На изломе советской империи Глава 21

Юля снимала небольшую однокомнатную квартиру, в народе такие квартиры называли «хрущевками». В квартире царил идеальный порядок: вещи аккуратно разложены в шкафу, на полу лежал старенький ковер, слегка потертый, но целый. На стене висели две картины, написанные акварельными красками, с прекрасными видами Петербурга: одна — Исаакиевский собор, а другая — собор Спаса на Крови; их привезла Настя в качестве сувенира для Юли, когда ездила этим летом с Сергеем в туристическую поездку в Питер — ему тогда только вернули его историческое название. На письменном столе лежали книги ровной стопкой; эти книги Юля взяла у Максима для подготовки к экзаменам. На окне висели зеленые шторы, Максим их сразу узнал: когда-то он их видел в старой квартире у Сереги дома. Рядом со столом стояла кровать, заправленная красивым цветастым покрывалом без единой складки. Справа у стены стоял небольшой журнальный столик с двумя маленькими креслами.

Осмотрев комнату, Максим прошел на кухню. На кухне вся посуда сверкала от чистоты, тарелки стояли ровно на специальной полке, рядом сложены вилки, ложки, ножи — один к одному, белоснежное полотенце висело рядом с раковиной. Мебель была хоть и не новой, но добротной, целой, без царапин и сколов, из тех гарнитуров, что делали в семидесятых. Чувствовалось, Юля вложила в этот скромный уголок много сил и энергии, чтобы сделать его таким уютным.

Она достала из холодильника бутылку красного вина — недорогого, но качественного, купленную по рекомендации Насти.
— Давай обмоем квартиру, хоть и не мою… но… хотя бы на какое-то время это будет моим местом.

Максим одобрительно кивнул головой и чуть слышно сказал:
— Хорошо, давай я открою вино...

На самом деле для Юли это был лишь повод — квартира была здесь ни при чем, это был такой ненавязчивый способ остаться с Максимом наедине.

Максим разлил вино по бокалам, поставил бутылку на маленький столик у окна. Юля, поддавшись внезапному порыву, медленно и аккуратно села к Максиму на колени. Он на мгновение замер, потом сделал пару глотков вина, поставил бокал на столик и обнял её за талию.

Он поцеловал её в губы — сначала осторожно, будто пробуя, а потом крепче, позволяя себе забыть о предстоящих делах, о вчерашнем происшествии с Данилиным. Юля прижалась к нему, доверчиво и крепко, словно хотела прорасти в него, стать его частью.
Всю ночь Максим провёл у Юли.

Утром Максим вернулся к делам. Он направился в юридическую фирму: к его визиту юрист подготовил все учредительные документы. Он внимательно прочитал подготовленный устав и учредительный договор, в качестве учредителя включил ещё и Серёгу. Доли разделили поровну. Директором избрали Максима. Документы заверили у нотариуса и подали в исполком.
 
В 1991 году ещё не было единого закона о регистрации юридических лиц, процесс мог занимать недели, а то и месяцы. Желающих открыть своё дело становилось всё больше, при этом бюрократическая процедура тоже усложнялась, поэтому Серёге пришлось подключать свои связи в исполкоме Совета народных депутатов, чтобы ускорить процедуру регистрации.

В этот же день Максим заехал к жене Андрея, но никаких новостей не было. Он поинтересовался у Лены, какая ей нужна помощь, но она сказала, что у неё всё есть; единственное, она попросила узнать у Комарова, как идут поиски Андрея и есть ли хоть какая-то зацепка.

Исчезновение Данилина не прошло бесследно. Первыми забеспокоились его сотрудники. Данилин всегда утром приезжал в свой офис и ровно в девять находился на своём рабочем месте: проверял процесс исполнения старых сделок и заключал новые.

Поначалу все решили, что он заболел: может, прихватило сердце, может, просто свалился с температурой и не хочет никого видеть. Слава несколько раз звонил ему домой, потом — его бывшей жене; ни домработница, ни его жена не могли ответить ничего о его исчезновении. Славе нужно было срочно закрывать несколько сделок, а без его подписи всё остановилось. Потом обзвонили больницы — сначала городские, потом областные, районные. Потом добрались до моргов. Нигде его не было: ни в списках поступивших, ни в регистрационных журналах, ни среди тех, кого могли опознать по фото. В милицию тоже не спешили обращаться, так как его «Вольво» стояло на обычном месте, там, где он всегда парковался — примерно в тридцати метрах от биржи; никаких заметных следов его исчезновения не было.

Уже через два дня об исчезновении Данилина узнал Иваныч. И вот тут беспокойство обычных сотрудников переросло чуть ли не в общегородскую поисковую операцию. Иваныч больше всех был заинтересован в его поиске — не потому, что Данилин был ему особенно близок, а потому, что через его организации проходил большой поток денег, в том числе непосредственно принадлежащих Иванычу. Он начал проводить своё расследование, подключив как братву, так и милицию.

Иваныч сидел в своём кабинете; здесь время застыло между эпохами. Ремонт был ещё советский: стены отделаны деревянными панелями светло-коричневого цвета, как водится в таких кабинетах; по центру кабинета постелена красная ковровая дорожка, паркет, потёртый в тех местах, где чаще всего ходили, массивные плинтусы, которые, казалось, стояли здесь с самого открытия спорткомплекса. Но на фоне этой строгой, суровой простоты особенно выделялась добротная польская мебель: он помог её купить бывшему директору спорткомплекса, будучи ещё обычным тренером, через свои связи в мебельном магазине.

Новый ремонт Иваныч делать не торопился. Да и зачем? Он привык жить в аскетичной обстановке, где ничто не отвлекает от его дел. Ему не нужна была эта показная роскошь — ни позолота, ни витые ножки стульев, ни антикварные безделушки, собирающие пыль. Пусть другие гонятся за блеском, устраивают кабинеты как дворцовые залы, чтобы произвести впечатление. Иванычу для решения своих задач хватало стола, телефона и кресла, в котором удобно сидеть часами, обдумывая ходы, словно на шахматной доске.

А денег на всё это у него было достаточно — он не скрывал, но и не выставлял напоказ. Деньги для него были инструментом, а не украшением. И в этом кабинете, таком сдержанном и деловитом, они работали куда лучше, чем в любой позолоченной гостиной. Но надо отдать ему должное: немало из своих средств он вкладывал в спорткомплекс — и делал это не ради налоговых льгот и саморекламы. За его счёт ремонтировали залы, закупали новый инвентарь, чинили крышу, которую годами обещали починить городские службы, а потом забывали. Доплачивал тренерам, чтобы те не разбегались по частным секциям, и держал бесплатные секции для мальчишек из рабочих кварталов, что только добавляло ему авторитета как среди обычных спортсменов, так и среди чиновников.

Буквально месяц назад Иваныча поставили руководить этим спорткомплексом. Точнее, он сам себя туда поставил — через деньги и старые связи в облисполкоме. В любом госучреждении он теперь представлялся именно так: «Директор спорткомплекса». И пусть все вокруг прекрасно знали, кто он на самом деле и какие дела крутятся за кулисами, — наличие должности всё равно работало. Никто теперь не мог упрекнуть людей, с кем ему так или иначе приходилось общаться, в том, что они имеют какие-то отношения с бандитом или мафиози. Даже наоборот, многие стремились с ним познакомиться, особенно предприниматели: иметь хотя бы шапочное знакомство с таким влиятельным человеком в городе было даже престижно.

А для Иваныча эта должность была не просто прикрытием. Пользуясь своим положением, он в любое время и в любом месте собирал своих людей под предлогом тренировочного процесса. Никто не удивлялся, если к нему заходили крепкие парни в спортивных костюмах: ну, помощники, ну, активисты, ну, бывшие воспитанники — кому какое дело.

Да и сам спорткомплекс был для него не просто крышей. Он был настоящей кузницей кадров. Каждый день здесь мелькали молодые, сильные, горячие — те, кто умел держать удар, не боялся боли и хотел большего, чем зарплата рабочего и вечные долги. Иваныч умел замечать таких: по тому, как они бились в спарринге, как боролись на татами, как молчали, когда другие болтали.

Он вырос без родителей, воспитывался в детдоме, всю жизнь занимался спортом, выступал на всесоюзных и международных соревнованиях, часто был призером, но первые места выигрывать не получалось. Спорт и детдом воспитали в нем железную волю и целеустремленность, но такое воспитание имело и другой эффект – полное отсутствие чувства жалости не только к окружающим, но и к себе.

Иваныч не сразу стал тем, кем его теперь знали в городе. В конце восьмидесятых всё начиналось почти по-человечески: к нему всё чаще стали обращаться кооператоры — они научились считать прибыль, но ещё не успели привыкнуть, что за эту прибыль с них могут спросить. Их периодически «трясла» разная шпана: то требовали долю за «спокойствие», то громили ларьки, то запугивали водителей фур. Кооператоры приходили к Иванычу не от хорошей жизни — просто знали, что его спортсмены жёсткие, но понятные, и что с ним можно договориться.  Его группировка состояла в основном из бывших и действующих спортсменов: борцов, боксёров, каратистов. Им нравилось чувствовать силу, а ещё больше — понимать, что эта сила теперь приносит реальные деньги.

Вначале крышевали только тех, кто об этом просил, но по мере развития кооперативного движения свои услуги стали навязывать практически всем, кто хоть что-то зарабатывал. Его организация контролировала не только торговые и производственные кооперативы, но и несколько борделей, работавших под вывеской элитных саун: ему они были нужны как хороший источник информации.

Уже к началу девяностых группировка Иваныча стала самой крупной и агрессивной в городе — больше ста человек, сплочённых не столько дружбой и спортом, сколько железной дисциплиной.
 
Несмотря на отсутствие судимостей, Владимир Иванович Зубов пользовался большим уважением и у местных криминальных авторитетов.

Деньги потекли рекой — сначала от подопечных кооперативов, потом от полулегальных сделок, от доли в новых предприятиях торговли, от всего того хаоса, в котором кто-то терял почву под ногами, а Иваныч, наоборот, активно развивал свою империю. Но он не собирался спускать эти деньги на «понты»: дорогие машины, яхты, дома за границей и тем более на ювелирные украшения. Его интересовало другое — то, что давало настоящую власть.

Он стал активно скупать оружие — не где-то с рук, а прямо на складах воинских частей, пользуясь старыми связями и новыми возможностями, которые открывались в эпоху перемен.

Но ещё важнее для него было знание. Иваныч понимал: оружие заставляет бояться, а информация — подчиняться. Его всерьёз интересовало оборудование для тайной прослушки и скрытой видеозаписи — такое, какое раньше было доступно только спецслужбам. Ради этого он специально ездил за границу и лично договаривался о покупке.

Это оборудование по его приказу ставили повсюду: в саунах, куда он водил «нужных» людей, в точках, где собирались бригады, в кабинетах, где велись переговоры. Всё было продумано до мелочей — микрофоны прятали в вентиляции, камеры маскировали под светильники; этим занимались бывшие сотрудники КГБ, которые тоже сидели у него на зарплате.

Так постепенно у Иваныча начал копиться компромат — это была целая система влияния. Он собирал материалы на местных чиновников, на отдельных сотрудников милиции, на людей из прокуратуры — на тех, кто мог либо мешать, либо пригодиться. И делал это хладнокровно, без спешки, как собирают пазл: кусочек за кусочком, пока не станет видна вся картина.

А когда наступал подходящий момент, он предъявлял эту информацию нужным людям — спокойно, не угрожая, почти буднично, будто просто напоминал о долге. И после таких разговоров многие начинали работать на него — из расчёта и понимания, что сопротивляться бесполезно. Так он контролировал не только свою группировку, но и значительную часть городской системы.

К концу 1991 года все эти мелкие кооперативы и малые предприятия уже почти не занимали мыслей Иваныча — они шли скорее как довесок, как удобная мелочь, которая сама собой приносит копейку и держит людей при деле. Его взгляд был устремлён куда выше — на металлургический комбинат, громадину, которая содержала весь городской бюджет: там деньги текли не ручейками, а полноводными реками.

Комбинат был не просто заводом — он был рычагом. Тот, кто контролировал его, начинал диктовать условия всему городу. Но чтобы прибрать к рукам такую махину, крепких братков было мало. Тут требовалась точность хирурга: найти слабые места в руководстве. Иваныч работал над этим методично, без суеты, раскладывая по полочкам каждую фамилию. И одним из первых звеньев в этой цепи стал Андрей — брат Максима. Максим об этом ещё не знал.

Для поиска Данилина Иваныч объявил всеобщий сбор, и уже через час все бригадиры стягивались к спорткомплексу. Кто-то подъезжал на ещё советской «девятке», но основная масса предпочитала BMW и «Мерседесы». В каждой бригаде было от пяти до двадцати человек — с чёткой иерархией, привыкшие действовать быстро и без лишних вопросов. Но здесь, в этих стенах, они становились не крутыми бандюганами, а беспрекословными исполнителями воли Иваныча, и каждый это чувствовал.

Иваныч не собирал их всех в одном зале, не устраивал общих разговоров. Он вызывал бригадиров к себе в кабинет по одному — так, как привык: держать всё под личным контролем и перед каждым ставил задачу. Он считал, что, замыкая все финансовые потоки на себя, сможет обезопасить свою власть, чтобы ни один из молодых и горячих не смог ни на шаг приблизиться к его власти и подорвать завоёванный авторитет.

Серёга сидел среди них — один из бригадиров, свой, проверенный; он первый начал с ним работать еще в 1987 году, но сейчас такой же, как все: ждал, когда хриплый голос Иваныча его позовет.

Иваныч вызывал Серёгу первым. Кто это человек и для чего его нужно найти, он не пояснял, дал несколько фотографий, только подчеркивал, что с ним нужно обращаться деликатно. Бригаде Серёги было поручено опросить сотрудников кафе и ресторанов города. Серёга не повел и бровью, когда увидел фотографии Данилина, словно и не было того трагического вечера. Он просто взял снимки, коротко кивнул, понимая, что эту задачу никто и никогда не сможет выполнить.

Другим бригадам Иваныч поручил вокзалы, бордели, биржу — все те места, где так или иначе он мог появиться.

Подключая к поиску своих братков, Иваныч отчётливо понимал: без милицейского прикрытия вся эта сила — как кулак без руки, и это был отличный повод закрепить отношения с новым начальником милиции области.

Константин Тимофеевич Круглов только недавно стал руководить областной милицией; он ещё приглядывался к городу и потому старался не рубить с плеча, а сначала познакомиться с уважаемыми людьми города. Одним из таких людей он, безусловно, считал Владимира Ивановича Зубова — фигуру весомую, можно сказать, вездесущую. Когда через посредников до него дошло предложение встретиться, Круглов не стал тянуть, он согласился сразу. Он уже был знаком с Зубовым, но обсудить взаимовыгодное сотрудничество до этого момента как-то не получалось.

Встретились они недалеко от исполкома города, в небольшой адвокатской конторе — тихой, неприметной, спрятанной в глубине старого квартала. Место выбрали не случайно: оно было нейтральным. А главное — подальше от любопытных глаз. Эту контору возглавлял бывший следователь Анатолий Евгеньевич Мокров. Круглов хорошо его знал по своей работе, вместе с Мокровым они работали в сводной следственной группе, когда ловили маньяка. Мокров также был давним приятелем Иваныча — он всегда обращался к нему, если возникали трудности на низовом милицейском уровне. Но в тот день его в конторе не оказалось.

Круглов и Зубов зашли к нему в контору, и первым, что бросилось в глаза, была молоденькая секретарша в приёмной — лет двадцати, не больше. У неё были длинные светлые волосы, и в них угадывалась та самая резкая белизна, которую в те годы добывали не в салонах, а дома: перекисью или растолчёнными таблетками гидроперита. В этом оттенке чувствовалась не ухоженность, а отчаянная попытка выглядеть взрослее и эффектнее — стремление стереть с себя остатки юности одним махом.

— Красавица, не подскажешь, Анатолий у себя? — обратился к ней Иваныч, чуть смягчив привычный хрипловатый тон.

Девушка вздрогнула от неожиданности и даже слегка привстала со стула, словно хотела вытянуться по стойке «смирно». В её взгляде мелькнуло лёгкое замешательство — перед ней стояли люди, от которых в городе многое зависело, и она это чувствовала.

— Нет, Анатолий Евгеньевич уехал в суд, будет только вечером, — отчеканила она, стараясь говорить уверенно, но голос всё равно прозвучал немного растерянно. — Там только Дмитрий — наш новый адвокат.

— А тебя как зовут? — вклинился Круглов, улыбнувшись так, чтобы снять напряжение.
— Лена, — тихо ответила она, опуская взгляд на бумаги, лежащие перед ней.
— Леночка, у меня к тебе просьба: сделай так, чтобы нас никто не беспокоил минут тридцать. У нас важный разговор.
Леночка быстро, почти благодарно, качнула головой — ей хотелось быть полезной.
— Может, кофе или чай вам принести?
— Не надо, ничего не нужно, — своим хрипловатым голосом ответил Иваныч.

Круглов и Иваныч прошли в кабинет адвоката. Дмитрий сидел за столом, изучал новые нормативные акты и поднял глаза лишь в тот момент, когда дверь открылась. Он явно не ждал гостей, тем более таких.

— Уважаемый, добрый день. Извините за беспокойство, — начал Круглов. — Мы хорошие знакомые Анатолия Евгеньевича. Он в курсе нашей просьбы. Мне нужно буквально полчаса пообщаться здесь с одним уважаемым человеком.

Сказать, что Дмитрий удивился, — значит не сказать ничего. Перед ним стоял полковник на генеральской должности, начальник областной милиции, человек, чьё имя в коридорах управления произносили вполголоса, а рядом с ним — Иваныч, фигура из совсем другого мира. И эти двое, самые влиятельные люди области, просили у него, вчерашнего выпускника, дать им возможность спокойно поговорить в его кабинете.
Дмитрий пожал плечами, потом спокойно ответил:
— Хорошо, общайтесь, я пойду кофе попью.
Дмитрий резко встал и вышел в недоумении из кабинета.

В приёмной Лена подняла на него глаза, пытаясь получить хоть какое-то объяснение, но Дмитрий только махнул рукой и быстро прошёл мимо. Она осталась сидеть, сжимая в пальцах шариковую ручку, и пытаясь убедить себя, что ничего особенного не происходит. Просто важные люди зашли поговорить. Просто кабинет на полчаса не для клиентов. Но в груди всё равно трепетало от напряжения.

Круглов и Зубов остались наедине.
— Константин Тимофеевич, не буду тянуть кота за известное место… скажу прямо: пропал мой партнёр, Владимир Михайлович Данилин, директор брокерской конторы. Я своих людей уже направил на его поиски, но если ещё милиция подключится, надеюсь, мы найдём его быстрее. Нужна какая-то координация, чтобы не было недопонимания среди наших сотрудников.

Круглов посмотрел на Иваныча с задумчивым видом.
— Что-то последнее время стали часто пропадать у нас люди, Владимир Иванович. На днях встречался с генеральным директором комбината Красновым.

— С Львом Александровичем, что ли?
— Да, с ним. Так у него тоже пропал ценный сотрудник, Чернышов Андрей Фёдорович, начальник отдела сбыта; тоже просил помощи в его поиске.
— Константин Тимофеевич, время у нас лихое, шпана беспредельничает, вот нам и надо с вами порядок навести. У моих спортсменов энергии много, почему бы не помочь стране…

— Да, в сложное время мы живём, умные люди должны держаться вместе, не создавать друг другу проблем, а наоборот, помогать. Владимир Иванович, направьте ко мне ответственного человека для координации наших действий.

— Хорошо, сегодня ждите. Да, ещё важный вопрос с комбинатом… там в ближайшее время может руководство поменяться… Добровольно Лев Александрович вряд ли захочет уйти со своего поста… может быть много шума.

— Владимир Иванович, ты бы не торопился с комбинатом. В июле приняли Закон РСФСР «О приватизации государственных и муниципальных предприятий в РСФСР», спокойно, без шума и пыли, заберёшь его себе, когда ситуация созреет. Скоро будет приватизация комбината, я могу помочь за небольшую долю.

— Я бы не стал так торопиться, Константин Тимофеевич. Главное, чтобы москвичи нас не опередили, а то гребут под себя всё подряд, денег-то у них — куры не клюют. Пока этот закон начнут применять, боюсь, москвичи по уши туда залезут, потом не выгонишь.

— Вот и давай над этим поработаем: я договорюсь, чтобы усилили вневедомственную охрану, а ты побольше своих людей закрепи в комбинате… ну, ты сам знаешь.

— Да я уже давно работаю над этим, Константин Тимофеевич. Люди у меня есть на комбинате… конечно, можно и подождать немного… Я не сторонник криминала, я бы сказал, это сейчас, как у вас говорят, крайняя необходимость, когда законы почти не работают. Я же прекрасно понимаю: так не всегда будет, чем меньше нарушений закона, тем проще будет потом свою собственность защищать.

— Вот и договорились, ни тебе, ни, тем более, мне лишний шум не нужен, — кивнул Круглов, протянул руку и уже собрался уходить.

Иваныч крепко пожал ему ладонь — по-мужски, без лишней спешки, закрепляя не просто сделку, а какое-то негласное понимание между ними. А потом, не отпуская взгляда Круглова, левой рукой неторопливо полез во внутренний карман пиджака.

Из кармана показался увесистый конверт — плотный, слегка помятый по краям, со стодолларовыми купюрами. Иваныч, не раскрывая его, положил прямо в боковой карман кителя Круглова.

— Константин Тимофеевич, не обессудьте, от всей души. Это так, мелочь на расходы… — проговорил он спокойно, почти буднично.

Круглов на секунду замер, взвешивая, стоит ли сейчас возражать, потом чуть иронично улыбнулся, как бы не замечая произошедшего.

Они вышли из кабинета, поднялись наверх из цокольного этажа.
На лестничной площадке они ненадолго задержались — словно каждый давал другому шанс сказать что-то ещё.

— Ну, бывай, Константин Тимофеевич, через час мой человек будет у тебя в приёмной, — лёгкая улыбка проскользнула на хмуром лице Иваныча, потом он коротко махнул рукой и пошёл в сторону чёрного «Мерседеса» и джипа, возле которых уже ждали его люди: молодые парни с суровыми лицами, коротко стриженные «под ёжик», в чёрных кожаных куртках.

— И тебе не хворать, — тихо отозвался Круглов, глядя ему вслед, а потом резко развернулся и направился к зданию областного УВД.