя неизвестного мне человека, для которого уже не существовало ничего. Потому что он сам уже не существовал, во всяком случае, в этом мире, где был я и эта молодая женщина - Анисимова Татьяна Николаевна.

   Ее положили в мою палату.
   Диагноз: сотрясение мозга, множественные ушибы. В том числе грудной клетки - это от удара о так называемую "торпеду" во время столкновния, а также ушибы конечностей: и верхних, и нижних. Кроме нее в палате - несколько пациентов с несложными переломами конечностей - в основном, пожилые женщины, один - бытовой ожог и спортсменка с разрывом мениска, готовящаяся к выписке.
   - Там человек выбежал, - шепнула мне Татьяна, когда я помогал ее перекладывать с каталки на койку.
   Больше в это дежурство поступлений по «скорой» к нам в отделение не было.

   Через три дня ко мне пришел старший лейтенант ГАИ Капитанович - так в отделении называли старлея Олега Капитоновича Шмарина, потому что мы все хотели, чтобы он поскорее уже стал капитаном. Капитанович был дознавателем и беседовал с теми, кто попадал в наше отделение после аварий.
   Старлей вошел в ординаторскую и сбросил халат: "Вот так, - сказал он, - из-за одного гада парень погиб, а девчонка с психологической травмой на всю жизнь".
   - Из-за какого гада? - спросил я.
   - Домушник. Влез в квартиру, там сигнализация. В общем, он обрываться, а группа уже приехала, он бежит, куда глаза даже не глядят, а тут ребята эти ехали. Парень тормознул, ну и...
   Продолжение я знал.
   Раз и нету!
   - А что с домушником этим, Капитанович? - спросил кто-то из коллег.
   - Ничего, получит от трех до пяти.
   - Постой, а то, что парень погиб? Из-за него же получается погиб?
   - Не получается! И никогда не получалось. И вряд ли когда-нибудь получится!  Судить его будут только за кражу, вернее, за попытку ограбления.

   Трое вышли из темноты в Одессе, в сорок пятом, задали какой-то ничего не значащий вопрос. Скорее всего, вечный вопрос про закурить...

   "Инженер поднялся, пошел к ним навстречу, а они его - из малокалиберного, поэтому выстрела никто не слышал. Взяли их во вдремя дежурной облавы. Внешность одного совпала с приметами, полученными от случайных свидетелей.
   "Молодые, похожи на студентов, хорошо одеты".
   Тогда я им вопрос: "А колесики откуда? Колесики?" А он мне: "Это я в Киеве достал". Э, думаю, парень, так ты - наш, раз по фене ботаешь! А носки хромовых сапог его заворачиваются, понятно, что не по размеру сапоги! На пару размеров больше. Потом узнали, это они милиционера в Киеве убили, офицера, майора. Из пистолета это самого, малокалиберного. Сапоги сняли".
   Получалось, что и киевского милиционера, майора - раз -  и нету!

   Отец рассказывал мне все это в тысячный раз, когда лежал на четвертом этаже в той же больнице, где я проходил практику в качестве "недоделанного" пока еще медицинским институтом врача. Только отделение, в котором его лечили было другое. Сначала была реанимация, потом - "Интенсивная терапия".

   Мы с мамой шли за его каталкой по знакомому мне коридору, потом, поднимались в лифте и думали только об одном, чтобы на сей раз пронесло, чтобы его сердце выдержало. Правда, уже через неделю я видел отражение своих глаз в экране осциллографе и читал в них вопрос: "Сколько можно?"

   "Я всех их дела вел до вынесения приговора. Вот когда объявили приговор, тогда я считал дело законченным. Столько людей они побили! В Одессе, в парке,прибегаем, он еще теплый..."

   О том, что ее Сережа погиб, Тане сказал Капитанович.
   Таня лежала с открытыми глазами, глядя в белый потолок, и видела снег, тень человека, перебегающего дорогу, слепящий свет фар встречной машины, летящие снежинки, слышала сигнал автомобиля. Наверное, видела она и своего Сережу.
   Кем он был? Какие у него были волосы? За что она его так любила?
   Этого я не знал да, честно говоря, и не хотел знать.

   Я сидел рядом с ней, держа в руках поильник:
   - Таня, вам надо пить и есть! На вас все нянечки жалуются. Нельзя же так лежать!
   - Можно...
   - Вот ваша мама принесла вам бульон.
   - Спасибо, оставьте...
   - А еще вам нужно спать, если вы хотите быстрее выздороветь...
   - А, если не хочу?
   - Ну, как так?
   - А вот так! Вы идите, доктор.

   Я не доктор! Я - интерн, это что-то среднее.

   Некоторое время я не знаю, что сказать, потом сдаюсь:
   - Спокойной ночи, я еще зайду к вам.
   - Заходите!
   Она так и осталась лежать, не закрывая глаз.
   Я вышел в коридор. Дежурный свет окунал его в атмосферу триллера. Подошел к дежурной сестре.
   - Ты сделала Анисимовой димедрол? - спросил я ее.
   - Сделала. Что, не спит?
   - Не спит.
   - А как же тут уснуть, доктор, когда ей такое сказали?

   Я еще не доктор, я - интерн.
   Впереди была ночь, я бродил по коридору возле палаты, наполненной женщинами, за которых в этот временной отрезок я нес ответственность.

   Когда-то, когда мама приходила с работы, я чувствовал, как от нее пахнет больницей. Теперь так пахнет от меня. Здесь в больнице этого не замечаешь, но едущие в троллейбусе люди странно поглядывают на меня, чувствуя этот запах.
   "Врач молодой, - думают они, - или студент".
   Никто не думает - интерн.

   Если бы меня спросили, что такое врач, то я, наверное, ответил бы, что это человек, который делает все, чтобы больной человек - раз - и есть!
   Вот чем бы он ни болел, а врач назначит лекарство или прооперирует, и больной - раз, и есть. И вовсе не больной, а здоровый!

   Я в очередной раз вошел в палату. Таня не спала.
   "Не хочу!" - сказала она.
   Я поставил стул к изголовью и, не спрашивая разрешения, сел на него. У левой стены по-богатырски храпела спортсменка.
   - Вы же уже ушли! - как-то обреченно произнесла Таня.
   Когда она смотрела на меня, ее глаза немного косили. Она не щурилась, как это обычно делают близорукие люди, нет! Просто ее глаза немного косили.
   - Расскажите мне что-нибудь, - тихо сказала она.
   - Что?
   - Ну,  что хотите... 
   - Что хочу? "В некотором царстве, в некотором государстве…"
   - Это я знаю, это не интересно!
   - Ну, тогда…

   "По воскресеньям в городском саду на Дерибасовской..."

   - А вы были когда-нибудь в Одессе? - спросил я.
   - В Одессе? Была.
   - Ну, вот!

   В глубине городского сада, за кинотеатром Уточкина, в котором шел фильм с участием Гарри Пилля, играл духовой оркестр. В барабан бил невысокого роста блондин в белой шелковой шведке, один рукав которой был пуст. Он улыбался во весь рот, показывая прохожим прокуренные желтые зубы. Мальчик лет двенадцати играл на трубе, а на бас-геликоне играл бывший знаменитый борец Лурих, который после войны переехал в Одессу и окончательно стал Михаилом Кондратьевичем Бонасинским.
   На длинных скамейках сидели старички, рядом бегали их внуки с ведерками, а в мелких лужицах купались воробьи. Каменные львы, заслышав музыку, привстав, поглядывали на духовой оркестр. Легкий морской сквозняк гулял по Дерибасовской в один из последних теплых осенних выходных.
   А возможно все было совсем не так!
   Потому что в Германии еще шла война. И дети еще не бегали с ведерками, и духовой оркестр еще не играл в городском саду, и сквозняк был еще не теплый, а пробирающий до костей.
   Шла война, стреляли автоматы, били пушки, падали бомбы.
   Раз и нету…
   Раз и нету.
   Нет, нет, нет...

   Хотя война еще шла в Германии, в Чехии, в Австрии, в Одессе уже открылся цирк. Афиши с широких тумб призывали горожан бросить все дела и мчаться в старинное здание, где пахнет опилками и играет духовой оркестр. Причем, совсем не тот, что играет в сквере, за кинотеатром, а самый настоящий. И в трубы в нем дуют не какие-нибудь дети и калеки, а настоящие музыканты.
   А еще в Одессе, почти на каждом углу стояли мальчишки и предлагали прохожим связки жирных черноморских бычков. Мирная жизнь уже приоткрыла свою дверь в город, где еще столько всего напоминало о войне: и воронки от взрывов снарядов и бомб, и разрушенные здания, и сожженные танки и бронемашины.
   
   И тем не менее...
   По улице шел мужчина лет тридцати пяти. Покатые плечи, мощная шея, поломанные уши, выдающие в нем спортсмена, точнее борца. Он свернул в одну из многочисленных арок одесских дворов, прошел сквозь его колодец, по которому метался голос распевающегося оперного певца - театр в Одессе уже тоже работал - и вошел в звонкую и прохладную темноту парадного. Поднялся на второй этаж.
   Звонок в дверь устроил в квартире переполох.
   Затопали ноги, раздались женские голоса, зазвенели кастрюли. Будто до этого самого звонка все, как кинематографическая массовка, стояли наготове, ожидая команды, чтобы начать двигаться. И вот  звонок прозвенел, квартира ожила.
   - Так Спивака нет, не надо было звонить, - сказала стоящему у входных дверей мужчине пожилая одесситка, вытирая руки о фартук.

   Мужчина с поломанными ушами, стоящий у дверей, искал моего отца.
   Его звали Петя Загорулько. У Пети был булькающий голос, жизнерадостное выражение лица и удостоверение циркового борца. Петя, вместе с отцом, учился в Москве. Еще до войны. Они вместе выступали за команду спортивного общества "Динамо". С тех пор они не виделись, но сарафанное радио рассказывало друзьям о том, что происходит с каждым из них. И вот теперь, попав в Одессу, Петя разыскивал товарища своей юности.
   Всех своих приятелей Петя почему-то называл - Тёса.
   Тёсой отец называл Петю.
   «Ну, как дела, Тёса?»
   «Тут Тёса приходил за конспектами».
   «Поборемся, Тёса?»

   Коммуналка в полном составе высыпала в коридор и смотрела на могучего мужчину, загораживающего своей спиной весь дверной проем.
  - Ах, так вам Мельниченко? Так сразу бы и сказали! Им, во-первых, три звонка, а, во-вторых, они уже здесь не живут!

   В Москве отец и Тёса вместе ходили на танцы.
   Отец знакомился с девушками, Тёса - прикрывал тылы. Танцевать Теса не умел, а отец умел и лихо отплясывал модные в те времена танцы. Его белые парусиновые туфли с круглыми носками скрипели новыми подошвами.

   Хотя...
   Хотя эти танцы и эти туфли, которые отец чистил зубным порошком, я видел уже после войны.
   У нас в доме был какой-то праздник. Отец пел, танцевал, носил на руках соседку - бывшую балерину, а я с другими мальчишками стоял в дверях, участвуя в этом веселье, как зритель.
   Да, белые парусиновые туфли были после войны, а что было до войны? Те же белые парусиновые? Точно у отца были белые чесучевые брюки и шелковая шведка с отложным воротником. Обязательный танцевальный наряд. Это все я видел на довоенных фотографиях.

   Тёса стоял, опершись на ограду, и следил, чтобы возле его друга не сгущались тучи.
   А тучи сгущались.
   Претендентов на право провожать домой вот эту саму незнакомку, с которой танцевал мой отец, было много. В тот вечер девушка выбрала того, кто потом, лет через двадцать, станет моим отцом.
   Они шли по улице.
   Отец и девушка. Девушка, которая не станет моей матерью. Отец легко подпрыгнул и сорвал маленькое дикое яблоко с нависавшей над мостовой ветки дерева. Девушка шла рядом. Яблоко ей не понравилось, а отец понравился сразу, еще там на танцплощадке.
   Тёса шел шагов на тридцать сзади.
   И тут из-за угла показались конкуренты.
   В кино бы из динамиков зазвучала тревожная музыка, на улице же было также тихо, как и за минуту до их появления. Конкурентов было человек восемь.
   - Вы идите, а мы поговорим, - сказал отец девушке и оглянулся.
   Тёсы сзади не было. Это означало, что не было "мы"!
   Отец понял, что разговариватьс конкурентами, причем со всеми сразу, ему придется одному .
   - Так я пойду?
   - Идите... - отец встал у стены, чтобы никто не подкрался сзади.
   Незнакомка мило улыбнулась и скрылась из виду навсегда, а отцу предстоял рыцарский турнир за честь дамы, вернее, за честь провожать даму домой после танцев.
   И все!
   И больше никаких обещаний и никаких гарантий! Возможно, увидит когда-нибудь эту даму в окошке кареты или на подножке трамвая.
   - Эй, девушка, мы же с вами так и не встретились!
   - Не слышу-у! Не слы-ышу!
   А как тут услышишь, когда трамвай скрипит на повороте!

   Но в сторону сентименты, надо отмахиваться!
   Это вам не борцовский турнир, где - один на один, судьи в черкесках и зурна. Тут только успевай уворачиваться, а получится, тогда и достать можно того малого, который так яро машет кулаками у тебя перед носом.

   Мне не приходилось так драться.
   Я старался избегать таких конфликтов. Когда-то в школе я и еще несколько моих приятелей получили по физиономиям, за то, что провожали...
   Кого?
   Не помню уже. Просто кого-то провожали, каких-то девочек, из тех, кого потом случайно можно было увидеть в окошке кареты.
   Нам дали по носам, быстро, резко, так, что из глаз брызнули слезы.
   А мы шли такие счастливые! Как же, провожали девушек, держали их за руки!
   Провожали? Держали? Получайте!
   Мы не успели даже рта открыть, чтобы воскликнуть что-то вроде: «Ах, так! Ну, тогда держитесь!»
   Их уже и след простыл.
 
   Отец сжимал зубы и отмахивался. Но кому-то все-таки удалось дотянулся кулаком до его носа, и слезы брызнули из его глаз. Рефлекторно. То есть, отец не расплакался, тогда. Он вряд ли даже мог подумать, что такое вообще возможно, чтобы он вдруг заплакал.
 
   Если вам когда-нибудь попадало по кончику носа, то вы знаете, почему из глаз брызжут слезы.
   Итак.
   Он замер на секунду, замерли и те, кто был напротив. Провел ладонью под носом, - кровь...

   «Ну, ребята, я вам не завидую, пускай вас даже было восемь!» – это уже мои мысли в те моменты, когда я слушал его рассказ о Тёсе и их совместном походе на танцы.

   Тёса появился из-за угла, когда все закончилось.
   - Что же ты, Тёса? Где ты был? - спросил отец.
   - Так я дрын шукав...- Тёса волок за собой кусок рельса.

   Как давно это было, еще до войны!

   Они сидели друг против друга в небольшой комнате, в кабинете зам начальника ОББ - отдела по борьбе с бандитизмом. Выпивали понемногу, вспоминали прошлое.
   - Что же ты, Тёса, тогда убежал? - спросил отец.
   - Так я же дрын шукав! - ответил Тёса.

   Ну, сколько можно спрашивать?

   Таня спала. Дышала ровно, и глаза ее были закрыты. Я даже не заметил, когда она уснула. Я поднялся и вышел из палаты.
   - А завтра вы придете, доктор? - вдруг спросила Таня.
   «Завтра у меня нет дежурства»,- подумал я и утвердительно кивнул.
   - Приходите! - и она снова задышала ровно.

   Мы с отцом ехали в санчасть.
   Я сидел за рулем и кивал, почти не слушая, что он говорит. За эти дни все эти новые истории, связанные с его посещением санчасти, я тоже успел выучить наизусть.
   - Дела, которые я раскрыл, на юрфаке проходят, а начальник этот мне инструкцию в нос тычет! Я скажу ему, что я писать буду! Министру напишу и все!
   - Правильно, - поддержал я отца.
   - Мои дела в Москве, в музее МВД есть!
   - И это скажи ему!
   - И скажу! Сопляк! Я в его годы каждый день на бандитов ходил, а он мне инструкцию тычет. Я ему...

   А что он ему?
 
   Да ничего он ему не сделает! И даже ничего не скажет. Не скажет, что  в его годы он ловил бандитов, что укладывал на лопатки чемпионов, что дрался один против восьмерых, пока Тёса искал дубину. Он не скажет, что уложил из пристрелянного "ТТ" двух дезертиров, убивших Жучкова, не скажет, что поставил автомат на одиночный и, когда бандит появился из пещеры, уложил его метким выстрелом. Он опять просто будет стоять у дверей, соглашаясь в этой схватке на ничью.
   Да и было ли это схваткой?
   Конечно, нет.

   Два человека, смертельно надоевшие друг другу, сидели за столом и передвигали листок с заявлением, будто играли в шашки одной фигурой. И отец, когда-то не боявшийся ничего, теперь не решается повысить голос или стукнуть кулаком по столу, потому что от этого майора зависит сегодня...
   Собственно, ничего от него не зависило!
   Просто отец вбил себе в голову, что должен быть прикреплен к этой поликлинике, как участник войны, и все. Он считает, что заслужил право ходить сюда, а на пункт в инструкции, где было написано «двадцать пять лет выслуги» - он плевать хотел, потому что уверен, что заслуг, а, значит, и «выслуги», между этими словами отец разницы не видел, у него скопилось гораздо больше. А этот молодой майор, нюхавший порох только на военных сборах, читает инструкцию на ночь вместо детектива, чтобы утром быть во всеоружии, встречаясь с отцом. И отец не может посмотреть на него хитро и спросить: "А колесики где взял?" Потому что этот вопрос не поставит майора в тупик. Потому что у майора есть ответы на все вопросы отца.
   - Колесики, где брал? А на складе выдали! А сначала сработали в ателье для офицерского состава. А? Выкусил, товарищ пенсионер? Нас на такие вопросы не
возьмешь!
   И отец не подумает: «Э, брат, ты наш», потому что у майора аттестат есть на обмундирование.
   Тогда, может быть, собрать стариков в черкесках, кликнуть малого с зурной, ограничить шелковым шнурком круг на кладбище, а потом, раздеться и сойтись, готовя свой коронный «суплес»? Может быть, тогда старейшины закричат «Нэправильна!» и загуляет по кладбищу ЧОРТ? Может быть, когда в мягкой траве останется аккуратная лунка от головы майора, потому что он тоже не умеет делать борцовский «мост», может быть! И только после этого майор воскликнет с грузинской широтой: "А черт с ней, с инструкцией, товарищ полковник! Для вас - все положено! Заходи,пользуйся! В какой кабинет хочешь? Хочешь, на кардиограмму без очереди, хочешь в рентген-кабинет, хочешь все анализы? Толко благодаря вас!"
   И он начнет доставать из стеклянных шкафов дефицитные препараты и выкладывать на стол, приговаривая: "Это от сердца. Это от насморка, а это - от суставов!"
   А для того, чтобы не стояли перед входом к начальнику санчасти такие же как отец, может быть, дать этому майору ухватиться за его шею?
   "Шеяра у меня такая была..."
   И махнуть ею, чтобы этот буквоед пробил холст, на котором: городок и река, бегущая снизу вверх, и мельница...
   Может быть...

   Только «шеяра вот такая» была у него давно, а теперь кожа сморщилась и обвисла, и «суплес» коронный его прием не выполнить никак, потому что после того, как он поднимается по пяти ступенькам, приходится отправлять под язык таблетку нитроглицерина. А, значит и сегодня разговора не получится, и ответ будет обычным - со знаком «минус».

   Я, открывая правую - пассажирскую дверцу и помогаю отцу выбраться из машины, а он, выбираясь, некоторое время стоит и тяжело дышит И раздражение мое, которое возникает каждый раз, когда я открываю эту самую дверцу, вдруг проходит и появляется жалость к этому пожилому человеку, который еще прекрасно помнит, как он скакал на коне, как стрелял из «ТТ», как взбирался дождливой ночью на гору, гонялся на стареньком «виллисе» за «Доджем три четверти». Он все это прекрасно помнит, как будто это было вчера, помнит, как укладывал кого-то на лопатки, как его выносили на руках из прокуренного зала клуба "Автодор" и, кажется, закрой он глаза и вот он - этот зал и эти люди! Даже кожа помнит прикосновение их рук. И разве мог он тогда подумать, что ему будет хорошо от того, что я буду жалеть его?

   "Вот заболею, умру, будете тогда плакать", - думал я, когда был маленьким.
   Но ведь он сам, сам рвался туда, где стреляют, где «раз и нету» и, наверное, никогда не думал о...
   О небытии, скажем так.
   Почему же сейчас, когда вся жизнь позади и столько всего сделано, почему же сейчас он все время думает об этом?
 
   Раньше, когда я ложился спать, мысли мои каждый раз приближались к этой черте.
   Что там, за ней?
   А это - никому не известно. Но, наверное, с годами сердце не колотится так от этого вопроса, наверное, постепенно свыкаешься с мыслью, что все это останется после тебя: и эта улица, и эта санчать, и даже эта машина. Останутся: борьба до победного конца, лодки на голубом озере и облака на таком же небе.

   Теперь я смотрю на отца и понимаю, что это не так. Как же он мог тогда лезть в дождь на гору, мог идти один на «малину», зная, что выстрел, это...
   Раз - и нету!

   Мы шли по полю.
   Моросил мелкий осенний дождь. Впереди бежала наша собака. Английский сеттер, умница и красавица, любимицв нашей семьи и всех друзей нашей семьи. Где-то за косогором стреляли. Стреляли и за лесополосой. Был день открытия охотничьего сезона и все охотники области, после летней паузы, высыпали в поля, чтобы "взять" хотя бы пару птичек. Конкретно перепелок, потому что на фазанов и куропаток обычным стрелкам охотититься запрещалось. Отец, как всегда, что-то рассказывал мне, а я, как всегда, думал, что слышу это уже в тысячный раз.
   Несколько выстрелов раздались впереди и дробь с гудением прошла рядом, очень-очень близко. Я вдруг вспомнил, что не раз видел в боевиках про войну. Вновь загудела над ухом дробь. Я резко пригнулся. Бросился в сторону. Мне казалось, что я попал на войну.
   Еще несколько выстрелов, гудение дроби.
   Я сгруппировался и покатился в сторону. На мне была его гимнастерка, в руках старое ружьеотца, предохранитель спущен. Полная боевая готовность. Только в ответ стрелять нельзя. Все остальное я делал ловко и правильно. Мне казалось, что я смог бы в этот момент начать подниматься в горы, не обращая внимания на дождь, потом лежать у пещеры, выжидая, когда появится первый бандит.
   А потом...
   Отец смеялся.
   Он стоял в десяти шагах от меня, глядя, как мне казалось, на мои четкие движения, и смеялся.
   - Трус, - сказал он, - а если бы тебя на войну?
   Я не обиделся.
   «Просто он не слышит, как гудит летящая рядом дробь», - подумал я.

   Потом мы толкали в гору скользящий в грязи грузовик, и комья жидкой грязи летели в лицо. Мне и другим охотникам, впрягшихся в это грязное, в прямом смысле слова, дело. Хлестал дождь, гимнастерка была на мне - хоть выжимай. Машина завывала, колеса вращались вхолостую, а мы упирались, упорно толкая ее в гору. Отец был в кабине в рубашке с полковничьими погонами. Такая картина могла бы быть и на войне, во всяком случае, такое я тоже часто видел в кино.

   Я посмотрел на часы. Вечером меня ждали мои больные, ждала девушка с подсохшими царапинами на лице.

   - Здрасьте, доктор, - сказала медсестра, увидев меня, входящего в отделение, - а вы же сегодня не дежурите?
   Таня лежала так же, как вчера, глядя в высокий потолок больничной палаты.
   - Вы же не дежурите сегодня, - тоже сказала мне она.
   - Не дежурю, но я борюсь за звание передовика производства!
   - Доктор, эта девушка ничего не ест, - наябедничала на Таню старушка с переломом лодыжки.
   - Не хочет и не ест, - поддержала Таню спортсменка с разрывом мениска.
   - Вы должны есть. Вам надо поправляться, - строго, как мне казалось, сказал я.
   - Не надо! - сказала Таня.
   Я взял со стола поильник – чашку с носиком, как у чайника - и поднес его к Таниным губам.
   - Нет, - Таня отвернулась от поильника, – лучше рассказывайте, доктор.
   - Рассказывать, а что?
   - Что хотите.
   - Что хочу? - я задумался на секунду, - А, знаю! Жили-были старик со старухой и были у них три…
   - Это и я знаю! - перебила меня Татьяна, - Рассказывайте, как в Одессе уже работал цирк, а вы встретились с вашим другом. Как его звали? Те…? Тё...?
   - Тёса.
   - Да, именно так его и звали. Тёса.
   Разве с ним встретился я?
   - А кто же? - удивалась Татьяна.

   Ну, конечно, ведь я рассказываю слово в слово то, что рассказывал мне отец. Его словами, с его интонациями.
   Хорошо, рассказываю. Приехал Тёса. Мы пошли в цирк.

   Отец познакомился с мамой на Кавказе.
   Как познакомился? Да очень просто! Она шла по тротуару, а он ехал в трамвае. Или наоборот. Мой будущий отец шел по улице, а моя будущая мама выглянула из окошка кареты и увидела его. А он увидел ее и побежал за каретой и бежал пять кварталов, пока карета не остановилась возле старинного особняка. Во время войны в этом особняке был госпиталь, а карета была «Скорой помощи». Мама тогда была студенткой-медичкой и днем сидела на лекциях старенького профессора Францини, а вечером проходила практику в госпитале. Однажды он дождался ее и проводил до общежития. Здесь у моего будущего отца не было конкурентов, а те, кто пытался ухаживать за молоденькой студенткой - медичкой из Одессы, сами подходили к ней и говорили: "Ну, тебе повезло! Это такой чорт!"
   Госпиталь был во Владикавказе, а цирк уже был в Одессе. 
   По манежу шли участники чемпионата борцов абсолютной категории.
   "Мастера спорта! – кричал шпрехшталмейстер, - Кудесники силовой борьбы и наследники Поддубного!"
   Бил в барабан невысокого роста блондин в шелковой шведке с одним пустым рукавом, и дул в бас-геликон Михаил Кондратьевич, вспоминая себя самого в полосатом трико, выходящего на сцену какого-то клуба под марш, несущийся из раструба патефона и руки у отца чесались - так ему хотелось выскочить на эту арену и пройтись в параде-алле, подняв одну руку вверх и, напрягая бицепс.
   - Если в зале есть желающие померятся силами с нашими чемпионами,  вы можете обратиться в судейскую коллегию! - то и дело выкрикивал шпрехшталмейстер.
   Чемпионы важно стояли, разглядывая публику, играя мышцами, выпятив грудь.   
   Среди них был и Тёса.

   "Эх, Тёса, Тёса, где же ты был?"
   "Так я же в параде-алле участвовал!"

   - Так есть, товарищи, желающие? – еще раз спросил шпрехшталмейстер.
   - Есть!
   Михаил Кондратьевич, выдававший себя когда-то за знаменитого чемпиона французской борьбы Луриха, вздрогнул. Раструб его бас-геликона покачнулся в оркестре и бросил в лицо кому-то из зрителей световой зайчик. Этот голос показался ему знакомым.
   - Есть! - Отец поднялся с места и стал пробираться к проходу.
   Осветитель нашел его пятном прожектора и стал сопровождать до самой арены.
   - А подготовка у вас есть, товарищ? – спросил судья.
   - Есть! - крикнул кто-то из зрителей.
   «Есть у него подготовка», - подумал Михаил Кондратьевич, и пыль кулис ударила ему в нос.

   - И что, вы боролись? – тихо спросила Таня.
   - Конечно.
   - Прям с этими чемпионами?
   - Ну, с чемпионами... В цирке же у них все по договору - сегодня выигрывает один, завтра другой. Нужно было обязательно проигрывать назначенному на этот вечер чемпиону.
   "Лечь под него" - так это называлось.
   А Тёса не хотел ложиться, вот и попросил отца его выручить.

   - Это вы где читали? – опять спросила Таня.
   - Не читал, слышал.
   - По радио?
   - Можно сказать и так.
   - Ну, а дальше что?
   - Только громче говорите, нам тоже интересно! – попросила девушка с разрывом мениска.
   У нее обнаружилось осложнение - жидкость в колене и она все еще оставалась в моей палате.
   Дальше?

   Дальше было вот что…
   Поперек дороги лежало бревно. Бывший телеграфный столб. Человек шесть в полувоенной форме сидели на этом бревне. Небо на востоке светлело, начинался новый день. Маленький кучерявый брюнет, с непонятно как вывернутым глазом, вращал барабан револьвера и, то и дело, заглядывал в ствол.
   - Эй, Морда, кончай с пушкой возиться, а то второй глаз на ухе будет! – крикнул широкоплечий блондин - единственный, кто расхаживал перед сидящими на бревне людьми.
   - Батя, я все соображаю, как эта дура шмаляет…
   - Досоображаешься, что мозги из ушей полезут, - сказал Батя, и все заржали.
   Громко и нервно.
   - Едут, кажись, - крикнул парень, забравшийся на дерево, чтобы следить за дорогой.
   - Тогда, давайте по местам! - приказал Батя.
   На дороге показалась полуторка, облако пыли катилось за ней грязным снежным комом.
   - Только не палить без нужды, - предупредил Батя.

   Полуторка приближалась.
   В кузове ехали колхозники. На базар. Везли овощи на продажу, мясо.
   За рулем сидел молодой парень с двумя медалями на гимнастерке, рядом с ним куняла старушка, рискуя разбить нос о приборный щиток.
   - Чего это они стоят там? – пробормотал шофер.
   - Га? – старушка открыла глаза, – Стоять! Чого воны?
   Водитель снизил скорость и полуторка почти шагом стала приближаться к бревну.
   - Стой! – Батя поднял руку.

   Почему все его называли «Батя» никто не знал.
   На вид ему было - лет тридцать пять, детей у него не было, откуда взялось это – «Батя»?.
   Полуторка остановилась.
   - Чуть не задавив, га? – заверещала старушка. – От ции мени машины!
   В кузове тоже зашевелились, загалдели бабки, поднялись мужики.
   - Чого стоим? Приихали? Га? – загалдели колхозники.
   Батя медленно, слегка раскачиваясь, подошел к кабине:
   - Куда едешь? – спросил он водителя, положив левую руку на водительскую дверцу.
   - На базар, председатель велел отвезти. Колхозники. - Водитель кивнул в сторону кузова.
   - На базар, говоришь? – Батя привычно встал на подножку, заглянул в кузов.      
   Корзины, бидоны. Ведра…
   - На базар, значит?
   - Эге ж, на базар! А що трапилося, хлопчик? Що там? Га? – галдели в кузове.
   Закудахтали в плетеных корзинах куры.
   - Так… - Батя, не спеша сунул руку в карман, и вытащил трофейный Парабеллум – Значит так, быстренько все из кузова высыпаемся на землю. С вещами! Быстренько! И тихо чтоб мне. А то…
   Стоящие у бревна бандиты за это время успели окружить машину, несколько человек полезли в кузов. Полетели на землю мешки, покатились по земле яблоки. Причитая, полезли из кузова на землю колхозницы.
   - Деньги, чтоб мы не шукали, вот сюда ложьте! – крикнул Морда и шлепнул по горячему капоту своей кепкой, – И быстро, быстро! – он поднял наган и навел на одну из женщин.
   Та заголосила достала несколько рублей, протянула бандиту.
   - Слушай, а ты, служивый, чего так смотришь? – спросил Батя шофера. – С тебя-то брать нечего, кроме этих цацок, - он потянулся к медалям.
   Затрещала гимнастерка. Парень попытался оттолкнуть руку бандита, но Батя ждал этого - перехватил ее и ударил рукоятью Парабеллума водителя в висок. Чуть промахнулся, попал в бровь, брызнула кровь. Парень рухнул из кабины на землю.
Громче заголосили бабы.
   Бандиты утаскивали корзины, мешки и ведра  в кусты.
   - Отец, ну-ка снимай пинжак, - сказал Морда, - что ты за него держишься?
   Высокий седой дед испуганно смотрел на бандита.
   - Да шо ты его упрашиваешь? – второй бандит ударил старика сзади по шее.
   Старик дернулся, повалился на колени.
   - О, а я думал, что я один такой хлипкий, - засмеялся Морда, полез в карман пиджака, – Так вот чего он сымать не хотел, - в руках у бандита оказалась пачка денег.
   - Это - не мои, это - колхозные! - простонал старик.
   - Тем более, не переживай! Не последние же они в твоем колхозе!
   Грабеж продолжался еще минут десять.
   - Ну, все, хватит! Пошли! – велел Батя, и бандиты отступили к кустам.
   Там застрекотал мотор, потом рыкнул, взвыл и звук его стал быстро удаляться от места ограбления...

   - Его убили? – спросила Таня.
   - Кого?
   - Ну, парня, который был за рулем, в гимнастерке с медалями?
   - Парня, который был за рулем? - переспросил я.
   - Да!
   - Нет, не убили, - соврал я.

   Пусть живет этот парень, ехавший в полуторке с медалями на выцветшей гимнастерке. Пусть живет!
   Хотя бы в ее воображении…

   - У него были светлые волосы?
   - Светлые? Почему?
   - Не знаю, мне так кажется.
   - Да у него были светлые волосы.
   - И светлые глаза?
   - Да!
   - И его не убили?
   - Нет!
   
   Раз – и живой!

   - Хорошо… А что было дальше?
   Дальше?…

   Они грабили одновременно на нескольких направлениях. Почти одновременно. Быстро переезжая с одной дороги на другую. Потому что у них была хорошая машина. Американская. «Додж три четверти». Три четверти – это про кузов. Он был не такой, как у обычной грузовой машины - полный, а на одну четвертую меньше.

   - Следы «Доджа», - определил криминалист, – «Додж три четверти». Протектор новый.
   - Да кто бы сомневался! - сказал отец, - Мне уже этот "Додж" снится!
   - Надо бы проверить все машины в городе, - предложил криминалист.
   - Надо! - согласился начальник отдела по борьбе с бандитизмом, - но, как? На территории американской миссии этих доджей штук пятнадцать, только туда - хрен попадешь!

   В один из дней небольшой отряд возвращался в Одессу на потрепанном «Виллисе». Впереди, рядом с шофером, сидел отец. Сзади еще трое. От порта, навстречу отряду по борьбе с бандитизмом,  двигалась колонна новых «Студебеккеров», «Доджей», «Виллисов». Прибыл очередной транспорт из Америки с техникой.
   - Вот вам, сколько угодно доджей, - сказал Портнов - молодой лейтенант, пришедший недавно с фронта, - Любой бери!
   - Они в порту стоят, - сказал водитель Леня, - видел, как их разгружали. Только разрешение на осмотр надо получить. Без него к американцам не прорваться.

   Головная машина остановилась, из нее выпрыгнул американец, подошел к водителю машины, что шла сзади, и что-то показал на карте. Вскоре головная машина снова двинулась вперед. Ее вел Батя.

   Отряд выезжал патрулировать дороги, ведущие к Одессе каждый вечер.
   Город был темный. Фары вырывали из темноты то ствол дерева, то гуляющих влюбленных. Нет, в этот вечер они так и не встретились с «Доджем» на дорогах, ведущих к Одессе. Встретились они совсем в другую ночь.

   «Додж три четверти» мчался навстречу, слепя фарами.
   - Вот прет. И свет не переключает! - проворчал водитель и притормозил.
   "Додж" пронесся в противоположную сторону.
   - Это же они! - воскликнул кто-то.
   - Леня, разворачивай! - скомандовал отец.

   «Виллис» тарахтел всеми своими мелкими частями, подпрыгивал на ухабах. В «Додже» поняли, что в зеркало заднего вида слепят фары погони. Батя давил на всю железку. Сидящие в кузове бандиты приумолкли. И только Морда то и дело вытягивал руку с пистолетом, целясь в прыгающие огни. Машины пошли на спуск и расстояние между ними стало сокращаться. Морда в очередной раз вытянул руку, нажал на курок. Грохнул выстрел, но пуля улетела в темноту и где-то там, потеряв свою убойную скорость и силу, закончила свой холостой полет, затерявшись среди безвредных камушков.
   - Ну, Леня, прижми, прижми! - просил водителя весь патруль.
   Но дорога теперь стала подниматься в гору, и расстояние между машинами вновь увеличилось. Сидящий справа от водителя отец, выбросил в открытое окно руку с «ТТ». Пальнул несколько раз в темноту, туда, где должна была быть, по его разумению, машина. В тот же момент из «Доджа» загремели выстрелы, одна из пуль взвизгнула срекошетировав от капота "Виллиса". Расстояние между убегающими и догоняющими становилось все больше и больше и, в конце концов, «Виллис» остановился.
   - Разве за ним угонишься? У них движок в два раза сильнее, - и водитель Леня в сердцах пнул ладонью баранку.

   - Они удрали? - спросила Таня.
   - На этот раз, да.
   - На этот раз... - повторила Татьяна, а потом вдруг спросила, - А мне скоро разрешат вставать?
   - Через десять дней, если ничего не случится.
   - А что еще может случиться? - спросила Таня, - Уже все случилось.
   В палате повисла тишина, было слышно, как посапывает во сне бабушка с переломом лодыжки.
   - А хорошо, все-таки, что тот парень, который вез колхозников, остался жив, правда?
   - Правда!
   Хотя отец рассказывал по-другому.

   "Приезжаем на николаевскую дорогу, там машину с сахаром ограбили. А тогда машина с сахаром - это - ого-го! Столько сахару - это же страшные деньги!

   Водитель, видимо, выходил из машины, когда кто-то из бандитов выстрелил. Он лежал на спине, раскинув руки, а ноги его в армейских сапогах, вернее, одна - левая нога оставались на подножке машины. Открытая дверца покачивалась от порывов ветра.

   Война заканчивалась где-то в далекой Германии.
   А в Одессе работал цирк и оперный театр. Выходил на сцену Тёса в борцовском трико, дул в свой бас-геликон Михаил Кондратьевич, где-то в доме-колодце, на улице Красноармейской, распевался драматический тенор. И, то и дело, гибли люди, занимаясь вроде бы мирным трудом, за тысячи километров от настоящей войны.

   Раненого экспедитора, сопровождавшего машину с сахаром, увезла «Скорая».
Вроде бы ранение совместимое с жизнью - не смертельное. А рядом - отпечатки протектора все того же "Доджа три четверти".

   ОББ искал следы ночной перестрелки. Осмотрели машины во всех гаражах. Все машины, в независимости от марки. Результат - нулевой. Оставалась американская миссия, поставляющая машины для Красной армии, но попасть туда пока обэбэшникам не удавалось.    

   Однажды, в кабинет отца ввели пожилого мужчину, усадили на стул. Отец сразу узнал задержанного.
   - За что на этот раз? - спросил отец.
   - Селедка, - ответил лейтенант, приведшей мужчину.
   - Значит, за старое решили взяться, Илья Аронович?
   - За старое? - мужчина так натурально удивился, что можно было подумать, что за его плечами не было пяти судимостей за спекуляцию и торговлю крадеными вещами,    
   - С селедкой я встретился первый раз в жизни, клянусь!
   - С селедкой - да, а вот с нами, к сожалению, уже...
   - В шестой, гражданин начальник! - подсказал Илья Аронович. - И заметьте, я ни разу не сам напрашивался, всегда ваши люди приходили за мной!
   - У них работа такая, - сказал отец.
   - Понимаю, понимаю, - Илья Аронович был удивительно спокоен, - Я так подозреваю, гражданин начальник, шо у вас есть до меня дело?

   Мы сидели в актовом зале управления МВД города Одессы и слушали в тысячу первый раз одно и то же. В первом ряду сидели лейтенант Портнов, водитель Леня, и еще немногие из тех, кто дожил до этого дня. Каждые пять лет мы приезжаем в Одессу, и каждые пять лет участников тех событий, о которых рассказывает отец, становится все меньше и меньше. Тех, кто дожил. Они слушают рассказ отца и кивают, соглашаясь. Да, именно так и было. Потом, когда торжественное заседание остается в прошлом, они еще долго не расходятся, стоят у входа в управление, слушают и кивают -  да, и так было! Вспоминают тех, кто не дожил.
   - Еще, помните, был старшина! - говорит Леня, - рябой такой, что за оружием ходил? Нету его уже. Сердце, кажется. Болел сильно. Время...
   Раз - и нету.

   Еще пять лет спустя - и тот же зал, и цифра «40», и щит и меч, и на три человека меньше в первом ряду, и отец на трибуне, и мы слушаем и не переглядываемся.

   "А на Привозе тогда, товарищи курсанты, папу с мамой можно было купить!" - с хитрой улыбкой смообщает отец.
   И курсанты улыбаются.
   А отец вроде бы даже становится моложе в эти минуты.

   "Они шли между торговых рядов. Пожилой и молодой. Маленький и высокий. По старой памяти их называли чекистами. Рядом шел Илья Аронович – помогал следствию. Чтобы, не дай Бог, самому не оказаться под следствием. Чекисты искали сахар песок. Тот самый, что вез парень, который лежал у колеса полуторки. Над которым  ветром качало дверцу машину.
   Привоз был наполнен голосами.
   - Почем огурчики?
   - Тридцать.
   - А дешевле не будет?
   - Будет! Но в другой раз.
   - Можно смеяться?
   - Смейтесь - не смейтесь – дешевле не будет!
   - А почем халатик?
   - Так, чтоб купить, так двести. И не надо трогать, вы же дыру прощупаете!
   - Он бумазеевый?
   - У вас что, повылазило? Бумазеевый! Чистый шелк! Это же Китай!
   - У моей жены были такие халаты, гражданин начальник, - пропел Илья Аронович, - что, если бы их вынести сюда, Привоз бы побросал весь свой товар. Китай! Я вам могу рассказать, где находится этот Китай! Тут недалеко!
   - Илья Аронович, не отвлекайтесь, вы помните, зачем мы здесь?
   - Что за вопрос, гражданин начальник! Но в дело надо входить постепенно, как в море, он остановился, бросил через плечо взгляд на прилавок, - О! А вот, кажется, то, что вы ищете.
   Здоровенный седой дядька с длинными косыми баками что-то объяснял старухе. Та кивала, поглядывая на покупателей, успевала отвечать им и снова слушала.
   - Кто это? - спросил отец.
   - Это Большой Яша - парикмахер. Когда-то я имел с ним несколько дел по мануфактуре. Тот сахар, что стоит в банках, очень может быть вашим.

   Халым был независимым домушником и только иногда позволял втягивать себя в посторонние дела. Именно так, случайно, он оказался с Батей в тот день, когда брали сахар. Просто болтался без дела. Теперь ему надо было получить свою долю и «растаять в дымке как милая Одесса". Там, где шли на «мокрое», Халыму делать было нечего. Он сидел в парикмахерской Большого Яши в кресле, привезенном еще до револиции из самой Калифорнии. Яша делал ему ондулясьон - волну на рыжих непуслупных волосах.
  - Прошу! - сказал БОльшой Яша и сдернул простыню с тела Халыма, - Освежить?
  - Давай! - согласился домушник.
  Яша выбрал пульверизатор с грушей в красной сеточке. Были еще с синей и зеленой сеточками и кистями, но Большой Яша выбрал красную - в этом флаконе был самый дорогой одеколон. Французский, как утверждал один фармазонщик. Конечно Большой Яша ему не верил, но в дело этот флакон взял. И теперь он убеждал клиентов, что одеколон - "прямо из Марселя".
   Большой Яша стал давить на розовую резиновую грушу. От этих манипуляций между грушей и бутылкой образовался шар, и только потом мелкие брызги одеколона однородным нежным облаком обволокло лицо Халыма. Еще минута и процесс был закончен. Халым сунул в руку БОльшому Яше тридцатку, подался вперед к зеркалу, повторил пальцами форму волны на своих волосах, буркнул: «Значит, как договаривались», - и вышел из парикмахерской.
   - Это же Халым, - сказал кто-то из ребят, когда домушник вышел на улицу.
   - Леня, ты смотри за входом, когда увидишь меня или лейтенанта, подъезжай к дверям, чтобы мы парикмахера нашего без лишнего шума взяли, - сказал отец водителю.
   В парикмахерской  Большой Яша приводил в порядок инструменты. Почистил машинку, взялся за бритву, натянул ремень, чтобы заточить лезвие, взглянул в зеркало. Двое ребят маячили на противоположной стороне улицы.
   «Такие лица могут быть только в одесской уголовке», - подумал себе Большой Яша.
   Сердце его ёкнуло, будто поставило восклицательный в этой фразе.
   !
   Он отложил бритву и, не говоря ни слова, нырнул за занавеску. Забрал, заработанные за день деньги и растворился в темном коридоре. Там он перешел на бег, проскакал галопом через летнюю кухню соседнего дома, исчез в другом длинном и темном коридоре, ведущем к черному ходу, выходящему на параллельную улицу.
   В таких случаях чутье его никогда не подводило. Как-то давно, еще до войны, когда он был свободным коммерсантом и двинулся на Урал с мануфактурой, это чутье спасло его.
   Яша продал почти всю материю и теперь засовывал деньги в сапоги, под рубаху, в шапку. Полштуки сукна - вот и все, что оставалось у него от огромной партии ворованного материала. Вдруг Большого Яшу замутило. Какая-то вьюжка закружилась в животе, посыпался мелкий снежок под рубашку.
   - Я в туалет, - сказал Большой Яша своему компаньону и вышел во двор.
   Матово светился снег, где-то вдалеке лаяли собаки. Яша надвинул шапку поглубже, застегнул кожушок и попер в темноту ночи, не разбирая дороги. Через огороды, через заборы, все дальше и дальше от того места, где остались удивленные купцы и полштуки сукна. Наконец Яша добрался до станции, прыгнул в первый попавшийся товарный вагон и медленный поезд повез его неведомо куда.
   Утром Большой Яша выпрыгнул из вагона в маленьком городке и побрел к базару. Базар любого города, городка даже деревни был именно тем местом, где Большой Яша чувстчвовал себя, как дома. Один из давешних купцов стоял за прилавком.
   - О, а куда это вы вчера подевались? - спросил купец, – Там люди в кожанках приезжали, антиресовались...
   Нет, чутье Большого Яшу никогда не подводило!

   Он открыл дверь, выбрался во двор. Замешкался немного, стараясь извлечь ключ из скважины, но тот засел как назло, зацепившись бородкой. Большой Яша плюнул на ключ, побежал по двору, нырнул в туман мокрого белья, побежал, скрытый им, по проходняку.

   Тем временем отец с лейтенантом вошли в парикмахерскую.
   В углу работал коллега Большого Яши по парикмахерскому искусству, такой старый, что, казалось, он помнит самого первого человека, взявшего в руки нечто режущее для того, что бы укротить волосы другому.
   - Здравствуйте, а, где ваш коллега? - спросил отец.
   - Я знаю, вышел по нужде, - не поворачиваясь, ответил один из основоположников парикмахерского дела, - Только боюсь, у него не все в порядке с желудком, потому что выходил он очень быстро.
   Отец с лейтенантом ринулись за занавеску.
   - Я вам скажу, - продолжал старичок, обращаясь к сидящему в кресле мужчине, - если бы за мной так гонялись клиенты, я бы уже мог работать на дому, а не в этой конторе.
   
   Большой Яша, известный в управлении одесского сыска с тысяча девятьсот тринадцатого года под кличкой Барон, бежал через двор. Ему надо было прыгнуть на мусорный ящик, потом на забор, а там - совсем другой двор, совсем другая улица, там его - ищи-свищи. Он прибавил ходу перед прыжком, оттолкнулся и...
   Он вскрикнул и рухнул на ящик, схватившись за правое бедро.
   - Зачем я не вырезал эту чертову грыжу еще в тридцать шестом году?!! - трагически прошептал Большой Яша, - Вечно я страдаю через эту грыжу!
   Топот погони был уже совсем рядом...

   Паховая грыжа - одна из первых операций, которую я делал самостоятельно. Это было на третьем курсе, в хирургической кружке. Нет, это не был кружок самодеятельности! Вполне серьезный кружок людей, старающихся получить профессию, в данном случае - стать хирургом - чуть раньше чем через шесть лет. Я проводил в отделении хирургии все свое свободное время. С радостью шел ассистировать на любые операции, ходил на дежурства. Каждый раз, когда звонил телефон в ординаторской, я срывался с места, надеясь, что привезут «острый живот».
   "Острый живот" одно из прямых показаний к операции.
   Да, чаще всего я лишь держал крючки, но иногда мне давали шить разрезы или доверяли наложить лигатуру. А все свободное от операций время на дежурстве я сидел, навязывая медицинские узлы.
   Узлы по Джанелидзе.
   Шелковая нить превращалась в нечто похожее на плетенку, которые, в мои школьные годы плел каждый, кто мог достать проводки в разноцветной обмотке. Потом такие плетенки можно было увидеть на ключах от дома или на ключах от машины. Аналог современных брелоков.

   Однажды, ассистент, который вел нашу студенческую группу, сказал:
   - Мельниченко, готовьтесь, завтра вы оперируете плановую паховую грыжу, - и вывесил расписание операций на следующий день.

   В тот день, рано утром, мне позвонила дочь министра. У нее было безвыходное положение. Она на Южном берегу, самолет в пять часов вечера, машины нет. Я – был выходом из этого положения. Ей повезло - вторая половина дня у меня оказалась абсолютно свободной. Повезло и мне - у меня появился шанс встретиться со свой первой любовью.
   - Вы врач? От вас пахнет больницей. - сказал ее муж.
   - Этот дядя - врач, сказала она своему сыну.
   - Вы врач? - спросил меня ее сын.
   Я помогал выносить чемоданы, в которых прятались их вещи. Ее муж был знаменитым танцовщиком. Вещей было много, чемоданы были большие и тяжелые. Знаменитый танцовщик в переноске чемоданов не участвовал.
   Может быть, боялся, что у него будет паховая грыжа?

   Итак, теперь дочь министра стала женой знаменитого танцовщика, а ее мальчик – был сыном знаменитого танцовщика.
   "Деньги идут к деньгам", - всегда говорила мама.
   А дочери министров роднятся со знаменитостями, - мог бы добавить я.
   Мог бы, если бы не был так занят - я выносил чемоданы знаменитого танцовщика!Потом, я вез знаменитого танцовщика, а еще я украдкой рассматривал жену знаменитого танцовщика, в которую был когда-то влюблен. Давно, когда она была еще только дочерью министра.

   - А я плевать хотел на твоего знаменитого танцовщика! - кричал отец.
   Ему вдруг срочно потребовалось поехать в общество "Динамо", чтобы заплатить членские взносы на будущий год, но ни меня дома, ни машины в гараже не оказалось.
   - Я таких танцовщиков, знаешь, сколько видел в своей жизни?
   Знаю.
   - Вот, где они у меня были! – Отец показал мне крепко сжатый кулак, - И танцовщики, и певцы…         

   Большой Яша этот все мне рассказывал, что он в Большом театре танцевал, прямо с Анной Павловой, а я  его спрашиваю: «Яша, так где ты все-таки работаешь?» А он мне: «То там, то здесь, гражданин начальник! А, в основном, я на лимане рыбу ловлю!», а я его спрашиваю: «А где ты, танцовщик хренов, сахар песок поймал?» А он мне: «Так песку на лимане сколько завгодно!» Тогда я мешок ему с клеймом – под нос: «А мешок этот ты тоже на лимане поймал?»  А он: «Вот с этого, гражданин начальник, и надо было начинать!» «Все, - говорю, - дотанцевался ты, Яша!» Танцовщик! – у отца заслезились глаза от радостных воспоминаний.
   Он достал клетчатый, надушенный «Красной Москвой» платок и вытер глаза:
   - Чтобы машину без спросу больше не брал, понял?!
   Я сделал вид, что понял.
   
   Но все это будет только поздним вечером, а пока мы все в аэропорту, где совершенно нет места для шикарных чемоданов мужа моей первой любви. В какой-то момент он, нарушив тревожное равновесие в сцене нашего знакомства, отошел к начальнику аэровокзала по своим знаменитым делам и мы накаонец остались одни.
   - Почему? - спросил я.
   - Знаешь, как мне все завидуют? Я так счастлива. И сын чудный. Он тоже будет танцевать.
   Я видел завистливые взгляды пассажиров, направленные в мою сторону. Еще бы! Такие знаменитые чемоданы! На колесиках. Каждому хочется иметь!

   - Спасибо, вы нас очень выручили! – ее муж пожал мне руку.
   Рукопожатие было крепкое, мужское. Не думал, что у балетных танцовщиков может быть такое крепкое рукопожатие.
   Я думал, что сказать в ответ знаменитости, а он, в это время уже рисовал свой автограф какой-то женщине. Наверное, самой смелой из тех, кто узнал его. Автограф рисовался прямо на авиабилете.
   - Не за что, - сказал я, когда он повернулся ко мне, -  Звоните, если что.
   Я поставил один из его чемоданов на весы.
   - Да-да, пока! - она давно поставила крест на мне.
   - Дядь, а вы не поставите мне градусник? – спросил будущий знаменитый танцовщик бывшего друга его мамы, когда понял, что он врач и работает в больнице.
   - Не поставлю!
   - А горчичники?
   - Тем более, - успокоил мальца я и поставил на весы третий чемодан.
   На этом встреча с моей первой любовью подошла к концу.
   Я повернулся и пошел к машине. Единственное, что обрадовало меня в тот момент, что чемоданы потянули больше положенного. Но доплачивать ему, наверное, не пришлось. Его, естественно, узнал кто-то, отвечающий за весы.
   - Это же тот самый знаменитый танцовщик! - услышал я восторженный шепот.

   На следующий день я оперировал. Спокойно и четко, мои эмоции были выключены.
На их отключение я потратил всю ночь.
   Дочь министра, с которой мы ели шурпу, дочь министра, которая как-то спросила: «Ты что, никогда не целовался?», дочь министра, которой я на этот вопрос ответил «нет», перестала существовать для меня. Она стала женой знаменитого танцовщика.
   Подумаешь, женщина! Что от них зависит? Разве зависит от них, стану я хорошим хирургом или нет? Разве от них зависит хоть что-нибудь?!

   "А у Бати была женщина. В общем, он с ней шашни водил. Верка. Она на привозе торговала подсолнечным маслом. БОльшой Яша знал ее..."

   "Сколько можно?" - одновременно думаем мы с мамой.
   А курсанты слушают, открыв рот улыбаются, переглядываются. Ну, конечно они ведь слышат это в первый раз. А те, сидящие в первом ряду? Они ведь знают все эти истории наизусть. Более того, они были свидетелями и участниками этих приключений. Они кивают - да, так и было. И Верка была. Полюбовница Бати. Красивая была баба.

   Красивая? И что, интересно, от нее зависело?

   Верка металась между плитой и стиркой. Посматривала за кастрюлей, в которой вываривалось "все белое", отжимала белье, развешивала простыни возле плиты. За занавеской спал сын. Верка подняла с пола цветастое платье, бросила в корыто. Утопила его, стала тереть на доске.
   Батя подошел к двери, заглянул в щель. Верка терла платье. Волосы прятались под косынкой, рукава закатаны, руки по локоть скрыты мыльной пеной. Батя увидел ее большие глаза, губы. Она провела рукой по лбу, оставив на нем мокрую полоску.

   "Красивая была баба!"

   - Верунь, это я, - тихо сказал Батя еще из-за дверей.
   - Ты? Ну, входи, я - одна, сын спит.
   Он вошел, сразу выложил на стол: пуховый платок, два платья, шерстяную вязанку с белыми снежинками и перламутровыми пуговицами. Отдельно аккуратно расположил еду. Хлеб, консервы, виноград.
   - Откуда это?
   - От верблюда, Верунь. Знаешь, у меня друг есть такой? Волшебный верблюд.
   Она окинула взглядом подарки, хотела, было, провести рукой по одному из платьев из крепжоржета, вспомнила, что руки у нее мокрые и в мыльной пене.
   - Вер, Верунь, - Батя хотел обнять ее, но Верка высвободилась, отошла в сторону.
   - Это ж тебе все принес, Верунь!
   - Принес? Тимофей - тоже много чего носил и, где он? С меня и его хватит. Сыта я по горло! Не надо мне ничего!
   - Вера, Верунь, как не надо? Ты посмотри, платья какие! В таких платьях ты везде королевой будешь! Вот еще немного потерпи и поедем мы с тобой, куда подальше. Мне эти американцы тоже уже в печенках сидят. Шофера всюду нужны, а, Верунь?
   - Нет, Паша, и не зови. У тебя, небось, и паспорта нет. Не могу я так больше. Я покою хочу. Мальчишка у меня растет. Тут люди от горя отделаться еще не могут, похоронки чуть ли не каждый день приходят, а ты каждый день в костюме новом.
   - Говорил же, платят нам американцы этим. Что же, не брать?
   - А! - женщина безнадежно махнула рукой, - Бери - не бери - какая разница?!
   - Если согласишься, так и не буду больше. Мне и так хватит. Но не могу я без тебя, Вер, не могу! - он обнял ее, и теперь она уже не сопротивлялась, только слезы покатились, и стиральная доска сползла в корыто и скрылась под пеной.

    Красивая была баба!

    "Так и Пашка красивый был. Видный. Хоть и бандит. А документов у него не было. Американцы и так на работу брали. И машины давали в любое время, а нас туда не пускали ни под каким видом", - казалось, что отец оправдывается перед этими молодыми мальчишками в курсантской форме.

   Я вошел в палату к Татьяне. Ей уже разрешили вставать и ходить. Разрешили... Собственно, я и разрешил, посоветовавшись с курирующим меня врачом, естественно.   
Таня лежала, глядя в потолок. Грустно улыбнулась, увидев меня.
   - Как себя чувствуете, Анисимова? - спросил я.
   - Прекрасно! Только машины мешают. Все ездят и ездят.
   - Она не ест ничего, - настучала на соседку бабушка с переломом лодыжки.
   Девушку с разрывом мениска уже выписали, ее койка была пустой.
   - А как у вас дела, доктор? Как там все ваши? Как Тёса? Михаил Кондратьевич? Халыма поймали? Вы так и не рассказали мне всего!
   - Вот выпишитесь, придете к нам домой и отец сам вам все расскажет.
   - Отец? А я почему-то представляю там вас.
   - Правда?
   - Правда…
   Самое интересное, что я - тоже.

   В кино я не раз видел, как стреляют по удаляющейся машине. Я даже знаю, как свистят пули. Вот только со стрельбой у меня была бы загвоздка. Если из автомата я стрелял на «четверку», то с пистолетом дело обстояло намного хуже. Первая пуля отколола кусок от столба, на котором крепилась мишень. Еще две попали в «молоко», и только две последние - в черный круг.  Тогда у нас были командирские учения, я еще подумал: «Кому нужен такой командир?»

   Нет, пожалуй, я могу только представлять себя там, а для того, чтобы там оказаться, нужно было начинать жизнь по-другому: в пятнадцать лет пойти работать на бельгийскую электростанцию разнорабочим и справляться со всеми заданиями одному. Одному справляться там, где не справлялись и трое, и пятеро! Потом, нужно было закончить курсы Автодора и начать водить автобус на первом междугороднем маршруте по Военно-Грузинской дороге. А еще нужно было бороться на кладбищах, учиться в Москве, а перед войной согласиться пойти работать в гараж НКВД сначала водителем, а потом надеть форму со щитом и мечом вышитыми на рукаве темно-синей гимнастерки. Нужно было увидеть, как сухонький полковник из Москвы расстреливает на месте дезертиров в начале войны, после приказа Ставки "Ни шагу назад!", а потом, однажды в грозу лезть на гору, ставить на «одиночный» автомат, и стрелять, отключив эмоции, понимая, что перед тобой, прежде всего враг, а не человек.

   Да! Все нужно было делать по-другому с самого начала, чтобы однажды в Одессе, на трамвайной остановке, в толпе, выхватить револьвер из-за пояса у Халыма.

   "А до этого он дантиста ограбил! Пришел вставлять себе зубы золотые и ограбил! Вот такой жук был этот Халым!"

   Халым сидел в кресле.
   Дантист возился с последним зубом. Халым провел в кабинете уже целых два часа. Заканчивая каждый зуб, дантист подносил зеркало к лицу Халыма и спрашивал:
   - Как работка?
   - А ты молодца, - отвечал Халым.
   Наконец четвертый зуб был на месте. Халым растянул губы в улыбке.
   - Как работка?
   - А ты молодца, - в очередной раз Халым похвалил врача и достал из кармана пачку денег, -  Молодца ты! Не боишься, что ограбят?
   - Да что у меня тут грабить? - со скромной улыбкой задал риторический вопрос зубной врач.

   Уже утром дантист с женой сидели в коридоре городского управления милиции, перед дверью  на которой значилось: «Отдел по борьбе с бандитизмом».

   Второй раз Халым явился к дантисту под утро следующего дня - не стал откладывать визит. Перед тем, как покинуть его дом, он умудрился открыть шпингалеты окна в комнате, где ему ставили коронки. Дальше все было очень просто: сначала Халым влез в дом через незапертое окно, потом пробрался в спальню и приставил холодное дуло нагана к шее дантиста. Дантист вздрогнул, но не проснулся. Жена проснулась и закричала. После этого проснулся и дантист.

   - Я тебе говорила, что у него на роже написано, что он бандит, - повторяла жена дантиста, с опаской глядя на обшарпанную дверь отдела.
   Муж сидел, не реагируя на слова жены, еще и еще раз обдумывая, о чем говорить из того, что взял грабитель, а о чем лучше умолчать. «Черт с ним, пусть хоть это вернут!» - думал дантист и снова принимался составлял список самых ценных вещей.

   За дверью быстро разобрались, что дантиста ограбил именно Халым. Сходилось все: и описание внешности, и сценарий ограбления. Список украденных вещей долго изучали, потом пострадавший поставил свою подпись под заявлением и был отпущен, а отец отправился брать Халыма.

   О Халыме в отделе было известно все: где и когда он бывает, что любит есть на обед, на каком трамвае ездит и главная информация - он носит за поясом наган со взведенным курком. Именно этот факт его биографии продиктовал отцу план ареста налетчика. Он решил брать Халыма на трамвайной остановке, в тот момент, когда бандит возьмется обеими руками за поручни, чтобы войти в вагон.
 
   Народу на остановке было полно. Впрочем, как всегда. Отец старался быть подальше от бандита, а двое ребят крутились неподалеку от Халыма - они должны были страховать отца от любой неожиданности. Наконец трамвай, котрого ждал Халым, со скрипом подполз к остановке. Бандит пропустил вперед двух дам, старичка профессорского вида и только после этого ухватился за поручни. Именно в этот момент отец ловко выхватил наган у него из-за пояса. В следующее мгновение тоже самое дуло, что утром упиралось в шею дантиста и так испугало его жену, теперь уперлось в живот бандита. Халым понял, что ему не уйти, пожал плечами и, в сопровождении оперативников, покорно отправился к стоящему неподалеку «Виллису». Сказал, опустившись на заднее сиденье: "Спасибо, начальник, что дали игру досмотреть!"
   
   Это был первый футбольный матч в Одессе после сорок первого года. Черный мяч летал над пожелтевшим с залысинами полем. Вратари, соскучившись по игре, шлепались на землю, поднимая вокруг себя пыль, и тут же вскакивали со счастливыми лицами. Заядлый болельщик, гопстопник и грабитель Халым, видя летающий от ворот до ворот мяч, улыбался и, остывающее осеннее солнце отражалось в его новых золотых зубах.

   Это Большой Яша предупредил отца, что Халым носит револьвер, засунутым за пояс, под пиджаком. Именно тогда и решили брать бандита у трамвая. Все прошло, как и было задумано. Халым взялся за поручни, лейтенант пнул дулом пистолета ему в спину, а отец выдернул бандитский наган у него из-за пояса. В нагане было семь патронов.
   Семь раз – «раз - и нету...»

   - А я думал, Халым, что ты на мокрые дела не ходишь, – сказал отец,разглядывая наган.
   - Правильно думал, начальник, не хожу. Это так, какого-нибудь дурачка пугнуть, ты же лучше меня знаешь, сколько их сегодня по городу шастает. А из него я даже по воробьям не палил. Халым на войне свое отстрелял. У меня, начальник, одно легкое под Курском осталось. А этот зубовный махер сам виноват, начальник. Много берет  с посетителей. Я его решил раскулачить немного.
   - То есть, ты за справедливость? - улыбнулся отец.
   - За нее! С самого детства!
   - Это ладно, Халым, ты скажи лучше,  Большой Яша с тобой рассчитался?
   - Яшка-Барон?
   - Ну, да! А ты знаешь еще какого-нибудь Большого Яшу?
   - Да Яшек в Одессе-маме, как котов на помойке!
   - Ну, эти меня не интересуют, во всяком случае, пока. Так что, расчитался он с тобой?
   - Барон... нет, подлец, не рассчитался! – и тут Халым прикусил язык, поняв, что попался.
   - Вот об этом ты нам сейчас и расскажешь… - сказал отец.

   Он умел задавать вопросы!

   «Виллис» остановился у высоких ворот, Леня посигналил, ворота раздвинулись, пропуская машину с задержанным бандитом Халымом во двор.

   Под утро отцу стало плохо.
   Он сидел на диване, а мы с мамой стояли возле него, глядя, как он широко открывая рот, глотает воздух.
   «Неужели все?»- говорили его глаза, - «Неужели, раз - и нету?»
   Мама отложила шприц. Ни она, ни я не могли в этом случае отключить свои эмоции, но ему было легче, когда укол делала мама.
   - Ну, как? - спросила мама.
   - Уже легче, - успокаивал ее отец, - уже легче...
   Дышал он тяжело и часто, испарина выступила на смуглом лице. А утром его забрали в больницу. Второй раз за этот месяц.
   Я шел коридорами больницы вслед за каталкой, и мне казалось, будто это меня самого везут  на них к лифту.
   - Здрасьте, доктор, - лифтер меня узнал, - в травму?
   - Нет в кардиологию.
   - В кардиологию, четвертый, значит, - сказал сам себе лифтер и нажал черную кнопку.

   Больница, в которую госпитализировали отца, была той же, в которой работал я. Только мое отделение, где в одной из палат лежала Таня было на третьем этаже, а отца везли на четвертый.
   Теперь, находясь на дежурстве, между операциями, пятиминутками и бумажной работой, в любой свободное время, я поднимался к нему в палату.  Здесь, в больнице он совсем не был похож на человека, который может вырвать наган из-за пояса у бандита и, выдохнув перед выстрелом, спокойно уложить из своего "ТТ" двоих диверсантов на железнодорожной станции. И мне, как никогда понятно, что его вид не смог бы испугать здоровенного грузина, танцующего лезгинку под дружные хлопки стариков в черкесках.

   - Ну, как ты, отец?
   - Нормально.
   Холодный свет неоновой лампы делал лицо отца еще бледнее, а его черные с проседью волосы - абсолютно белыми.
   - Я вот все думаю, - сказал отец, - помнишь, Верка?
   - Которая маслом на Привозе торговала подсолнечным?
   - Да! Не могу понять, почему она выдала его?
   - Выдала Пашку?
   - Да! Причем, выдала спокойно. Она же любила его. Не понимаю! И тогда не понимал. Когда спросил ее, она сказала, что Пашка каждый день в новом костюме ко мне приходит. Мне вещи привозит, еду. Другая бы счастлива была, а Верка - нет!Когда я к ней подошел в первый раз, сама меня спросила: «Вы из-за Пашки пришли?» Сразу догадалась! Красивая была баба…

   Верка не испугалась, когда дверь открылась, и вместо Пашки в ее комнату вошли совершенно незнакомые люди.
   - Что же вы, Вера Петровна, маслом спекулируете? - спросил ее лейтенант.
   - Вы из-за Пашки пришли? – вопросом на вопрос ответила она.
   Это было очень по-одесски, отвечать вопросом на вопрос. И очень часто было смешно. Но после вопроса Верки отец даже не улыбнулся. 
   - А он уезжать, кстати,  собирается! В Ташкент. Уже билет взял. Меня с собой зовет, - Верка была абсолютно спокойна.
   - Ну и что же вы поедете, Вера Петровна?
   - Не-а, не поеду!
   - Почему?
   - Потому что нечистый он. А я уже от первого такого натерпелась, нет сил! Теперь хочу по-новому, как все.
   - А маслом что же, продолжаете  торговать? Вы же обещали нам, больше не спекулировать!
   - Сына кормить надо. А на какие шиши?
   - Так он же вам приносил, говорите. Вещи, еду. А, Вера Петровна, Пашка приносил?
   - А вон там все лежит, что приносил. Как принес, так все и лежит. А масло мне дед из деревни возит, - она была просто убийственно спокойна, - Арестовывайте, если хотите.

   Отец поседел он в один день.
   Но не на войне! И не в тот день, когда взбирался на гору в ливень, чтобы взять банду, грабившую своих, и не в тот, когда выхватывал наган из-за пояса у Халыма со взведенным курком, и не тогда, когда вывозил наркома разговаривать с отступающими солдатами, потому что немцы давили нас по всем направлениям. И даже не в тот день, когда нарком погиб прямо у него на глазах.

   Они возвращались из Тбилиси.
   Нарком решил жену и дочь отправить поглубже в тыл, за перевал. Немцы подходили к Орджоникидзе, и, хотя все знали, что дальше их пускать нельзя, а значит и не пустят, нарком решил не рисковать. По такому случаю, он попросил отца "взяться за старое" то есть, самому сесть за руль эмки.
   Уже вечерело, когда они возвращались. Вдруг на из-за кустов, на дорогу выскочил волк. По местным поверьям это было плохим знаком. Волк был матерым и явно ничего не боялся. Отец резко остановил машину, они с наркомом оба выхватили пистолеты и выбежали на дорогу. Стали стрелять. Волк, подгоняемый свистом пуль, спрыгнул с дороги и скрылся в кустах.
   - Ты же говорил, что ты мастер спорта по стрельбе! - сказал нарком.
   - Из винтовки лежа. Минимум девяносто шесть из ста!
   - Из винтовки! Да еще и лежа!- мрачно повторил нарком, - Плохо! Очень плохо! Вот, если бы мы его убили, все хорошо было бы, а так - очень плохо! Плохая это примета.
   Нарком погиб уже на следующий день.
   Случилось это так: недалеко от города какой-то солдат из обычной трехлинейки сбил немецкий истребитель - Фокер Вульф 190. Солдатик оказался таким снайпером, что попал прямо в голову летчику или просто повезло, никто про это даже думать не хотел. Летчик был ассом, его мундир был увешан крестами, а солдат стал героем. На упавший самолет поехали поглазеть всем управлением. Такая возможность выпадала не часто. И, вообще, это был первый случай в тех местах, он же оказался и последним.
   Истребитель почему-то не взорвался при падении. Особисты тут же организовали охрану, выставили посты еще за километр до сбитого самолета, но наркома и отца, который в тот день вновь был за рулем, пропустили. 
   Фокер врезался в скалу возле дороги.
   Отец с наркомом не доехали до самолета метров пятьсот. Озверевшие от потери истребителя и своего асса немцы, совершали налет. Самолеты пикировали на ущелье. Рвались бомбы.
   - Сюда, товарищ нарком! - крикнул отец и прыгнул за камень.
   Нарком почему решил побежать в другую сторону.
   Через секунду там разорвалась бомба...
   "Получилось, что отомстили немцы!" - всегда одной и той же фразой заканчивал рассказ о гибели наркома отец.

   - Главное, не пойму, откуда этот волк взялся, никогда здесь не было волков.
   Наше путешествие по Кавказу продолжалось.
   - Вот здесь это было, здесь нарком погиб, - отец высунул руку в окно.
    Мы ехали в «Победе» по Военно-Грузинской дороге, отец был молодой, черноволосый, ему было-то всего за пятьдесят...

    А поседел он в те дни, когда вышел хрущевский закон о первом значительном сокращении Советской армии. Увольняли "старичков", цинично говорили, глядя в глаза старшим офицерам, не добравшим буквально несколько месяцев до получения полной пенсии за выслугу: "Армия вам не собес!" Для многих, уволенных с военной службы такой цинизм оказывался смертельным. По городу носились слухи о том, что какой-то полковник застрелился, а какой-то майор повесился.

   Отец так и не понял, почему его, молодого, полного сил полковника с таким послужным списком могли вышвырнуть на гражданку, как проштрафившегося щенка.
   - Отдыхайте, товарищ полковник, - сказали ему.
   - Подождите. Почему «Отдыхайте»? У меня еще твердая рука! Хотите, давайте поборемся, посмотрим, кто сильнее? Пускай позовут судей! А из своего «ТТ» я из десяти - девять раз попадаю в «десятку»!
   - Вот, кстати, оружие сдайте.
   - Но объясните, почему?
   - Товарищ полковник, - с ним разговаривали, как с больным, - вы столько лет служили, разве вы не знаете, что в армии приказы не объясняют, а...
   - Исполняют.
   - Так точно. Вы свое отслужили, вам за это – поклон низкий. Теперь, пришла пора отдохнуть!  А вам на смену придут молодые. Мир день ото дня крепче, армия сильнее. Преступников - тоже меньше с каждым днем, мы их и без вас добьем! Так что отдыхайте. Вы же не один такой. Отдыхайте.

   Раз - и нет работы.

   Еще отец утверждал в военкомате, куда его вызвали, чтобы "обрадовать" новостью  об увольнении, что знает, какие вопросы нужно задавать подозреваемым, чтобы расколоть бандитов и грабителей. Рассказал, что это он поймал Халыма, раскусил Большого Яшу, которого знали еще в одесской жандармерии как Барона, что нашел тех, которые грабили мирное население на «Додже три четверти». Рассказывал он все это капитану с "непроницвемым лицом и стеклянными глазами".

   - А эти, молодые, которые будут сейчас, после нас, они же ничего этого не знают! - говорил отец маме, вернувшись из военкомата.
   - Может быть, им надо рассказать? - сказал отец военкому, пробившись к нему на прием.
   - Конечно, нужно рассказать! Мы им и расскажем, мы же учим их! И еще сейчас техника новая, современная, а вы нам поможете, если мы не будем справляться! А пока - отдыхайте!

   Отец поседел после месяца этого отдыха, а потом вдруг вспомнил, как водил первые автобусы по Военно-Грузинской дороге. Вспомнил, как был молодым, как боролся на кладбищах, как повисли усы у мнимого Луриха. Он держался за эти воспоминая, как за спасательный круг, не давая себе утонуть на этом отдыхе не у моря.
 
   С тех пор все вечера и ночи он был дома, а мы, заходя в квартиру, спрашивали: «Как Он?»
   Ответ почти всегда был, как у начальника санчасти - со знаком «минус». Только на охоте, со своим старым ружьем немецкой марки "Зауэр", которое даже все войну провозил с собой в черном кожаном чехле в руках, он чувствовал себя более или менее нормально. Только там, где надо было идти, не останавливаясь, там, где из десяти выстрелов девять, как минимум, всегда нужно было посылать в «десятку» он чувствовал себя хорошо.

   - Ты что, устал? - спрашивал он меня, видя, что я отстал и почти потерялся в бескрайнем поле кукурузы, - А как же я? Я на сколько лет тебя старше?
   - Так нету же ничего! Никакой дичи! - оправдовался я.

   Когда мне исполнилось шестнадцать, отец подарил мне охотничье ружье. Иж, с вертикальными стволами. Чтобы купить его, он откладывал с каждой своей зарплаты по несколько рублей. Причем, обязательно круглых, металлических, с профилем Ильича на аверсе монеты. Кстати, в магазине "Охотник" он никого не осчастливел, когда высыпал на прилавок сто пятьдесят штук таких рублей.

    И вот сейчас я со своим ружьем еле плелся по кукурузному полю, уставший от бесплодных поисков возможных трофеев - никакой пернатой дичи мне не попадалось.
   - А ты ищи! - втолковывал мне отец охотничью мудрость, - Ты думал, вышел в поле и полетели куропатки, фазаны? Дичь надыбать надо! И вообще, без труда, как говорят...
   Обычно в такие моменты я делал шаг, и испуганная перепелка вылетала у меня из-под ног. Я вскидывал ружье и судорожно нажимал на курок.
   - У-у-у, мазила! Не спеши, выцели, а потом плавно дави на крючок! Никуда она от тебя не улетит! Дровь быстрее!
   Тут же ему представлялся случай показать, как это надо делать. Птичка после его выстрела камнем падала на землю, а счастливая собака бежала за ней, как за палкой, брошенной любимым хозяином.

   - Я, когда молодой был, знаешь, сколько за день набивал таких птичек? Семью кормил. Две собаки были, к вечеру обе лежали без сил, а мне - хоть бы хны! А ты час погулял и сдулся! А еще хотел оперативником быть, там знаешь, какая выдержка нужна?
   Ну, про выдержку я кое-что знал, в хирургии ее требовалось не меньше.

   Я держал крючки. Шла плановая операция. Если операция плановая, это не значит, что она будет легче экстренной. Особенно, как эта, на позвоночнике. Да, выдержки у меня не хватает! Меня уже раздражает завязка на левой бахиле, которая все время ползет вниз, и еще эта фамильная капля пота на носу!
   Когда отец что-то делает, у него всегда капля пота сползает по носу. Тоже самое - и у меня. Меня это раздражает так же, как отца. Только в операционной нельзя поднять руку и смахнуть эту каплю. А никто, кроме тебя, ее не видит и никому, кроме тебя, она не мешает.
   Я все время отклоняю голову назад, чтобы капля не упала на стол.
   Вошел такой же врач-интерн, как я, глянул на стол и промычал:
   - Понятно, еще долго - начать и кончить.
   - Правильно понимаешь, - согласился я.
   - Ты за зарплатой пойдешь?
   - Убери каплю, - проскрежетал я.
   - Не понял?
   - Каплю! На носу!
   - А!
   Он смахнул каплю с моего носа и я ожил. Во всяком случае, на некоторое время.
   - Да, тебя там какая-то девушка спрашивает внизу. Фамилия не то Аносова, не то Анисина.
   - Анисимова?
   - Да. Знаешь ее?
   Конечно, знаю.

   Я отвез ее домой после выписки. Таня сидела сзади со своим отцом, а впереди сидела ее мать. Мать начала плакать с той минуты, как Таня показалась в коридоре больницы и не останавливалась до самого дома. Танин отец - высокий и худой, кашлял и рычал на жену.
   Когда мы приехали, все стали благодарить меня, и каждый по-своему. Отец буркнул что-то, протянул руку, прощаясь, пошел в дом. Таня, сказала: «Вот здесь я и живу, теперь будете знать», мать чмокнула меня в щеку, потом зачем-то полезла в карман моего халата - я, отправляясь в путь не переоделся. Еще мать Тани всю дорогу приговаривала: «Спасибо, доктор, спасибо, доктор!» Таня веля себя как-то странно. Долго смотрела на подъездную дверь, входить в нее явно не хотела. Ее матери даже пришлось вернуться:
   - Татьяна, ну ты идешь? - спросила она.
   - Иду!
   Наконец, все скрылись в парадной, я хлопнул дверцей отцовской "шестерки" и покатил обратно к больнице. Там меня ждал мой отец.
   Когда садился за руль, машинально сунул руку в карман халата. В нем лежал металлический рубль. Точно такой-же, как собирал отец, чтобы купить мне ружье - с вождем на аверсе.
 
   «Спасибо, доктор!» - будто говорил мне Ильич.
   Так я же не доктор, я - шофер.

   Сначала я хотел выпрыгнуть из машины. Вломиться к ним в дверь и шлепнуть этим рублем по столу, потом я думал запустить этот рубль в окно, но, в конце концов, успокоился, решив, что будет повод заехать еще раз, чтобы вернуть его и увидеть Таню. Уже не пациентку из десятой палаты, а Таню.
   Теперь она ждет меня внизу, это она спросила дежурного на проходной:
   - Вы не позовете доктора Мельниченко?
   А на вопрос, «Кто это?», ответила:
   - Врач, в травме.
   И сразу завязка от бахилы перестала ползти вниз по ноге, и не раздражала капля  пота на носу, не раздражало и то, что я просто держу крючки на такой сложной операции, и спина перестала болеть, потому что где-то внизу, в Приемном покое она сказала: «Врач».
   И что эти женщины решают?
   И что от них зависит?..

   - Это кто, капитан? - спросила Верка, закрыв ладонью микрофон телефонной трубки.
   - Какой капитан? - отозвалась трубка.
   - Капитан мне нужен. Мельниченко.
   - Капитан Мельниченко слушает...
   - Это вы. Тогда знайте,  Пашка завтра уезжает. Да!
   - Это ты, Вера?
   Она не ответила, продолжила "закладывать" своего полюбовника:
   -  А сегодня отвальная у него на Молдаванке. Там бадега есть такая, напротив магазина, знаете?
   - Напротив промтоваров?
   - Да! Ну вот, значит, как они соберутся, я без платка буду. Как все придут, так и сниму платок. Поняли?

   Почему же Верка позвонила?
   И почему Верка? Вера. Верунь, как ее называл Пашка. Почему она выдала его? Ведь она не сопротивлялась, когда он обнял ее, и сама мокрыми руками в мыльной пене обняла Пашку, и рифленая доска съехала вниз, в корыто...
   «Нечистый он!»
   Значит, хотела, чтобы был чистый? Значит, хотела, чтобы он прошел тюрьму, лагерь или, что там ему полагалось и вернулся? Значит, она ждала его?
   - Не знаю, - отец сидел на постели, белые стены палаты, аппарат искусственного дыхания, электрокардиограф.
   Отцу стало легче, и ему разрешили сидеть.
   - Не знаю, ведь я только до суда их довел, а там - не знаю.
   - Но ты же помнишь, сколько ему дали?
   - Не помню! Или пятнадцать лет дали, или вышку...

   Значит, она думала, или пусть чистый, или лучше вовсе никакой?

   "Она позвонила, а вечером сняла платок, и сидящие увидели ее длинные черные волосы, сплетенные в косу и уложенные змеей на голове.
   Пашка провел по ним рукой, наклонился к ней, прошептал:
   - Верунь, ну айда со мной? Ей-богу! Ты же у меня принцессой будешь!
   А она ему в ответ: "Не поеду! И не проси!"
   - Ну, почему, Верунь? Почему?
   - Ты нечистый, Паша, а, значит, и я нечистая буду, и сын, а тут такая война заканчивается, жизнь будет другая, чистая. Смотри, как люди живут!"
   Она сказала ему это?
   Или промолчала, а он смотрел на нее и гладил по голове, и говорил: "Ну, волосы у тебя, Верунь, ну чистый шелк!"

   Отец стоял с лейтенантом у стойки, за которой наливала пиво и дешевое вино типичная одесская красавица. Черные волосы, большая грудь, пальцы, унизанные кольцами.
   У отряда все было готово - за углом стояли машины с группами захвата, все входы были перекрыты.Группы страховали одна другую, чтобы никто из бандитов не ушел.

   - Я же рисковал, - говорил отец с трибуны, обращаясь к курсантам одесской академии МВД, - Иногда, товарищи курсанты, надо идти на риск, но риск должен быть продуман. Мы могли взять несколько человек, а остальные разбежались бы. Я расположил группы уступами, не справилась одна, поможет другая, расположенная метрах в двадцати от первой, но главное в тот вечер было взять Пашку. Пашка был главным.

   - Ну-ка нам по стаканчику вина, красавица, - сказал лейтенант.
   Он был в морской форме. Для маскировки.
   - Ты что же разбавляешь, красавица? - спросил он, сделав глоток.
   - Что б ты так жил, как я разбавляю! - ответила красавица.

   Вера сидела без платка.
   Красавица не уставала сыпать проклятия в адрес неудачно пошутившего морячка.
   - Ладно, уж и пошутить нельзя! - пошел на попятную замаскированный под матросика лейтенант.
   - Шутить будешь в уголовке! - отрезала буфетчица.
   Это ее заявление заставило лейтенанта переглянуться с отцом.
   Они взяли свои стаканы и пошли к свободному столу, в тот момент, когда в дверях появились трое ребят из группы захвата. В ту же минуту из другого конца зала к столу, за которым сидел Пашка, двинулись еще четверо. Отец видел, как стоящие у дверей оперативники накинули щеколду. Можно было действовать.
   - Ну, волосы, ну чистый шелк, - повторял Пашка.

   «Без косынки, значит, все», - мысленно повторил слова Верки отец.

   Операция заканчивалась. Мы накладывали швы.
   - Уже дают, - знакомый врач-интерн опять заглянул в операционную.
   - Что?
   - Зряплату, что!
   
   Зряплату?
   Хотя, наверное, он прав.
   Если мне платят на двадцать рублей меньше чем хирургу, который почти без сил выходит после этой операции, платят за то, что я просто держу крючки и иногда зашиваю разрезы после окончания операции, точнее, накладываю швы, то, наверное, мне платят зря. Хотя, с другой стороны, кто-то же должен держать крючки?
 
   Интересно, а тогда, во время той войны, бежал кто-то по окопу и кричал: «Пошли, уже дают!»?
   - Что?
   - Зряплату!

   Как-то из всего виденного в кино, из прочитанных книг о войне, я не вынес знаний о том, платили ее участникам за то, что они каждую секунду рисковали быть убитыми, или нет. Потом, уже много позже узнал, услышал про солдатские аттестаты, про премии, которые получали особо отличившиеся в боях. Оказалось, что солдатам платили тридцать рублей в месяц, а рабочий на заводе получал шестьсот! 
   Так что, платили все-таки бойцам или нет?
   А попутчики, выпрыгивая из-за борта полуторки, подходили к парню в гимнастерке с медалями и совали в нагрудный карман "рябчика"? Или "рваного", как тогда называли рубль.
   Было такое?..
   Надо бы спросить у отца. Подойти к нему, когда он будет совершать очередной круг по двору, опираясь на палку аптечного цвета, и спросить: "Папа, а во время войны платили зарплату?" Или: "Вы думали, когда шли брать Пашку, сколько вам за это отвалят?"
 
   Накладывать швы на кожу доверили мне, просто у хирурга больше не было сил.      
   Может быть, ему тоже мешала капля пота на носу или достала сползающая вниз по ноге завязка от бахилы?
   А может быть, он спешил, потому что в окошке кассы уже начали выдавать деньги?
   Те самые, которые многие позволяли себе называть "зряплатой"?
   Ничего подобного!
   Когда я закончил накладывать швы и отошел от операционного стола, он все еще сидел в предоперационной, опустив руки и вытянув перед собой ноги.
   - Ну, как? - спросил он, - Успешно?
   - Вполне!
   - Поздравляю!
   Я не знал, что ответить, чувствовал себя глупо. Со стороны могло показаться, что это я провел всю операцию, а он просто сидел и ждал своей очереди, чтобы подойти к операционному столу.
   - Вы идете? Вам занять очередь? Уже дают...
   - Что?
   У меня не повернулся язык, сказать что-то другое... я сказал: "Зарплату".

   Таня сидела внизу, там, где родственники ожидают свидания с больными.
   - Я пришла извиниться, - сказала она.
   - За что?
   - Точнее, за кого! За маму.
   - А!
   Я полез в карман и достал металлический рубль, спросил ее:
   - Ты не знаешь, солдатам, во время войны, платили зарплату?
   Мой вопрос поставил Татьяну в тупик.
   - Не знаю, - сказала она, - никогда об этом не задумывалась! А тебе, зачем?
   Зачем мне было знать ответ на этот вопрос, я не знал.
   Мы молчали, глядя друг на друга. Извинения за некоторую бестактность родственницы были принесены. Они были приняты.
   - Тебе еще долго?
   - В принципе, я уже свободен, а что?
   Она пожала плечами и сказала, будто бы не обращаясь ко мне:
   - Я совсем не знаю, что мне делать. Не знаю, куда идти, не знаю улиц, не узнаю их. Такое может быть после сотрясения?

   Может.

   Мы шли по Набережной. Была весна. В горах таял снег, и то, во что он превращался, неслось мимо нас мутным быстрым потоком.
   - Знаешь, что страшнее всего? - спросила она.
   Я не знал.
   - Страшнее всего знать, что ничего не изменится, что никуда нельзя будет уехать, что всегда будет одна и та же комната, и стол в ней, и одно и то же дерево за окном. И никогда, никогда ничего другого больше не будет. Вот! И еще я думаю, что жизнь это - изменения. Изменения внутри тебя, вокруг тебя, а когда все тянется прямой линией... Нет, это уже не жизнь!

   Рассвет сыпал мелкую крупу первого осеннего снега. Граница, проведенная светом ночной лампы таяла. Предметы снова стали проступать яснее, выплывал шкаф у стены, в углу вешалка, портрет над столом.
   - Гражданин начальник, ты меня не агитируй, я же не в первую ходку собрался. Я ведь знаю, что мне четвертной билет выпал, а то и вышка, - Батя сидел перед отцом.
   За ночь он осунулся, на щеках пробилась щетина, его шелковая рубашка была запачкана кровью. Кто-то из ребят саданул его рукоятью пистолета по скуле, хотя приказ был – «Не бить!»
   - Мне теперь пахать - не перепахать! – сказал Батя, потирая ушибленную скулу, - Одно могу сказать, Верку вы зря взяли, чистая она. Она тут ни при чем!
   - Разберемся мы, при чем она или нет.
   - А я знаю, ни при чем!
   - А может быть, она краденое перепродавала. Ты вон сколько всего награбил. Проверим. Если нет за ней ничего, значит, и суда нет, а если найдем, тут сложнее будет.
   - Слушай, начальник, а хочешь так: ты ее отпускаешь, а я тебе всех остальных отдаю. Всех, до единого, а? Ну, давай, начальник, зачем бабе жизнь портить? Да и не за что!  Идет?
   Чего-чего, но вот таких заявлений от бандита, за которым весь их отдел гонялся несколько месяцев, отец не ожидал. Он тянул с ответом.
   - Ну что, идет? – еще раз спросил Батя.
   - Слушай, Пашка, а чего тебя все Батей зовут? – вдруг спросил отец.
   Он не ответил, спросил еще раз, идет или нет?

   Идет!

   "А я и Верку предупредил, что мы ее тоже заберем", - отец почти сидел на кровати - головная часть была поднята.
   Глаза его горели так, будто эту историю он только что сам услышал впервые.   
   Таня слушала его, а я видел в осциллографе отражение своих глаз, а в них вопрос - ну сколько можно?
   Отец улыбался и совершенно не был похож на человека недавно перенесшего микроинфаркт.
   Он был доволен собой.
   Он был доволен слушательницей.
   Он был доволен моим вкусом.

   "Симпатичная, скромная, слушала меня внимательно. Только что в очках почему-то. Наверное, читает, много?"
   Наверное...

   Они вышли на лестничную клетку.
   Они – это  Пашка и отец. Стены наполовину зеленые, наполовину белые, окно. Напротив зарешеченные окна следственного изолятора. Они поднялись на несколько ступенек. Внизу Пашка увидел ворота, часового возле них. Ждали не больше минуты. Из дверей, ведущих в изолятор, появилась те, кого они ждали - Верка и какой-то офицер. Двигались медленно, пересекая по диагонали припорошенный снежной крупой двор. Женщина шла, опустив голову, офицер – прихрамывая на левую ногу. У ворот они остановились, офицер протянул пропуск часовому. Часовой взглянул на пропуск, потом на женщину, открыл калитку.
   Ни единого звука не было слышно на лестнице.
   
   Пашка будто смотрел немой фильм.
   Проем окна - экран. В главной роли - женщина, которую Пашка хорошо знал. Вот она сделала шаг, переступив порог калитки, оглянулась на секунду, совершенно непонятно каким образом нашла то самое окно, в которое смотрел Пашка, и скрылась за калиткой.

   «Красивая баба»,- подумал часовой, запирая калитку.

   Что было дальше с Веркой?
   Может быть, она прошла квартал или два, а потом упала на скамейку и заревела? Или прислонилась к дереву? Или, как только за ней закрылась калитка, стала бить кулаком в закрытые ворота и кусать нижнюю губу, сдерживая слова в горле, и издавать какие-то неясные звуки, а прохожие смотрели на нее и думали, что она получила похоронку?
   А, может быть, наоборот?
   Может быть, она пошла легким шагом, улыбаясь, и, думая о том, как хорошо, что все случилось именно так?  Может быть, время пройдет, а она дождется его - Пашку, которого все называли Батя. Все, кроме ее сына, а ей так хотелось, чтобы у ее сына был отец. Батя. Может быть, когда он вернется, действительно, все будет хорошо?  Может быть, Пашка поймет за эти годы, что нельзя в новой жизни быть нечистым, что нельзя быть отдельно, что надо быть со всеми?
   
   Что было потом с Веркой, никто мне рассказать уже не сможет.

   Она вышла из ворот, Пашка это видел, он постоял некоторое время в коридоре, взглянул отцу прямо в глаза, и вернулся в кабинет.
   Он рассказал все и назвал всех.
   На свободе оставались трое, они не смогли быть на отвальной в той бадеге, что напротив магазина "Промтовары".
   Трое это: Морда, Рачок и Буржуй.
   Пашка знал их клички, не зная ни имен, ни фамилий.
   Клички для бандитов - это нормально! Вот, если бы они были цирковыми артистами, все бы считали, что  это их сценические псевдонимы.

   Уважаемая публика! Весь вечер на арене: Морда, Рачок и Буржуй!
   Три знаменитых клоуна!
   Морда – рыжий, Рачок – Белый, Буржуй – черно-белый.
   Клоуны!
   Но это, если бы...
   А так они были жестокими грабителями и возможно, убийцами.

   - На имена они вссе равно откликаться не будут. Только на клички, - сказал Батя.
   - А оружие где?
   - Не жирно будет, начальник?
   - Не жирно, в самый раз.
   - Снявши голову, по волосам не плачут, - вставил в беседу свои пять копеек лейтенант.
   - Вот как? - Батя захохотал.
   Нервы его не выдержали, и он весь затрясся:
   - Как, говоришь? Снявши волосы... Так? - и вдруг он почувствовал, что все ему страшно надоело.
   Заломило поясницу оттого, что он всю ночь просидел на стуле, и во рту пересохло, и голова трещала от того, что он все время боялся сказать лишнее, не относящееся к делу.
   К этому делу.
   Он взял кружку с водой, которая цепочкой была прикреплена к столу.
   Так, на всякий случай.
   Чтобы особо нервные не вздумали запустить ею в следователя. Жадно выпил. Успокоился, стал говорить:
   - Оружие Буржуй приносил. Оно в корзинке хранится. В Усатове, там у него брат живет. Он его по пьяному делу к нам тоже втянул. У брата этого деревяшка вместо ноги. Правой. Он ее где-то под Харьковом потерял.
   - А Буржуй, значит, тоже у американцев работает?
   - Работает. Переводит он чего-то. Он по-американски соображает. Братан его корзинку только или мне, или ему отдать может. Больше никому.

   - Старшина тот, помните, рябой такой, что за оружием ходил?
   - Помню, - кивнул отец.
   - Умер. Ага, в прошлом году. Болел сильно. Сердце, кажется, - сказал отцу один из тех, кто приехал в Одессу на очередную встречу ветеранов отдела по борьбе с бандитизмом.

   С утра все сотрудники отдела собрались в кабинете отца. Батя медленно переходил от одного к другому, вглядываясь в их лица.
   - Вот этот подойдет, - наконец сказал он и ткнул пальцем в невысокого роста старшину, недавно пришедшего в отдел прямо с фронта, - Приодеть, конечно, надо, в этой форме его туда на пушечный выстрел не подпустят.
   - Переоденем, - пообещал отец.
   Старшина да и другие не очень понимали, что происходит. Когда остальные вышли, отец объяснил рябому старшине в чем заключалось его задание, постарался предупредить о возможных неожиданностях:
   - Ты смотри, старшина, пистолет на взводе держи! Руку - в карман пиджака, в руке - пистолет. И все время будь чуть сзади. Стреляй чуть что, не раздумывай! Понял?
   - Так точно, товарищ капитан!
   - Слушай, ну ты точно из их компании! – отец придирчиво рассматривал старшину.

   Дом в Усатове был оцеплен. Батя стоял у машины, курил, смотрел на папиросу, на  дом, на старшину.

   "Приходилось рисковать, товарищи курсанты. Но хотелось оружие взять тихо, без выстрелов. Хотел идти сам, но Пашка уперся, у вас, говорит, будка не подходящая!   
   Отец улыбается на трибуне, курсанты улыбаются в зале.
   — А у старшины, говорит, то, что надо. Переодели, фуфаечку ему, кепочку, папироску в зубы - вижу – точно! Бандит бандитом!"
   Те, кто сидели в первом ряду помнили старшину.

   Они скрылись за высоким забором.
   Они – теперь  это - Пашка и Старшина. Фамилию старшины отец не помнил, а я теперь не узнаю ее никогда. Ладно, пусть будет - Старшина. Рябой такой, если правильно одеть, будет похож на одесского бандита.
   Потянулись минуты, потянулись секунды.
   По-тя-ну-ли-сь  мг-но-ве-ния...

   Все, кто участвовал в операции, застыли на своих местах. Старшина только-только пришел с фронта. Думал, отвоевался, а тут нужно держать пистолет на взводе и стрелять, если что-то пойдет не так. Не так, как предполагалось по плану.

  "Сидим, товарищи, ждем. Нервны напряжены. И тихо вокруг. Просто абсолютная тишина. И вдруг выстрел! У меня прям пот холодный по спине, товарищи... Что делать?"

   Все, кто были рядом с отцом, переглянулись.
   - Это в доме, что ли?
   - Да нет, в другой стороне.
   - Но, если в доме? Пистолет только у старшины.
   - А тех, кто в доме, сколько? Двое?
   - Вроде бы. Один на деревяшке.

   "Черт его знает! Сунься. А вдруг не там стреляли? Вот какие мысли, товарищи курсанты, но решение нужно было принимать! Причем, сразу!"

   - Нет, вроде бы, не там, товарищ капитан.
   - Там – не  там! А я за человека отвечаю!
   Если бы отец курил, наверное, бросил бы в сердцах окурок на землю. Но он не курил. Никогда. А тут как раз самое время закурить! Он рисковал, посылая на операцию необстрелянного в таких делах старшину - это с одной стороны, а с другой... С другой - многократно обстрелянного на фронте.

   "Приходилось рисковать, товарищи курсанты!"
   Товарищи курсанты слушали, затаив дыхание. Открыв рты.

   - Я вот думаю, почему это у меня сердце вдруг прихватывать стало?
   Я привел к отцу в палату молодого профессора, когда-то мы учились с ним в одной школе. Только я - в первом классе, а он - в девятом. Теперь я - врач-интерн - практически тот же первоклассник для профессии, а он - уже профессор!
   - Ведь не болело никогда, а, доктор? - продолжал отец, - Я сына спрашивал, он говорит, нервничал сильно раньше. А раньше-то оно не болело, когда нервничал!  А переживать, конечно, приходилось, но ведь не болело же сердце, доктор? А почему вдруг болеть стало? А? 
   Я стоял рядом.
   - Получается, правильно сын говорит - все болезни от нервов?
   - Получается, - улыбнулся молодой профессор, - параллельно он рассматривал кардиограмму отца.
   - А как же не нервничать, доктор, когда Жучкова у меня на глазах два врага убили, что же мне спокойно надо было смотреть?
   - Нет, конечно!
   - Ну вот! А вы говорите...
   - Я говорю, чтобы по пустякам не нервничали, вам этого сейчас нельзя.
   - По пустякам попробую не нервничать.

   "Они за калитку - и выстрел, ну я такое пережил! Убили, думаю, моего старшину, товарищи курсанты. Убили. Только с войны парень вернулся, думал, ну, вот и все, вот и мирная жизнь! А его убили! Главное, я достал свой "ТТ", показал Пашке и сказал, смотри, если что, вся обойма твоя! А он мне, мол, ладно пугать, в дезбате все пули мои! Что, мол, там обойма одна?!! Пашка - он такой был! За словом в карман не лез. Главное, белье только шелковое носил!
   В общем, время идет, минуты бегут, сердце колотится. Потом смотрю - идут. Ну, тут меня отпустило! Пронесло!"

   Они – Пашка и старшина вышли из калитки.
   Старшина держал в руках камышовую корзину. В ней, как утверждал Пашка, должны были быть все стволы банды, штук десять. Они медленно стали приближаться к лесопосадке.
   Отец ткнул что было сил кулаком в землю, казалось, от этого удара должна была  пойти трещина прям оттуда до Одессы. Или... Или земной шар должен был качнуться.

   "Потом, когда все уселись по машинам, из лесу показался охотник с собакой.
   - Вот кто стрелял, - сказал лейтенант.
   Вот такие ситуации бывали, товарищи курсанты!"
   Курсанты зааплодировали.

   Весной тишину нашего двора нарушила стройка. Сначала рушили старые одноэтажные здания, стоящие напротив. Пробили потолки, вышибли окна и двери. Из окна моей комнаты - совсем еще недавно все ее называли "детской", было видно, как бурлит жизнь. Так получалось по Таниной теории - "Жизнь – это  изменения".
   - Как после бомбежки, - сказала мама, выглянув в окно.
   Провода и куски обоев свисали в безжизненных комнатах домов. Дети возились в развалинах, находя разбитые остатки прежней жизни. Какие-то стеклянные фигурки, старые куклы, пузырьки из-под одеколона "Кармен".
   На одном из окон остались висеть старые занавески. Ветер заставлял их влетать в комнату. Вернее в туда, где еще совсем недавно была комната. Там жили люди. Теперь же, не найдя там хозяина, занавески снова рвались наружу, будто пытались догнать его - хозяина комнаты. Или хозяйку, и лишь убедившись в тщетности своих усилий, оставались безжизненно висеть, по инерции исполняя свои прямые обязанности.
   Бабушки, следившие за своими чадами, кричали на внуков и внучек, оттаскивая их от манивших к себе развалин. Они напоминали им пережитое совсем вроде бы недавно.
   "Господи, только бы не было войны! - слышалось то и дело в нашем дворе.

   Отец просился домой.
   Ему стало лучше от проведенной терапии, хотя и в больнице пришлось нервничать по пустякам.
   - Я им очную ставку устроил, - рассказывал он мне в десятый раз эту новую историю, - Позвал доктора, сестру. Вы, говорю, сказали, таблетки дать? Доктор говорит, сказал. Тогда только она начала извиняться. Забыла, говорит. А я же знаю, что мне должны были на ночь таблетки дать. Одну желтую и одну белую, а сестры нет!

   Отец был человек военный, предписания выполнял четко, точно помнил, какую таблетку, в какое время должен принять. Однажды вечером сестра не появилась и не принесла две разноцветные таблетки.
   И в тот же вечер его «прихватило».
   Так это называл он, так это называют многие.
   «Прихватило».
   Это означало, что стала млеть левая рука, болеть сердце, вдруг перестало хватать воздуха. Он просидел полночи в коридоре, где на него случайно наткнулся дежурный врач.
   - Вы, почему здесь сидите?
   Отец не нашел правильных, по его мнению, слов. Только потом он, рассказывая все это мне и маме, находил их. Он продумал всю ситуацию, проанализировал.
   - Я напишу вашему начальству! Я эту сестру... Она у меня узнает! - отец психовал.
   Даже потом, намного позже, когда уже можно было забыть о том, что произошло ночью, психовал, а ему нужен был покой. Нужен даже больше чем все разноцветные таблетки вместе взятые. Покой ему был просто необходим. Но он психовал.

   «У нас много таких больных», - спокойно сказал дежурный врач матери.
   Я понимал его. У него были выключены эмоции, он не мог к каждому больному относиться как к своему отцу. Он бы не был хладнокровным и расчетливым, и шприц дрожал бы в его руке.
   - Да не будет он никому жаловаться! - сказал я.
   - А мне - все равно - пускай жалуется! – спокойно сказал мне дежурный врач.

   Я никогда не мог подумать, что мой отец будет жаловаться.
   Жаловаться - значит признать себя слабее. А мне всегда казалось, что он сильнее всех.
   - Я буду жаловаться министру! - заявил он, выходя из кабинета начальника санчасти.
   - Жалуйтесь! Но у меня инструкция. Устав. Если начальство прикажет - пожалуйста. Мне не жалко, поставим вас на учет.

   Пожалуйста, жалуйтесь, не жалко, ужалить, жало...

   - Я их вызвал к себе в палату. Врача этого и сестру, и очную ставку им. Говорю, таблетки давали? Нет. А вы говорили? Говорил. А почему не давали, раз врач говорил?
   Рассказывая об этом нам с мамой, ему казалось, что он все такой же сильный, как сорок лет назад в Одессе.
   Тогда он был уверен, что никогда и никому не будет жаловаться, что он сам все сможет сделать, решить все проблемы.

   Мы с Таней провожали его в парк.
   Шли по главной аллее по направлению в Вечному огню. К какой-то юбилейной дате в этом абсолютно гражданском парке был устроен военный мемориал с Вечным огнем. Была сооружена мраморная стена, на которой выбили имена героев войны и зажжен огонь в центре чугунной звезды. Мемориал стал местом притяжения для пенсионеров, прошедших войну.
   Мы шли медленно, отец рассказывал Татьяне очередную историю из своей бурной молодости. Я был занят своими мыслями. В "шестерке" забарахлил мотор, нужно было ехать на станцию техобслуживания, выуживать из ее недр механика Семена и уговаривать его "все сделать побыстрее".
   У мемориала уже толпились пенсионеры.
   - Вон тот, что сидит - генерал, - сказал отец, - Настоящий генерал. Боевой. От лейтенанта дослужился. Всю войну прошел. Он почти ни с кем из этих вояк не разговаривает.

   «Только бы не было войны», - повторяют бабушки, вытаскивая внуков из мирных руин.
   Стоило им только на минутку отвернуться или выйти в магазин, а дети уж там, где дом «точно, как после бомбежки».

   Мы с Таней провожали отца.
   Просто шли с ним вместе в парк, чтобы ему не было скучно, чтобы он мог рассказать, например, про свадьбу, ехавшую в автобусе по Военно-грузинской дороге.

   - А со мной этот генерал всегда разговаривает, - сказал отец. - Мы часто здесь сидим.
   - Товарищи, - громко сказал генерал, - потом расскажете, где кто воевал. Потом! - он поднялся.
   Видимо тоже устал от бесконечных рассказов.
   Остальные пенсионеры почтительно расступились, подравнялись, глядя на середину. На середине генерал шел навстречу отцу.
   - Что-то вас, товарищ полковник, давно не было видно?
   - Да прихватило немного.
   - Сердечко?
   - Так точно, товарищ генерал!
   - Бывает.
   - Так главное, сестра должна была мне таблетки дать...
   «Господи, сколько можно?», - думаю я.

   Мы с Таней пошли дальше, оставив отца рассказывать генералу, о том, что произошло в больнице. Пенсионеры, соблюдая дистанцию, внимательно слушали его рассказ, понимающе кивали, иногда вставляя реплики из собственного опыта.
   - Надо было сразу к главврачу! – говорил один.
   - Надо было сразу к нам! – советовал другой.

   Навстречу нам с Татьяной шел Федот. Тот самый Жека-Федот, что доставил на мое дежурство пострадавшую Анисимову.
   - Привет, Таля! Вчера видел Релика и Фифтика, - завел он свою шарманку без всякой подготовки, - Сначала пришел Релик, когда на башне уже пробило, а на моих - еще было без двух!
   Федот повернул руку, чтобы взглянуть на циферблат маленьких часов, расположенных на внутреней стороне предплечья и чуть ниже крепкой ладони. Потом этот циферблат он показал мне и Татьяне.
   - Да, а Фифтик же уже ушел! Рыбу принес, пивка… О! Еще же Вовчик Вермут забегал! Мы с ним пасиянс разложили!
   Он именно так и произнес: "пасиянс".
   - Слушай, Таля, а это не жена твоя случайно?
   - Не случайно, но пока еще нет, - ответил я.
   - Что-то лицо знакомое? Может, мы учились вместе?
   - Да, почти! - сказал я, - Лечились.
   - А! - Федот закивал, - Вспомнил! С педфака? В колхозе вместе были, точно?
   - Точно!
   - На свадьбу пригласите! Не замотайте! Что, зря мы с тобой в одной группе шесть лет лямку тянули что ли?
   - Не зря! - подтвердил я.
   - Ну, я побегу! О! На башне уже бьет, а на моих, - он опять посмотрел на циферблат своих часиков, - На моих еще без двух!
   И он почапал по живопосной аллее, ведущей к реке.
    На его - без двух - без нас с Татьяной.

   Мы сделали круг и снова подошли к скамейке, вокруг которой толпились ветераны. Отцу пора было возвращаться. Но уходить он не спешил, продолжал что-то рассказывать. Мне не надо было подходить близко, чтобы понять, о чем идет речь. Я понимал это по выражению его глаз.
   Мы остановились неподалеку.
   - Видишь, как все меняется, - сказал я Тане. - Была зима, теперь весна. Мы не были знакомы - теперь мы знакомы. А в нашем дворе был много старых домов, а теперь будет один - новый! Видишь, как все  меняется?
   - Вижу…

   Мы с отцом шли обратно к дому. Шли медленно, от скамейки до скамейки.
   Все меняется, но уже несколько месяцев она неизменно называет меня Сережей...

   Это был типичный старый одесский дом. Дом-колодец. Внешние лестницы и подходы к дверям ярусами. Двери квартир, выходящие во двор. Внизу - кран, помойка. В этом доме, на третьем этаже жил бандит по кличке Морда.
   Отец сидел, на металлическом ящике из-под стеклотары в двух шагах от начала лестницы. Перед ним стояла бутылка пива, на газетке - два копченых бычка.   
   Лейтенант ждал сигнала на четвертом этаже, Старшина - на втором. Было около семи часов вечера.

   «Морда всегда домой около семи приходит», - сообщил Батя, - Морда - он дисциплинированный, у него все по расписанию.

   Ровно без минуты семь бандит вошел во двор. Невысокого роста, перебитый нос, вывернутый глаз, черные вьющиеся волосы.
   Морда!

   «На имена они не отзываются», - уверял оперативников Батя.

   Когда Морда вошел во двор, отец тщательно снимал тонкий слой чешуи с бычка. Казалось, он был полностью поглощен этим занятием. Морда не обратил на человека с бутылкой пива и с бычками никакого внимания. Тем временем лестница ожила: стал спускаться со второго этажа Старшина, двинулся потихоньку вниз и Лейтенант.   
   Бандит поднялся на пять ступенек вверх. Вслед за ним, оставив бутылку пива и бычки, стал подниматься отец. Морда оказался в ловушке. Единственный выход - прыгать с лестницы, но и этот вариант был предусмотрен - под лестницу из дверей, ведущих в подвал, вышли двое оперативников.
   - Морда! – окликнул его отец.
   Бандит никак не среагировал.
   Что произошло дальше, отец не сразу понял. Какая-то стена выросла между ним и Мордой.
   Дверь!
   Какой-то жилец дома в этот самый момент решил выйти из своей комнаты - именно он и воздвиг своеобразную стену между преступником и представителем закона.
   Отец сообразил, что произошло и изо всех сил пнул дверь ногой. За ней взвизгнула женщина, с грохотом рухнул на пол таз с грязной водой. Мелькнула спина летящего вниз с лестницы бандита. Сверху бежали Старшина и Лейтенант.
   Морда остановился на секунду в поисках выхода, потом рванул на себя одну из дверей. Ему повезло. За дверью из комнаты вылетела цветастая занавеска, загрохотало что-то внутри, потом зазвенели стекла.
   Отец вбежал в комнату. Испуганные лица жильцов, разбитое окно, под ним крыша. Прыгнул, не задумываясь. Загрохотал по крыше, покатился, гремя сапогами.

   Это была погоня!
   Похожая на ту те, которые я видел в приключенческих фильмах.
   Морда бежал по крыше. Крыша делала изгиб и переходила в забор. Морда прыгнул на забор, не удержался. Полетел вниз, закричал истошно. Попробовал подняться на ноги, но они не держали, резкая боль в суставе. Он присел, схватился за колено. С двух сторон к нему бежали оперативники, сверху прыгнул тот, что ждал у дверей.
   «Допрыгался»,- мелькнуло в голове бандита.
   - Ну что, допрыгался? - спросил тот, что прыгнул вслед за ним - мой отец.

   Мы медленно шли от скамейки до скамейки.
   - У меня же ноги еще болят, - сказал отец, - Если б не ноги, так я бы давно в норму вошел. А так... - он безнадежно махнул рукой, - То с поезда прыгал, во время войны. Ловили мы одного. Он в поездах промышлял. А я же - никогда не прыгал из поезда на ходу! Вижу, он сиганул, я - за ним. Догнал! Только потом, на следующий день, увидел свои колени! Они - во-от такие! - он обхватил руками два невидимых шара.
   Некоторое время шли молча.
   - То боролся, - продолжил он, - а тогда же правил не знали. Говорю, французская борьба?
   - Французская, французская!
   - А правила знаете?
   - Знаем, знаем! Мы все знаем! Правильна, нэправильна!
   Заблеяла зурна. Затанцевал чемпион. Хлопнул в ладоши старейший. Началась борьба.

   "А они все за ноги норовят ухватить! Подножки ставят да и руками хватают! Я им опять: французская борьба? Они - конечно, французский! А сами - за ноги хватают. Во французской - это запрещено! Вот если бы тогда вольную борьбу уже придумали, они бы там во Владикавказе все чемпионами были!"

   Наша «Победа» стояла в небольшом дворике.
   Узкая, кривая, мощеная камнями дорожка шла от крана, торчащего посередине двора, к воротам. Я стоял у машины, а местные мальчишки завистливо смотрели на чужака, прикатившего неизвестно откуда с родителями на собственной машине.
   - Слюшай, давай поборемся, - предложил один из них. - Давай, слюшай!
   - Давай, - спокойно ответил я, - Какая борьба, классическая? Французская?
   - Французский, французский!

   Мы сошлись, и верткий пацан нырнул мне в ноги.
   Отец со старшим братом следили за мной из-за марлевой занавески. Я углядел их силуэты, когда мы с моим соперником начали сходиться. К тому времени я уже два года занимался борьбой. Французской. В ней ноги не участвуют.

   В тот день я пришел из школы и, не задавая вопроса «Как Он?», понял, что меня ждет с ним тяжелый и опасный разговор. Опасный, потому что он легко мог закончиться мордобоем. Естественно, били бы меня.
   Отец позвал меня к себе в комнату.
   - Как в школе? - спросил он.
   - Нормально.
   У меня, действительно, тогда было все нормально в школе, я отвечал смело.
   - А на переменах что делаешь?
   - На переменах?

   Он не дал мне времени, чтобы сочинить ответ. А сразу я не смог ответить, потому что названия тому, чем я занимался на переменах, не было. В тот день, например, один парень из старшего класса крутил меня вокруг себя, как легкоатлетический молот. Зачем он это делал? Почему я участвовал в этом идиотизме? Конкретно, почему я согласился играть роль молота?
   Как это назвать?
   Валяние дурака? Со стороны это было похоже на то, что меня мутузили. Били. В общем, как-то унижали.
   Конечно, отец не мог понять, что мы не дрались, а просто валяли дурака.   
   Перемена - надо было отдыхать от уроков.
   Мы отдыхали таким идиотским способом.
   - Он фитилял тебя! - кричал отец, - А ты - колбаса ливерная!
   Это означало, что я так же слаб, что мышцы мои такие же мягкие, как эта самая ливерная колбаса, которой, по большим праздникам, отец кормил нашу собаку.
   - Да я в твои годы! - сверкал глазами отец.

   Сейчас я уже не помню, подумал ли я тогда, - «Ну, сколько можно?»
   - Завтра я возьмусь за тебя, - пообещал отец.
   И он взялся.

   Я начал делать зарядку. Присоединился к отцу, а он делал зарядку всегда. У него был устойчивый комплекс упражнений. Начинал он с ходьбы на месте. Шагал, высоко поднимая колени, выдыхал с шумом воздух. Потом поочередно поднимал руки вверх - начиная с правой, потом - руки в стороны, потом вращения корпуса.
   И так далее.
   В перерыве между упражнениями он рассказывал о том, как боролся.

   - У меня приёмчик был один. Я его сам придумал. Начнешь тренироваться - покажу. Вот такой приёмчик! - он показал мне большой палец правой руки.
   Я разводил руки в стороны, громко выдыхал воздух, делал зарядку.

   "Однажды я боролся с глухонемым. Он сильный был, руки, как из железа. Как клещами хватал. А приемов не знал! Захватит и ломает, ломает, напрягается. Пыхтит. Гнет меня и все! Тогда я на хитрость пошел.  Он ухватил меня за корпус, а я стал прогибаться, будто бы хочу на мост встать".

   "Встать на мост" - термин.
   Мост мог быть гимнастический, когда опираешься на руки и ноги, а мог быть борцовский, когда стоишь на трех точках - ноги и голова.
   Причем, чем круче мост, тем он ценнее.
   Меня отец научил делать очень крутой борцовский мостик, напоминающий по форме "Понте-де-ле-Колонне" в Венеции.
 
   "Я прогибаюсь, прогибаюсь, - продолжал рассказывать отец, - а он решил меня ткнуть вниз, чтобы я лопатками на ковер упал! Только он на меня пошел, а я его раз — и нету! Припечатал к ковру, всей спиной! Он даже не понял, что произошло! Вокруг свистят..."

   Немой пытался сообразить, что произошло. Ноги его потеряли опору, а он сам, описав дугу, оказался прижатым к матам лопатками. Судья в широченных белых брюках ползал по ковру и просовывал свою ладонь между лопатками немого и ковром.
   Но пространства там не было!

   "Он мельником работал. Мешки таскал. Ручищи - воот!"
   
   - За восемь минут победу одержал Мельниченко! - объявил судья.
   Мельник внимательно следил за губами судьи. То есть, он был глухонемой!

   "Он подумал, что сказали - мельник победил!"

   Глухонемой борец с неизвестной мне фамилией, вышел на середину зала, стал кланяться и посылать воздушные поцелуи публике. Публика была довольна. Публика хохотала. Публика ржала - эта ситуация приводила ее в восторг. Судьи за столом жестикулировали, показывали на стоящего в синем углу отца. Отец улыбался. Наверное, снисходительно. У него был приемчик, у мельника такого приемчика не было.
   - Он! Он победил! - кричал на ухо глухонемому судья.
   Публика продолжала гоготать, хотя, если разобраться, ничего смешного не происходило.
   Наконец, глухонемой мельник сообразил, в чем дело.
   Он прекатил кланяться, потом прекратил улыбаться и неожиданно бросился к судейскому столу. Сидящие за столом судья-хронометрист и секретарь, бросились в рассыпную. Мельник схватил стол своими мощными ручищами. Полетели в разные стороны бумажки, поползла вниз скатерть, жалобно звякнул гонг, скатился со стола графин, разбрызгивая воду.

   - Я тебе покажу этот прием! - пообещал отец, - Потом, когда будешь готов! Всех будешь укладывать!

   Тогда, в маленьком дворике в родном городе отца, я обошелся без этого приема. Во-первых, пацан был меньше меня ростом, да и бороться он не умел, просто предложил померяться силами, скорее всего, для знакомства, чтобы потом, когда отношения будут налажены, попроситься посидеть в машине.

   Но на спортивной стезе толку из меня не вышло, чемпионом я так и не стал.
Слишком ленивый - такой диагноз я поставил себе. Отец хотел, чтобы я был лучше, чем он. Отец все делал для этого, я - почти ничего. Он хотел сделать из меня чемпиона. Чемпиона чемпионов. Хотел, чтобы меня выносили на руках со стадиона, чтобы играл духовой оркестр, в котором тоненьким голосом слышалась зурна.
   - У тебя есть все данные, - говорил он.
   А, какие, собственно, данные у меня были?
   Я его сын. У меня точно такая же фигура, и точно также торчат косточки в  запястьях, у нас родинка на спине в одном и том же месте. Но когда мне вложили в руку пистолет и сказали «стреляй»...

   Я вспомнил: десять кирпичей - десять патронов.
   По одному на каждый кирпич.    
   Здесь задание было проще. Пять патронов. Надо попасть в мишень. Куда угодно. Силуэт человека. Пять попаданий в силуэт - «пять». Четыре - «четыре». И так далее.
   Первая пуля отколола щепку от столба. Неплохой выстрел. Как в кирпич, стоявший на ребре. Мне поставили «четыре». И ладно!
   Лишь бы не было войны, так сейчас говорят все.

   "Мы с мамой были за городом. Я ставил кирпичи на ребро. Мама тогда была еще студенткой. А я взял машину в управлении, надел кожаную куртку..."

   - Охмурял, знаешь как? - рассказывала мама, - А красивый был! На машине...

   Их остановили при въезде в город. Дорогу перекрывал шлагбаум, возле него стояли офицер и несколько солдат. Офицер поднял руку, приказывая остановиться.
   - Наверное, ловят кого-нибудь, - сказал отец.
   Офицер попросил его выйти из машины, тщательно проверил документы. Потом вернул их и, когда машина проезжала мимо него, сказал:
   - Немцы вышли к Дону, товарищ лейтенант, и опять взяли Ростов.
   Отец тогда не поверил офицеру.

   "И вот война, немец под Орджоникидзе, а они грабят. С элеватора, говорят, полторы тонны зерна увезли. Сторожей побили. Я - туда. Приезжаю, женщины плачут. Остановили, говорят, какую-то машину, шофера убили, загрузили зерно и скрылись. Я сам за руль. Пока искали бы водителя, только бы время потеряли. Решил – надо быстрее самому ехать. Нет, думаю, врешь, не уйдешь! А утро раннее, роса — на траве и два следа от колес. Я по ним. Там  ухабы. Э... стоп!  Думаю, я же - шофер бывший. Они же, думаю, гнали машину, а значит, должны быть следы! Выхожу, смотрю, точно! Зерно просыпалось. Ну, думаю, приехали. Тут я вас не отпущу!"

   Дорога вела за город. Петляла, подпрыгивала. Всюду, где были ухабы и кочки, он находил зерно. Потом следы свернули к полю молодой кукурузы. Отец остановил машину, снял с предохранителя автомат, спрыгнул на землю.
   Зерно лежало тут же на краю поля.
   Они даже не думали искать укромное место!
   Ждать пришлось два часа.
   Скрип колес арбы был слышен издалека. Старик держал вожжи, а рядом сидел молодой парень.
   - Здесь, - сказал парень и вошел в кукурузу.
   Старик довольно бодро спрыгнул на землю. Парень взял лопату, вторую протянул старику.
   "Вот сволочи, война же идет, а они своих грабят!" - подумал отец.

   Да! Лишь бы не было войны!

   Войны начинаются очень просто.
   Яркая вспышка за окном, потом взрыв и жуткая боль в руке. Вроде бы сверкнула молния и громыхнул гром, но почему-то жуткая боль в руке. И нет руки. И не известно, что это: осколок или пуля? И попадание в то же место, что и отцу. И в этом нет ничего удивительного, что пуля попала в то же место. Я же его сын.

   Я проснулся.
   Таня лежала на моей руке. Рука затекла - вот откуда эта боль. А откуда этот сон? И вспышка, и взрыв, и запах гари, и пепел, покрывший белую скатерть, и трещина на фотографии, и сирена?

   Над нами было звездное небо, я видел его сквозь заднее стекло машины. Где-то выла сирена. Или мне показалось? Я включил радио. Повращал ручку настройки.   
   Музыка, всюду музыка, веселые голоса.
   Никто и не подозревает, что началась война. Всюду о ней молчок.
   Таня спала, она не слышала воя сирены, не видела вспышки, не видела, как повисла моя рука.

   Мы поехали на несколько дней к морю.
   У меня скопились отгулы, у нее – не закончился  больничный.
   Море было еще холодное, но солнце уже было горячим, и на диком пляже мы были не одни. Несколько палаток  плыли по морю песка под зелеными парусами.
   Интересно, кому это пришло в голову, что зеленый – цвет надежды?
   Цвет гимнастерок, плащ-палаток, касок, разве это цвет надежды?
 
   Пока мы ехали к морю, Таня сидела на заднем сидении, и смотрела мне в затылок.
   - Не могу видеть дорогу, - сказала она.
   - А раньше могла?
   - Раньше? Не помню, что было раньше! Такое может быть?
   Может.
   И бывает. Очень часто, после аварий. После сотрясений мозга. В травматологии это называется "Ретроградная амнезия".

   Вот как изменилось все!
   Раньше Татьяна могла видеть дорогу, а теперь нет, раньше ей никогда не снилось, что через дорогу бежит человек, потом скрипят тормоза, потом приближаются фары машины и угол зеленого борта с белым номером, написанным масляной краской. И удар…
   И тут же глаза открываются сами, и уже нет сна, и страшная головная боль.
   И еще! Раньше за рулем все время сидел другой.
   Теперь сижу я.
   - Сережа, - прошептала Таня, – Ты, почему не спишь? 

   В очередной раз она назвала меня именем неизвестного мне человека.
   Таня открыла глаза:
   - Что случилось?
   - Сирена.
   - Какая сирена?
   - Воздушная тревога, слышишь?
   - Ты сошел с ума. Какая сирена? Какая тревога? Спи!

   Небо уже начало светлеть на Востоке. Еще немного, и из-за моря появится оранжевый край солнца. И тут же можно будет увидеть дорогу, построенную римскими легионерами.
   Наверное, это легенда.
   Откуда в Крыму римские легионеры?
   Греки - еще, куда ни шло!
   Или...
   Куда не шли? Греки! Греки в Крыму были, а вот римляне. Легионеры?
   Но дорога есть. Древняя.
   Серые мощные камни, пригнанные один к другому, как плечи этих самых легионеров в строю, а солнце как щит.
   Огромный серебряный щит, в котором отражается солнце.

    Когда мы ехали мимо деревни, расположенной в километре от пляжа, то увидели снующих по полю людей с носилками. Их лица были скрыты зелеными масками противогазов.
   Зеленый – цвет надежды?
   Надежда на то, что если рванет, если взлетит к небу столб дыма в виде гриба, а ты окажешься в противогазе, то все будет хорошо?
    На мачте развевался белый флаг с красным крестом.
    Шли учения. Взрослые люди играли в войнушку.
    - Вот откуда эта сирена, - сказал я.

    «Вот, кто стрелял», - сказал лейтенант и кивнул в сторону охотника, идущего по дороге с черно-белой дворнягой.

    «Лишь бы не было войны», - сказала бабушка и извлекла внука в пластмассовой каске с игрушечным автоматом из настоящих развалин.
    Занавески все еще трепыхались в окнах бывших домов.

    Кто бы мог подумать, что очень скоро я каждый день буду видеть эти картины по телевизору? Развалины, люди в касках, кого-то несут на зеленых носилках, накрытыми белыми простынями. И красные кресты повсюду!
   Но это были не учения.

   «Отдыхайте, товарищ полковник, - сказали отцу. - Мир стал крепче, армия сильнее, преступников почти не осталось! Так что, отдыхайте!»

   На свободе оставался один Буржуй.

   Отдыхайте, товарищ полковник?

   У Буржуя Браунинг и двадцать пять патронов. Если отключить эмоции, выдохнуть перед выстрелом и плавно нажать на спусковой крючок, то это - двадцать пять жизней - раз, и нету.
   И Буржуй все еще на свободе.

   Значит, это должен сделать я?
   Отцу же сказали: "Отдыхайте!"
   Значит, сорок четвертый год, начало декабря, а в Одессе тепло? Можно ходить в макинтоше, если он, конечно, есть.

   У Буржуя был макинтош. У него был и макинтош, и широкая фетровая шляпа, и костюм из габардина, и лаковые босоножки. Скорее туфли, с прорезями. Кофейного цвета, очень южные по виду. И костюм светлый. Двубортный с широкими лацканами. И все это прямо из Америки, за хорошую работу в представительстве. Поэтому его и называли - Буржуй. Именно Буржуй научил Пашку носить шелковое белье.
   Итак!
   Макинтош, фетровая шляпа, шелковое белье.
   А на мне потертые джинсы и куртка. Водолазка, чтобы можно было легко двигаться, чтобы можно было быстро вскинуть руку с пистолетом, чтобы, если понадобится, в ближнем бою - в рукопашной - бросить через бедро или любимой отцом «кочергой».
   Теперь мы с отцом в одном времени - где-то между сороковыми и восьмидесятыми.
   По Дерибасовской медленно едет «Виллис». Я сижу спереди, рядом с водителем. Сзади - Старшина,Ллейтенант, а между ними - бандит Пашка.На мне гимнастерка с капитанскими погонами. В кармане синих галифе – боевой «ТТ». Я чувствую холод метала.
   - Ну, где он должен быть? - спрашиваю я у Пашки.
   - Возле кинотеатра Уточкина.
   - Здесь помедленнее, Леня, - приказываю я водителю.
    «Виллис» и так почти ползет.
   А я уже вижу Буржуя и узнаю его. Да его и не трудно узнать среди "серой массы" - обычных черно-белых людей, не закончивших еще воевать.
   Буржуй в бежевом макинтоше, под макинтошем у него синий габардиновый пиджак. Вот он подошел к какой-то девушке, остановил ее, взял за плечо.
   - Давай к тротуару! - тихо говорю я Лёне.
   «Виллис» развернулся и медленно поехал к тому месту, где ослепительно улыбался Буржуй.
   - Я сам, - говорю я остальным, - я должен это сделать сам!
   Буржуй увидел машину. В конце улицы привычно скрипел трамвай на повороте, выезжая на Соборную площадь. Другой трамвай спускался вниз по улице и вот-вот должен был остановиться у кинотеатра Уточкина. На остановке - толпа народа. Трамвай остановился, пассажиры чуть отхлынули назад, а затем бросились к открывшимся дверям.

   Буржуй видел развернувшийся «Виллис», видел выпрыгнувшего из машины капитана в фуражке с синим околышком. Он понял, что это "по его душу" и решил действовать. Остановившийся трамвай был как нельзя кстати. Мужчина в бежевом макинтоше схватил девушку за руку и бросился к трамваю. Оттолкнул несколько человек, протолкнул вперед, в вагон девушку, вскочил на подножку.
   Я понял, что здесь Буржуя мне не остановить.
   Трамвай отчалил от остановки.
   - За ним, - приказал я водителю, впрыгивая в машину почти на ходу.
   Трамвай разгонялся, он проскочил одну остановку, другую.
   Буржуй стоял с Браунингом возле водителя, держа за шею девушку.
   Только сейчас я понял, что это Таня!
   Ну да, мы же договорились встретиться!
   Еще один поворот, и будет подъем, я выпрыгнул из машины, зацокали подковы моих сапог по мостовой. Еще несколько шагов, и я ухватился за поручень, поставил на подножку одну ногу, потом вторую. Теперь между нами были только два вагона.
   Пассажиры не понимали, что происходит, почему трамвай мчится без остоновок? Кто-то дергал веревку звонка кондуктора, кто-то стучал в окно, кто-то кричал.
   Я протиснулся вперед.
   Теперь из передней двери второго вагона надо было пробраться в заднюю дверь первого.
   Буржуй выглянул в тот момент, когда я перебирался от двери к двери. Он выстрелил и пуля сплющилась о булыжник мостовой. Какой-то мужчина, увидев, что Буржуй занят мной, прыгнул к нему, но Буржуй ожидал и такого поворота событий. Вторая пуля попала в мужчину, который решил мне помочь.
   Он не знал, что я должен был сделать все сам!

   У Буржуя оставалось еще двадцать три патрона.
   Пробираться в вагон было опасно, опасно для тех, кто был в вагоне.
   Трамвай мчался дальше. Я ухватился за крюк на крыше и стал карабкаться наверх по короткой лестнице, существующей именно для того, чтобы взбираться на крышу вагона.
   Буржуй увидел мою тень, и третья пуля вылетела в мою сторону. Зазвенело выбитое стекло. Пока я карабкался по лестнице, успел заметить, что все, кто был в вагоне буквально повалились на пол и теперь лежали друг на друге.
   Только бы больше никто не поднялся!

   Я был уже на крыше. Буржуй выстрелил еще два раза в потолок вагона. Стрелял наугад, слыша мои шаги.
   "Значит, у Буржуя осталось двадцать патронов", - успел подсчитать я.
   По моему плану, я должен был отсоеденить дугу от провода, чтобы заглушить электромотор, двигающий трамвай, чтобы заставить трамвай остановиться. Веревка, за которую я должен был дернуть, болталась рядом, но я никак не мог ее поймать. Наконец, мне это удалось и я оттащил дугу от провода. Трамвай сразу сбросил скорость. Прямо напротив меня на белом плакате я увидел четыре большие буквы, складывающиеся в слово «ЦИРК».
 
   Буржуй выпрыгнул из трамвая и побежал к зданию цирка, будто опаздывал к началу представления. Я вытащил свой пристрелянный "ТТ", выдохнул, прицелился и нажал на спусковой крючок.

   Какой-то глупый сон, где сошлись тысячу раз слышанные истории, рассказанные отцом, и мои детские видения! И ощущение полного бессилия, когда вокруг стреляют, и только у тебя игрушечный пистолет. Ощущение бессилия и стыда, когда из дула  брызжет тоненькая струйка воды! 
   А рядом дышит Таня, и забравшееся уже высоко солнце рассыпается в море на миллиарды осколков.

   Нет, там, в Одессе сорок четвертого, я был не нужен!

   Буржуй бежал к цирку.
   Лейтенант мчался наперерез, но не успел. Буржуй влетел в фойе, народу было много, скоро должно было начаться представление. Буржуй пальнул вверх, все, кто был в фойе, бросились врассыпную.
   У него осталось девятнадцать патронов!
   "Несколько обойм?" - мелькнуло у меня в голове.

   Буржуй пробивался за кулисы.
   Там много коридоров, много укромных уголков, ящиков, ниш - есть, где спрятаться!
   Отец и Лейтенант вбежали в цирк одновременно.
   Спрашивать, куда побежал Буржуй, не было необходимости.
   - Он туда побежал! Туда! С пистолетом! Осторожно! - кричала толпа.
   За кулисами коридор раздваивался.
   - Беги туда! - крикнул отец Лейтенанту и махнул вправо, а сам побежал налево.

   Тёса в одной из гримерок готовился к выходу на арену.
   Выстрел, грохнувший в гулком фойе, был похож на взрыв гранаты, а в гримуборной он прозвучал не громче обыкновенного хлопка, Тёса не обратил на него никакого внимания. Он укладывал волосы на две части, разделяя их идеальным пробором, явно подражая Ивану Поддубному, вернее его портрету, который он всегда возил с собой. Справившись с пробором, начал закручивать горячими щипцами усы.
   Дверь резко распахнулась.
   - Кому там не терпится? – грозно рыкнул Тёса, уже играя роль могучего чемпиона французской борьбы.
   Но пыл его угас, как только он почувствовал, как дуло пистолета уперлось в спину, в то место, где кожа не была прикрыта борцовским трико.
   - Где окно, чемпион? - прошипел Буржуй.
   - Сзади окно, начальник, - спокойно ответил Тёса, - за портьерой.
   Буржуй отдернул портьеру, окно оказалось необычным. Возможно, по идее архитектора, оно было сооружено только для вентиляции помещения - подоконник устроен был очень высоко.
   - Стул! - крикнул Буржуй.
   Тёса спокойно отложил щипцы и пошел за стулом.
   - Быстрее!
   Дуло пистолета было направлено на борца.
   Тёса подставил стул к стене. Буржуй вскочил  на него, с трудом взобрался на некое подобие подоконника, смог дотянутся до окна и рукояткой пистолета выбил стекло. В ту же секунду он рухнул вниз - Тёса сдернул его за ноги. И тут же Буржуй почувствовал две мощные руки, пробравшиеся к нему подмышки и соединившиеся у него на шее.
   - О цэ и будэ двойной Нельсон, - сказал Тёса, - Бросай пушку свою, не то шею сломаю.
   Буржуй поверил борцу.
   Упал на пол пистолет.
   Именно в этот момент отец влетел в гримуборную.

   «Тёса, где же ты был?"
   "Так я дрын шукав!»

   Михаил Кондратьевич старательно выдувал партию бас-геликона, а его жена испуганно смотрела на идущего по коридору Буржуя. За ним шел высокий черноволосый мужчина со светлыми глазами и могучей шеей.
   «Что-то знакомое лицо! Откуда же я его знаю?»- подумала бывшая балерина бывших императорских театров.

   - Парад-алле! - шпрехшталмейстер отбросил тяжелую полу занавеса.
   Заиграла зурна, затанцевал чемпион, рискуя под тяжестью своего веса сломать пальцы на ногах, подскочили уважаемые в черкесках, закричали:
   «Нэправильна!»
   Взвился змеей шланг, пустил фонтанную струю бензина, вышел заправщик, помахал табличкой «Бензин нет!», крикнул вслед нашей "Победе": «Толко благодаря вас!»
   Посыпалась пыль из-за пробитой декорации, потекла река вспять, и ребята подхватили своего чемпиона с улицы Сухое русло и понесли прямо в трусах из прокуренного клуба…
   А на трибуне стоял Сам.
   И пирамида - такая высокая и такая живая!
   И понятно - спортсмены строили, патриоты.
   Отец моего отца набил табак в трубку, покачал головой – не нравилось ему, что делал его сын на борцовском ковре.
   "Гляди, сын, не просыпь табак!" - предупредил он своего сына - моего отца.

   А мой отец лез на гору в грозу, потому что тропинки бандиты сухими ветками стелили.
   "Хрустнет под ногой одна, и слышно всюду…"
   А он им вопрос: «Колесики где брал?»

   "Я умирал два раза. Один раз, когда Дон переплывал. В Ростове. Связался с пловцами. Они мне: "Поплыли, поплыли!" Ну, поплыли. Но они–то все  тренированные, привычные, на каждой тренировке - до середины и обратно, а я что? Плыву, вижу, как они уплывают от меня. Примерно на середине, чувствую, судорога ноги свела. Этого еще не хватало! Чувствую, иду на дно и все! А эти - плывут, плывут, все дальше и дальше. Что делать? Кричать? А, что кричать - помогите? Такое кричать стыдно. Думаю, врешь, все равно доплыву. А сам - ко дну иду! И тут перед глазами всю жизнь мою, будто, прокрутили. Как кинофильм! Про меня!
   Я ведь не у родного отца воспитывался. Семья большая была. Детей много. Меня дядьке отдали. Это по нему я - Мельниченко, а так у меня другая фамилия должна была быть.
   Мать крепкая была, большая! Казачка, все белье стирала.
   Это я потом узнал, когда мне уже семнадцать исполнилось…"

   Я знаю все это кино наизусть.
   Дальше идет эпизод о заводе. Какие-то братья чехи, по национальности, почему-то варили пиво во Владикавказе. Отец вечно забывал их фамилию. Он вообще часто забывал фамилии, и мы, как бы между прочим, подсказывали ему.
   "Как же фамилия была этих братьев?!"

   Можно было подумать, что он не прочитал титры перед началом фильма, который смотрел. Там же все было написано.
   Вот! «Владельцы пивного завода - братья Прохазка».

   "На заводе требовалось много рабочих. Чехи не любят сорить деньгами!"
   В этом месте эпизод прерывался.
   Наплыв, и воспоминания о годах юности.

   "Я ходил в лес за дровами. Рубил деревья величиной с телеграфный столб, связывал их и тащил домой. Я тогда сильный был! Пять-шесть деревьев один тащил, волоком, по снегу. Народ оборачивался, А один раз целый взвод солдат или даже рота остановились, смотрели и удивлялись!"

   Все это пролетает на экране за секунды, пока он тонет. Он тонет, а ему кажется, что он тащит бревна. И ни за одно бревно нельзя ухватиться, чтобы всплыть. Остросюжетная картина, хотя и черно-белая!
   Хотя и старая.
   И народу в зале - никого!
   Один только зритель. И тот тонет.
   Наверное, один из братьев Прохахка видел, как отец тащил бревна.
   Наверное...
   Может быть, шагал в той самой роте, что остановилась поглазеть на силача?
   Но, это вряд ли!
   Из пятерых желающих получить работу на пивоварне, причем, любую работу, братья чехи выбрали одного - его. Это, по словам отца, являлось достижением - работу тогда было найти трудно.
 
   Вообще, отец любил достижения.
   Когда я поступил в мединститут, он сказал мне, что это достижение.
   Может быть, он и прав, ведь я тоже оказался одним из пятерых. А может быть, даже из десяти желающих стать студентом мединститута!

   Итак, кино продолжается!
   Крутится кинолента, варят пиво чехи, марширует рота солдат, мать стирает бельё, а отец видит все это.
   Правда, он не видит, как это пиво выпивают мои однокашники Федот, Релик, Вовчик и Фифтик! Не видит, потому что это уже мое кино!
   Не видит, потому что набивает подвалы пивоварни льдом.

   В кино это называется параллельный монтаж.
   Потом в кадре появляется электростанция, на которой он работал разнорабочим.

   Посмотрев это кино, отец теперь ежедневно пишет сценарий.
   Как это не парадоксально звучит, сценарий для фильма, который он посмотрел.
   Он сидит за обеденным столом и упорно записывает все те же эпизоды: "Чужая семья", "Ослепший отец", "Поле, на котором он ищет оставшуюся после сбора урожая картошку".
   "Был голод" - пишет он в ремарке.
   Пишет слова – "Был голод" и берет их в скобки.
   (Был голод).
   Будто поясняет кому-то, почему он искал картофель на опустевших полях, а не покупал его в супер-маркете.
   А, когда пишет о братьях Прохазка, в скобки заключает слова – (Тогда был НЭП).
   И продвигается дальше, дальше и дальше…
   Эпизод за эпизодом…
   Слово в слово, одно и то же, в разных тетрадях.

  "Проработав год, я стал задумываться над тем, что надо приобрести специальность. Снова через биржу труда я попал чернорабочим на электростанцию, где работал масленщиком. Масленки были огромными и тяжелыми.
   Потом сдал экзамен на помощника машиниста электротурбин и стал ремонтировать эти турбины. Турбины фирмы, фирмы..."
   Тут он вновь забывает название - на сей раз название фирмы, которая выпускала эти турбины.
   - «Зельцер»,- небрежно подсказываю я.
   - Врешь! Не «Зелъцер», на "Зельцер!" - психует он, - Не "Зельцер" а...
   Он напрягается так, будто вновь тащит бревна по снегу.
   - «Зулъцер»! - вдруг вспоминает он, - "Зульцер" - вот как называлась фирма!

   Подумаешь, могу и я перепутать!
   В конце концов, это его кино. И сценарии эти он пишет непонятно для кого.
 
   Я листаю тетради, исписанные его заикающимся почерком.
   Все одно и то же: кладбище, мясник, зурна. Потом Лурих и вдруг - совершенно незнакомое: «Нарком вызвал меня и сказал: «Кончай свои жилы-мылы развивать, пора делом заняться!» И в скобках очередная ремарка:(Нарком - здоровенный был мужик).
   Хотя нет, когда-то давно я это слышал.

   Отец говорил тихо. Они сидели в кухне с Тёсой. Тот вспоминал про двойной Нельсон, который он наложил на шею Буржуя.
   Дверь в кухню была открыта. Изредка горлышко бутылки звякало о зеленоватые рюмки. В тот день отец  пришел с работы раньше и впустил в дом круглого как шар человека.
   - Вот это и есть Тёса, - сказал он мне, - он уже два дня в городе!
   - Тот, что дрын шукав? - спросил я.
   Отец доставал из холодильника котлеты, огурцы, помидоры, а я крошил овощи в тарелку и поливал их постным, пахучим маслом.
   - Главное, я говорю, Тёса, ты, где был? - рассказывал отец.
   - Я адрес твой шукав! - смеялся Тёса.

   Они долго на разные лады перепевали этот эпизод, потом так же долго вспоминали, что произошло в одесском цирке, когда в него ворвался Буржуй, а потом их голоса вдруг стали глуше, и я услышал историю про наркома.

   Отец должен был что-то запротоколировать. Это было его первым заданием, когда он начал работать в органах. Перестал быть шофером в структуре НКВД, а стал оперативником - по подсказке наркома.
   Для начала, ему поручали сделать что-то самое простое, например,оформить протокол. Чем не задание для новичков? То есть, нужно было слово в слово записать показания арестованного, а потом приписать: «С моих слов записано верно», и поставить две подписи, свою и арестованного.
   Ну, проще простого же задание!

   "Привели человека. Его и на стуле не было видно - маленький такой. Боится еще, трясется, как заяц. А нарком сказал, что только протокол оформить надо и все. Записать признание. Добровольное."

   - Вы признаете себя виновным в перечисленных преступлениях? – спросил его отец.
   Сидящий на стуле мужчина отрицательно покачал головой.
   - Как же так? - удивился отец, - А вчера признали!

   Это был его первый рабочий день в органах в другом качестве. Он стал оперативником. Он не боролся больше на кладбищах, не водил автобус по Военно-Грузинской дороге, ему не надо было толкаться на бирже труда.
   - А почему вчера признали? - задал он простой вопрос.
   Подследственный медленно встал со стула, повернулся спиной к отцу и задрал рубашку.

   - У него вся спина была синяя, - шептал отец на кухне в ухо Тёсе, - вся!

   Я не могу найти этих строк ни в одной из его тетрадей, он никогда больше их не произносил и не написал, но этот эпизод наверняка был в том фильме, который он видел, когда умирал. Когда  вдруг стал тонуть, пытаясь переплыть Дон.
   - Так що, воны былы його? - спросил Тёса.
   - Так установка тогда была негласная - бить! Добывать признания!

   Потом отец убеждал Тёсу, что он не мог бы ударить этого человека. Он легко мог - один против восьми, мог на кладбище - против чемпиона, а там, в камере для допросов - один на один - не смог!

   "Как я могу его ударить, когда этого подследственного даже на стуле не было видно!"

   - Эх, дрын бы мени... - Тёса хлопнул рюмку.
   Кино продолжалось.

   Вошел нарком. Глянул на отца:
   - Ну что, оформил признание?
   - Никак нет, товарищ нарком! - отец вытянулся по стойке «смирно».
   - Но вчера же ты признался, - нарком грозно посмотрел на арестованного, а потом на отца.
   Получалось так, что вроде бы они оба тут были виноваты, вроде бы договорились о чем-то, а теперь не хотят рассказывать.
   - Так вы же сами знаете, гражданин начальник! - подследственный снова встал со стула и показал свою синюю спину, - били же меня!
   Нарком бросил на отца злобный взгляд, буркнул: "Допрашивать не умеешь!" и вышел из комнаты допросов.

   - Ну не мог я его ударить, - шептал отец на кухне Тёсе.

   Отца обвинили в том, что он не выполнил работу.
   Оказалось, оформить протокол было труднее, чем волоком тащить срубленные деревья из леса, труднее, чем одному на глазах у пятерых таких же чернорабочих перетаскивать с места на место огромные подшипники на электростанции «Владикавказ».

   "Их всех пятерых уволили, а меня одного оставили!" – повторял громко отец, а мы с мамой переглядывались, как бы спрашивая друг у друга: «Сколько можно?»

   Но в тот день, когда в гостях был Тёса, он говорил шепотом, и больше я никогда не слышал этого рассказа.

   - Смотри, как надо! - сказал нарком и первым же ударом смел со стула арестованного.

   - Тогда все врагов народа искали, - шептал отец.
   Тёса кивал и хрустел огурцами.
   - План был, понимаешь, по врагам народа?! 
   Тот молчит, никак не хочет подписывать. Тогда нарком стул схватил и стулом его, стулом...

   Этот его рассказ где-то затерялся.
   Отец отложил его в сторону, он не вписывает его в школьные тетради как не вписывает после слова «нарком» (здоровый был мужик).
   
   Этот рассказ увез с собой Тёса, пропавший после этих посиделок в кухне нашей квартиры навсегда из нашей жизни. Пропавший с того самого дня, когда я слушал... вернее, подслушал рассказ отца про допрос, про план по врагам народа, про первый день работы отца в органах оперативником.

   "Стул был венский, старый, сухой. И ножка отвалилась от стула, а там шуруп торчал, так нарком его шурупом, шурупом... Кровь - в потолок, и мне на лицо что-то горячее. Я провел рукой по лицу, меня даже замутило. Красная горячая кровь! Нарком и других заставлял бить. И они били все, а я не мог! Ты же знаешь, Тёса?"
   Тёса знал.

   За долю секунды это пронеслось перед глазами отца, когда он шел ко дну.
   Вот такое кино, где детям до шестнадцати - никак нельзя. Да и взрослым нельзя. Но, теперь у меня, где-то в укромном месте хранится копия этого фильма.

   Я вижу тонущего человека, который видит фильм, где много-много всего: и шуруп, врезающийся в ногу, и горячие капли крови на лице. На лице того, кто шел ко дну. Он смахивает их прямо под водой. Он отмахивается от этого эпизода. Это было ошибкой в его жизни. Чужой ошибкой, но ошибкой, как и то, что удостоверение «Почетного чекиста» ему подписал Берия. Нет, не лично ему. А человеку, выполнявшему приказ. Человеку, доставлявшему пакет из военного Орджоникидзе в только-только оставленный немцами Ростов.

   - Эх, тут я на трофейном немецком Хорьхе во время войны мчался! - рассказывал нам отец, когда мы ехали по трассе Ростов-Орджонекидзе, - Хорьх - машина была для командного состава. Гитлер на такой ездил и только генаралитет. Рессоры мягкие, мотор мощный, тащил, как зверь. Тащил! Летел, пока в Ростове масло наше не влил. А влил - и все! И нет машины! Двигатель сразу застучал. А дороги разбитые, я в глаза спички вставлял, чтобы не заснуть, - все это отец говорил, высунув руку из окна нашей «Победы», - А сейчас дорога здесь — у-у-у!
   Это протяжное «у» означало, что дорога не просто хорошая, а по его мнению, просто дивная дорога Ростов – Орджоникидзе.

   - Привез пакет, отдал, машину бросил. Мне за это знак дали "Почетный чекист"! А машину жалко. Хорьх. Не машина, а корабль. Дорога разбита вся, а Хорьх этот плывет, ни единой выбоены не почувствовал, пока ехал.

   Отец был человеком, выполнившим приказ. Наркомом, который награждал исполнителя приказа, оказался Берия. Лаврентий Палыч - тот самый человек в пенсне. После так называемого "развенчания культа личности" на него навесили всех собак. Ну, не всех! Половину навесили на Сталина.
   Когда Берию расстреляли, отец достал из розовой коробки, в которой  всегда хранились всякие документы, справки, орденские книжки, свидетельства о рождении, в том числе и мое, отыскал бордовую книжечку удостоверения почетного чекиста, с выдавленными на корочке щитом и мечом, взял ручку с вечным пером и твердой рукой зачеркнул подпись наркома НКВД.
   Он вычеркнул его из своей жизни. Вместе со стулом, с шурупом, и с первым протоколом допроса, который ему поручили оформить задним числом.

   Последним, кто слышал рассказ про шуруп, был Тёса.
   Он мог бы подтвердить, что отец видел эту бойню  со стороны, подтвердить, что отец не мог поднять руку на беззащитного человека.
   Где ты теперь, Тёса?
   Наверное, как всегда, "Пишов дрын шукать".

   Отец шел ко дну.
   Вместе с ним шел ко дну и я.
   Кто зарядил ленту с этим фильмом? Кто-то невидимый и могущественный, кто позволил умирать отцу дважды? Договорился с сильными ребятами-пловцами и отправил вплавь через Дон. И судорога посередине, а пловцы оторвались. Главное, этот невидимый и могущественный знает же, что отец не позовет на помощь.
   "Э, - думаю, - врешь. Доплыву! А они все дальше и дальше. Я на дно иду, кино смотрю про жизнь. Потом ногами коснулся дна, оттолкнулся и...
   Выплыл.
   И доплыл.

   А пока...
   Пловцы выходили на берег.
   Они сделали свое дело. Им надо было переплыть Дон, убедиться, что они прекрасно тренированы, а остальное в руках у того, кто, напрягая все силы, сокращая и сокращая расстояние до берега с опасностью для его жизни.

   "Я оттолкнулся от дна!"
   "Я не мог ударить беззащитного человека!"
   "И звать на помощь я не мог!"

   Там еще было много разного "не", в которых кто-то может и засомневаться, но я верю плывущему впереди меня человеку, потому что он мой отец. Он учил меня плавать, он учил меня стрелять, он показал мне "его приемчик", который я так ни разу и не использовал в своей спортивной жизни.
   Я знал, что никогда и ни в чем отец не мог соврать - так был, видимо, задуман.      
   И так стал устроен.

   А еще я видел, как он - почти семидесятилетний - бежал на негнущихся ногах через дорогу, чтобы защитить женщину, которую на людной улице бил какой-то парень.

   "Он, видно, боксером был. Раз хуком ее, и женщина упала. Я - к нему! Он хотел и меня, только прямым, а я увернулся и встречными его. Вот - пальцы содрал!" - отец показал мне руку с содранной зубами неизвестного боксера кожей.

   Азам бокса он тоже учил меня на зарядке, когда я, проклиная всех и вся, поднимался в половине седьмого утра и шел в его комнату.
   
   - Главное, на улице полно народу, а побежал только отец. А у него же ноги больные, - это уже рассказывает мама.

   Нет, я верю ему!

   - Давай я зайду к твоему начальнику санчасти, - предложил я.
   - Да! Пускай он зайдет, - поддержала меня Таня, - Вам же волноваться нельзя.
   - А я и не волнуюсь!

   Я остановил машину. Открыл дверцу. Отец остался сидеть.
   - Ну, пускай, пускай идет, - вдруг сказал он.

   Я стал выбираться из машины.
   Сначала одна нога, потом другая, рукой ухватился за стойку. Мне было тяжело, я слышал свое громкое дыхание, еле волочил скрученные артрозом ноги. Двенадцать шагов до дверей, пять ступенек и тридцать шагов по коридору.
   Перед ступеньками я отдохну, и рука потянется в карман за нитроглицерином, потом взберусь на ступеньки, опираясь на палку аптечного цвета.

   Неужели это когда-нибудь будет?
   А в машине будет сидеть молодой парень и раздраженно наблюдать за моей беспомощностью - мой сын.

   Я остановился перед ступеньками.
   Значит, будет не когда-то, а происходит уже сейчас?! Рука уже потянулась к карману, где лежала трубочка с таблетками нитроглицерина и я подумал, что же мне сказать начальнику санчасти, чтобы он понял, чем отец запслужил быть прикрепленным именно к этой поликлинике? Рассказать, как умирал дважды?
   Кстати, отец так и на сказал мне, когда фильм про его жизнь ему прокрутили во второй раз!
   Может быть, когда его "прихватило"?
 
   Как он говорил, опустился до дна, потом оттолкнулся ногами и поплыл?
   И все время думал, врешь, все равно я доплыву!

   Я взлетел по ступенькам.
   Я знал, что мне ответить на вопрос начальника: "Ну, зачем вам обязательно именно наша поликлиника? Ну, в ней поменьше народу, ну обслуживают получше, но у вас же сын врач! Он договорится, вас в любой обслужат нормально. Почему вы ходите каждый год ко мне?"
   - Потому что заслужил, - твердо скажу я ему.
   - Вам что, легче будет?
   - Будет.
   - Но почему?
   Потому что он будет знать, что о нем не забыли. Не забыли, как он лез на гору, как выхватывал пистолет из-за пояса у бандита, как прыгал с поезда на ходу, как стрелял по мчащемуся в темноте Доджу, как находил оружие и патроны. Тысячи патронов.
   Тысячи раз - раз, и нету!

   Отец нашел эти невыстрелившие патроны в загородном доме, а это - тысячи людей оставшихся в живых.
   - Так уж и тысячи? – спросил скептик-начальник поликлиники.
   - Да пускай один! Пускай, один жив, потому что он выхватил пистолет из-за пояса у бандита, который садился в трамвай. Разве этого не достаточно?
   - Но, поймите, у меня же инструкция. О! Он говорил, что напишет министру, он
написал?
   - Нет.
   - А почему? Потому что знает, что не поможет?
   - Не потому.
   - А почему?

   Потому что он не привык жаловаться.
   Потому что, когда он видел удаляющиеся руки пловцов, молчал и думал: «Врешь, все равно доплыву».
   Но этого я не скажу начальнику санчасти.

   - Ну, не могу я, инструкция у меня!

   Я рвал инструкцию. На мелкие кусочки, аккуратно складывая листки втрое, вчетверо.
   - Да кто ты такой, в конце концов?
   - Я его сын.

   - Я знала, что так и будет, - сказала Таня, когда я пришел. - Вот видите, а вы не верили.
   - Почему это не верил? - отец выбирался из машины, сначала одна нога, потом другая, ухватился рукой за переднюю стойку, - Я пойду пешком, мне нужно гулять. Мне предписано гулять.

   - Я знала, знала, что ты все сделаешь, - она поцеловала меня. - Ты ведь всё можешь! Ты ведь мог бежать по крыше трамвая, стрелять в темноте по мчащемуся "Додж три четверти"!
   - Ты ошибаешься, это был не я, - в тысячный раз повторяю я ей, - Сколько можно говорить?
   - Нет, ты, ты!

   Стоп!

   С каждым днем мне все чаще кажется, что она знает не меня. Мы оба Викторы. Правда, есть еще старший брат, но он бывает у нас редко. Когда он приезжает, отец практически не выпускает его из комнаты. Мы ходим у дверей, слышим их голоса, глаза наши встречаются, и мы читаем в них вопрос: «Сколько можно?»

   Брат слушает, отца не перебивая.
   Ему приходится это делать редко, только тогда, когда он приезжает к нам.
   Так получается, что брат всегда появляется в тот момент, когда отцу становится хуже. Брат молчит, слушая отца, а отец рассказывает моему тезке все с самого начала, и ему становится легче.

   Они вдвоем сидят в комнате отца.
   - А мясник тот, помнишь? - спрашивает отец.
   - Помню.
   - Что танцевал?
   - Конечно, помню. Он умер недавно, - говорит брат.
   - Да? Он же моложе меня! Приходим мы с Буре, видим - танцует. Зурна.
   Брат слушает, не перебивает.

   Нет, брата она не знает! Она знает отца.

   "Жизнь - это изменения", - утверждает она.

   Отец ходит по кругу в комнате.
   «Расхаживается». Это так называется у него. Он накручивает километры по нашей большой комнате.
   
   "И вся жизнь перед глазами, а они плывут.
   А жизнь, как киноленту прокрутили.
   Заснял кто-то и крутит.
   Кто заснял это кино?
   Кто крутит это кино?

   "Маленький завод, идешь под душ прямо в робе, полчаса поорудовал у печи и уже успел высохнуть и насквозь промокнуть снова..."

   Она знает об этом.

   "Зерно украли! Война, голод, а тут полторы тонны зерна! Людей побили. Я в машину - и по следам. Роса выпала, две полосы на мокрой траве — следы от колес. Притормаживаю на ухабах, смотрю - зерно, э, думаю, ребята, вы от меня не уйдете. И нашел зерно, в кукурузе свалили..."

   Она знает и это.

   "День и ночь, я за рулем. Дорог нет, только немцев из Краснодара выбили, я спички вставляю в глаза и давлю на газ..."

   - Ты уверена, что любишь меня? - спросил я ее, - Вернее, именно меня? Точно меня?
   - Уверена.
   - Недавно я шел по улице, и какой-то грохот. Оборачиваюсь - танки. Новенькие. Покрашенные. Некоторые детали обведенны белой краской. Танки огромные. Грохочут. Танкисты в люках, смотрят на меня. Улыбаются. А мне жутко вдруг стало. Ты уверена, что любишь меня?
   - Уверена...
   - Но ведь в моей жизни не будет никаких изменений! Самое большее - новая квартира. В новом доме. Новая машина. Новая мебель. Разве это считается?
   Она молчит.
   - Ты пойми, я никогда не буду стоять в брезентовой робе под душем, чтобы опять войти в цех, не буду водить автобусы по Военно-Грузинской дороге и я вряд ли спрыгну когда-нибудь с мчащегося поезда, чтобы поймать того, кто украл полторы тонны хлеба! Я не войду в круг, где пляшет бритоголовый чемпион, где не смолкнет
зурна, когда музыкант увидит мои мышцы!
   Я всегда буду только врачом.
   Что бы ни случилось!
   Каждый день я буду входить в палату в белом халате и задавать один и тот же вопрос: "Как вы себя чувствуете?" Я не буду меняться, будут меняться только пациенты, вернее их фамилии, а то, что они будут моими пациентами - это тоже неизменно! Константа!
   И все! И больше ничего! И никогда это не изменится!
   - И пускай не меняется, я все равно люблю тебя.
   - Ты уверена?
   - Уверена.

   И заблеяла где-то зурна, и захлопали в ладоши беззубые старики в черкесках, и вышли в круг два человека, и стали танцевать, взмахивая руками с выпирающими на запястьях косточками…
   И две одинаковые капли пота поползли по одинаковым носам, чтобы упасть на землю, когда придет время, а кто-то из толпы, чтобы похвалить танцующих и еще больше их зажечь, выкрикнул пышную как фейерверк фразу, в конце которой, вместо восклицательного знака поставил имя.
   Одно на двоих.