Чёртовы придурки

Кто не съезжал из области на МКАД в краевых координатах, тот не знает, что такое подре’зать из-за раздвоения ума.

- Мать твою, ты конкретно спятила??

МКАД – Юг означает, что Север взял и закончился в этой точке!!! Если тебе надо на Север – то уйди из правого ряда вовремя, набитая дебилка!

Прочитал Дикий мысли владельца принуждённой к аварийному торможению тачки.

Только в его дежурство могли одновременно присутствовать перистые, волнистые и кучевые облака, отделившись друг от друга серыми промежутками - небо напоминало сплошное полотно плохо прокрашенной джинсовой ткани.

- Поздравляю, смухлевал чисто.

Бешеный подлетел с большим и внезапным порывом ветра, отчего несколько машин невольно сбросили скорость, а одна сделала зигзагообразное движение.

- Ты мне не порть тут, я только что всё наладил.

Бешеный знал, как Дикий любил своё дело. А после того случая на М4 продолжал чувствовать себя перманентно задетым.

Тогда какой-то сопливой девчонке в ярко-синей мазде резко приспичило в «Помпончик» - и отзывчивый, потому что зелёный, отец уже собирался вильнуть вправо из второй полосы. Пришлось срочно организовывать падение с багажника, следующих за придурками жигулей, очень даже надёжно закреплённого груза с отскоком в правую сторону – прямиком на машину слепой зоны; резкое торможение последней с заносом и попаданием в эту кучу автобуса, которого попросила свернуть на обочину внезапно почувствовавшая приступ тошноты экскурсовод.

Да, Дикий был экстра-профессионалом.

- Слушай, я так ведь и не спросил. А как тебе тогда удалось ослабить крепление? – На самом деле, в очередной раз пытался выудить Бешеный, неизменно подлавливая Дикого в конце смены.

- Вот прямо ровно так, как надо.

Разумеется, Дикий не признается. Сначала Бешеному было даже обидно, что для этого не понадобилась его стихийная помощь, и только потом дошло, что тот снова обошёл закон о недопустимости превентивной подготовки, что означало осмысленное вмешательство.

Они оба считались везунчиками Ведомства. Не любимчиками, а именно везунчиками.

Оба мечтали об этой работе – и получили её. Ну да, Дикий приложил для этого больше усилий. И втащили его, можно сказать, в последнюю минуту.

Но и правила он нарушал не раз и абсолютно безнаказанно, а Бешеный, решившись лишь однажды, два месяца назад, с тех пор ежедневно ждал расплаты.

- Рапорт подавать будешь сегодня или завтра?

- Сегодня я всё.

Дикий уставал быстро. Считалось, что сущности не устают.

Неправда это.

Душ у них может и нет, но цели!

- Думаю, что отсюда нам пора валить.

Дикий всегда говорил так о конкретной местности, прекрасно зная, что Бешеный дёрнется, подумав, что это о Ведомстве в принципе. Но сейчас не смог подловить напарника.

- Вызовут нас скоро. Поэтому и случаи такие дают. Девять недель подрезаниями занимаемся.

Дикий молчал, потому что знал, что их уже вызвали. На завтра. Бешеному приказано было не сообщать. Случай, по которому ожидался суд, был на его совести.

Автобус ехал по снежной дороге, никаких машин вокруг не было, не было и ни единой души, включая птичью в радиусе десяти миль. Но Бешеный внезапно применил силу - транспорт занесло на обочину, он тормозил довольно долго избивая пассажиров о передние сидения, пока не врезался в сугроб, отправив водителя в бессознательное состояние.

- Видел, ты видел, как я его? – Веселился тогда Бешеный, продолжая отнимать белую одежду у части леса, занявшей сторону прополотого снега.

- Я не врубаюсь, а это всё вообще зачем? – Дикий всматривался в дорогу.

- Зри вглубь. – Советовал ликующий Бешеный.

Следую за метафорой, Дикий какое-то время подождал лося или оленя, но из лесу не показался даже крот.

- Может, всё же, объяснишь?

- Если нас прижмут, - гордо отвечал ответственный за ветер, - только незнание тебя и спасёт.

Дикий в который раз промолчал, что знал о Бешеном достаточно. И судьбу его до попадания сюда, и настоящее имя.

И если с ним, с Диким, всё было относительно темно - классический самоубивец, которого избавили от невыносимости душеобладания - то с бывалым его напарником дела обстояли совсем беспросветно. Три попытки попасть на землю, закончившиеся отзывом – после такого неприкаянная не могла не слететь с катушек, а оболочка не оказаться здесь. Не понятно Дикому было только одно: оставили ли память о произошедшем коллеге, как вопреки всем законам сохранили ему.

Единственное, что было ясно, так это то, что для Бешеного лучше - ждать худшего расклада. И может быть даже порча погоды – это ещё не он, - думал ночью Дикий, летая туда-сюда над местом преступления.

Служба метеопорчи считалась максимально непрестижной. Туда отправляли всех: новичков, провинившихся, бесталанных (если талантливыми в принципе можно назвать бестелесных исполнителей воли тёмной силы). У неё не было и не могло появиться никаких других целей, кроме, собственно говоря, бездумной организации плохой погоды.

- Гадость, - сказал на следующее утро Бешеный, когда их уже вызвали, а первыми в ряду замаячили представители комитета «градообразования»: расфуфыренные, чванливые тучи.

- Тебя предупредили, - сразу же резюмировал он.

- Может уже объяснишь, что, всё-таки, было в том автобусе. Точнее, кто такой был в нём, что ты нас подставить решил так крупно.

- Гадай, гадай, как свалить теперь столь надёжную конструкцию. – Дунул в сторону дождевых отморозков Бешеный, обрадованный, что Дикий точно его не сдаст, раз уже не сделал это.


- Рассматривая очередное дело о неоднократном нарушении правил работы Ведомства срочной организации аварий с участием наземных транспортных средств, я сам себе задаю вопрос, - как всегда издалека начал прокурор. - А не является ли слово «срочная» в его наименовании той самой ловушкой бездушных тварей, которая рано или поздно окончательно грозит привести нас к неутешительному выводу о недопустимости вмешательства в настоящие человеческие судьбы, поставив под удар сам смысл существования сущностей вне мира

- Он реально не осознаёт, что слушать это невозможно? – Поинтересовался Бешеный у Дикого, слегка обеспокоенный, что тот оставил без внимания его достижения в борьбе с дождём.

- То ли ты прикидываешься дебилом, то ли это ради меня, - равнодушно поутверждал Дикий. – Решение по нам уже принято, суд – он вообще не над нами. Природный акт - не более.

… учитывая, что девушка в автобусе должна была попасть в нужную аварию спустя буквально два с половиной часа. Аварию, которая предотвратила бы неминуемое преступление - можно констатировать, что, обнаружив старания Бешеного и Дикого делать всё возможное, чтобы якобы избежать жертв, делают, делали и будут делать, если мы не вмешаемся, они это только для умывания собственных рук, бесконечно и целенаправленно подставляя коллег более значимых, потому что белых, ведомств под реки крови, оставляя свою репутацию незапятнанной только внешне

Реки крови на белых руках. - Скривился Бешеный. - Какое право это пустейшая из пустейших тварей может так о Диком. Диком его напарнике, который попал-то сюда, будучи доведённым до отчаяния самыми тёмными людскими душонками

- Я начну с главного, - прервала его мысли молоденькая адвокат: крылышек за плечами у неё не было, а вот тяжёлую поступь того, кто спас Дикого, Бешеный мог поклясться, что расслышал.

- Мы имеем перед собой в сущностях двух представителей, которые на протяжении многих лет делали всё совершенно от себя зависящее, чтобы исправить – нет, не ситуации с человеческими судьбами – а судьбу собственных потерянных душ. Даже в крайнем своём случае, в котором вместо четырёх несвоевременных пополнений мы получили шесть слегка травмированных, но верных носителей, Дикий и Бывалый

Взрыв хохота прервал ангела правосудия, ведь только Бешеному было известно его реальное имя, которое он вынужденно скрывал за прозвищем, чтобы не привлекать сущностного внимания.

- Дикий, и, простите, Бешеный доказали одно. Они не просто должны быть избавлены от этого постановочного спектакля – суда

- Я протестую, - жёстко прервал её прокурор.

- Протест принят, - ответили откуда-то сбоку, - не забывайтесь, адвокат.

- Я призываю задуматься только об одном... Я прошу вас предложить подсудимым исправиться единственным напрашивающимся, а значит разумным способом. – Резко оборвала сама себя защитник, в самую последнюю секунду догадавшись, что слова о заслуженности всё испортят.

В зал вернулась привычная для него гробовая тишина.

- Что это означает, - поинтересовался Бешеный у Дикого, и тут же увидел, как хитро дёрнулся тот на полу.

- Что это означает, Дикий, не молчи! – Бешеному стало страшно.

- Это означает, что из-за твоего поступка, если очень повезёт, ты будешь завидовать моим способностям лет примерно девяносто. А я буду пыжиться от гордости, как виртуозно развёл тебя на выходку в лесу.

- Но это только если очень и очень повезёт. Очень. Очень повезёт, – добавил он ещё раз, наслаждаясь произведённым на Бывалого эффектом.

Сбитый Бешеным представитель метеослужбы – настоящее облако в штанах – уныло следил за аварийниками: «И почему этим двум так нереально, так фантастически повезло после всего, что они вытворили – неужели я НАСТОЛЬКО хуже?», - думал он, не зная, что по нему, за действиями которого с самого начала внимательно наблюдали с метафорического белого потолка, буквально в эту минуту принималось совершенно невозможное решение.


***

Невозможно бесконечно долго смотреть на потолок и не заметить, что он тоже смотрит на тебя: мне падать - или я, всё же, небо?

Но Вале, лежащей на постели в до сих пор не сошедших синяках, художественным образом сливающихся с татуировками в виде небесных туч, было не до аллегорий.

Она только что обнаружила, что находится на третьем месяце, а значит решение надо принимать вчера.

Срок был неопровержимым по совсем простой причине: партнёр у Вали было ровно один и всего один раз: 12 марта текущего года. Сегодня было 1 июня, и голубые полоски на множестве в панике купленных ею тестов и показали то самое «настоящее» небо, до вынесения приговоров которого даже вечно белому потолку ещё лететь и лететь.

Мутило каждое утро. Не рвало, но ожидание, что вот сейчас она вернёт всё съеденное назад, а больше ничего запихнуть в себя не сможет, и со старших классов школы нестабильное давление покажет совершенно недопустимые для активной деятельности переменные - выматывало не меньше.

На училище Валя забила, по-крупному. Но бросить ночную работу в местном магазине было непозволительно, и она регулярно выходила на бесконечные инвентаризации и сканирования, сканирования и таскания тяжестей.

Это последнее навело на мысль, что если естественным образом прервать беременность не получится - то возможно она прервётся сама, по воле божьей. Сказать их администраторше, что теперь ей нельзя поднимать больше 3-ёх килограмм - было рискованно.

Не то что бы Алла Семёновна, женщина с жёлтыми волосами и поджатыми губами, была конченной стервой. Нет, стервой она была вполне себе зарождающейся: из тех, у кого жизненная необходимость всегда и везде быть верхней при полном недопущении в словарные запасы подчинённых стоп-слов, периодически сменялась почти материнским инстинктом - типичная, в общем, шизофрения, доставшаяся в наследство от насильников (предположила бы Валентина, если бы училась в высшем учебном заведении на психиатра, но она училась в низшем, на медсестру).

Сама Валя была наследницей смешанной семьи.

По крови.

Не по той, что определяет, если она в принципе может определять (наверняка должна) национальность - а той, когда с одной стороны у тебя вроде как интеллигенция, а с другой - рабочий класс.

Первый заставлял Валю блюсти положенное - второй отправил на службу в темноту и в искреннее желание не предохранять себя от нормальных человеческих чувств.

Мужчина, с которым Валя впустила в себя новый мир, был может и не очень плохим человеком, но жениться по известным и предсказуемым обстоятельствам никак не мог, да если бы и мог – ничего хорошего это бы не принесло.

Но ещё меньше хорошего ждало ребёнка Вали в её родной семье, давно уже выстроившей бетонную стену между двумя классовыми слоями, чтобы ударять о неё нерадивую дочь и слишком легкомысленную внучку бесчисленное множество раз.

Слишком легкомысленная никогда в жизни не думала о том, что аборт – допустимая вещь. Она в принципе не понимала, как можно его сделать. Но представляя кошмар, который ждёт ребёнка от собственной матери, вынужденной принять помощь старших, а значит, на очень много лет задержавшейся в стенах бесконечных манипуляций, истерик, угроз и эмоционального шантажа – она ужасалась, и ужас этот в геометрической прогрессии увеличивался с каждым звонком отца, который в припадках ставил телефон на автодозвон.

- Я не знаю, что страшнее: сразу убить тебя или медленно калечить, – говорила она, смотря на свой живот, стесняясь даже прикоснуться к нему: загораживающему кото-то абсолютно невинного от всё поглощающей нелюбви.

Но самое мучительное было не в этом. А в том, что однажды врач сказала ей прямо:

- Рожать, когда придёт время, нужно будет через кесарево, но даже тогда шансов на вторую беременность у вас нет.

Валя помнила это очень хорошо, но не знала, имеет ли право спасти себя от бездетности, прямо сейчас отдав в заложники своё же продолжение.

Единственное, что иногда вызывало на её потерянном лице какое-то подобие улыбки, была мысль, что родит она такого необычного человека, такого магического - что семья просто не найдёт ресурсов для борьбы… с её и его счастьем, которое по праву рождения заслуживает каждое человеческое существо, пусть и объявившееся на свет в едва ли не самом маленьком на нём городе.


***

Запрудников наконец-то решился на маленький город. Миллион, который обещали за переезд, был необходим маме. Она вовсе не умирала, но нуждалась в особом уходе - и он, устающий от проблем, возникающих, как это принято, в самые тяжёлые рабочие дни, смирился с неожиданным и резким поворотом судьбы.

Свою квартиру продать было невозможно: в ней жили дети и бывшая жена, которой неоткуда было ждать наследства, и которую он измучил вечным выбором в пользу других, совершенно чужих ей женщин. Потому все деньги должны были уйти на ремонт старой однушки, куда станет возможным подселить кого-то заботливого – но так, чтобы девяностолетняя женщина продолжала иметь собственное пространство.

Запрудников любил мать нежно, мать уважала его, даже жалея - а к такому врачу мечтают попасть тысячи, если не десятки тысяч женщин в любом маленьком городе.

Но он всё равно чувствовал: учитывая его «криминальное» прошлое, его непременно поставят на аборты, не оставляя возможности заниматься тем, что делал очень много лет - непосредственным лечением бесплодия.

Откуда взялось это знание – Запрудников не догадывался. Но оно давило всё больше, и больше. И больше.

Он представлял себе горы несчастных несовершеннолетних девушек, избитых сожителями; измученных, некрасивых, вечно одиноких женщин - совершенно беспомощных в вопросах предстоящего материнства.

Запрудников вспоминал все известные ему причины патологий, давно превратившие его в ходячий справочник; сводки статистик оплодотворений, наступивших в результате изнасилований; сотни остановившихся сердечек - хотя за сорок лет практики антенатальная гибель настигала его лишь трижды, один раз в виде наследства от коллеги.

В конце концов он довёл себя до такого истощения, что любой вынужден был бы спросить: куда и почему так надолго запропастился непревзойдённый в чёрном юморе профессиональный медик.

- Вот скажи мне, опытный убийца Алексеич. – Посмотрел он на себя - трясущегося в душе спального вагона - в начинающее отпотевать после бритья под горячей водой зеркало (а смотреть на это широкое, пусть и осунувшееся, но со всё ещё смеющимися серыми глазами в обрамлении быстро ставших серыми волос лицо было довольно приятно) – В каком не криминальном, не фатальном, но чрезвычайно сложном случае ты абсолютно точно не сможешь выполнить прерывание?

Ответ пришёл мгновенно, и Запрудников даже поразился тому, насколько он прост.

- При многоплодной беременности, разумеется. Для настоящей «серии» перерывы обязательны.