Соло для духовых без оркестра

Глава 1. Апрельский

Утро пришло.
— Подъем, — громыхнуло в общей комнате.
Двенадцать мальчишек вылетели из кроватей. Одновременно. Как один. Но каждый, по-разному.
Мишка — первым. Старший. Он всегда вставал первым. Может, Мишка и не спит вовсе, а просто лежит с закрытыми глазами и ждёт побудки, чтобы встать раньше всех, чтобы показать, что он Старший, что он первый, что он — пример. Мишка был высокий, худой, с узкими плечами и длинными руками, и когда он шёл — шёл ровно, как по струнке. Говорили, что и во сне он спину держит прямо.
Ванька. Он вставал медленно, не лениво, осторожно, потягиваясь. Женька знал, что Ванька не торопится, потому что ему не нужно никому ничего доказывать, и все это знают, и ему не нужно вставать, бежать, чтобы это подтвердить. Ванька был чуть выше Мишки, и шире, и руки у него были сильные, и когда он потягивался, хрустели суставы. Наверное, чтобы все знали, что он проснулся. Что он здесь, что он — Старшак. Старший над Старшими.
Алёшка — последним. Младший. Он вставал медленно. Потягивался. Медленно шёл к табурету и натягивал чешки. Он всё равно был последним, и можно было никуда не спешить. И даже со вставанием.
Пашка, Генка, Гришка — братья-акробаты — вставали синхронно, как один человек с тремя головами. Женька всегда смотрел на них. Они, не братья по крови, но братья по чему-то другому, чем кровь. И их одинаковость — настоящее, проверенное братство.
Лёнька — черныш — вставал молча. Женька знал, что Лёнька не любит утро, что Лёнька любит ночь, что Лёнька, может быть, и не спит ночью, а просто лежит и думает о чём-то своём, о чём-то, чего никто не знает.
Серёжка — барабанщик — вставал, и сразу начинал отбивать такт ладонями по бедру. Этот такт слышали все, а Серёжка не замечал его, делал это на автомате, как дышал.
Димка — добряк — вставал, и сразу оборачивался, и смотрел на всех. Женька знал, что Димка проверяет, все ли в порядке, все ли проснулись, все ли целы, и что это — его работа, его роль, его место в доме.
Колька — стеснюля — вставал, и сразу поправлял одежду. Колька, может быть, и не стеснял никого, а просто так привык, так вырос, так жил, и что это — его броня, его защита, его привычка.
Никитка — военный — вставал, и сразу начинал заправлять кровать, но никогда не успевал, из-за окрика Папы. Для Никитки кровать — это его плац, и он должен быть ровным, как по уставу.
Он — Женька. Восьмой по счёту. Апрельский. СРБМП-249. Он откидывал одеяло, вылетал и вставал перед кроватью, успевая нацепить чешки. По привычке. Быстро.
— Строй! — прилетело от Папы Руслана.
Мальчишки вытянулись.
— Направо! На зарядку, в зал! Мишка!
— За мной, бегом! — повторил команду Мишка. И ватага умчалась в коридор.
---

Двенадцать мальчиков делали упражнения. Синхронно. Ровно. Как один.
Женька делал. Руки вверх. Руки в стороны. Присел. Встал. Прыжок. Упал. Отжался. Встал.
Он не думал. Он не считал. Он просто делал, потому что тело знало, потому что мышцы помнили, потому что это — часть его.
Бег. Круг за кругом. Он бежал.
Турники. Подтягивания. Мишка — двадцать. Ванька — двадцать пять. Акробаты – восемнадцать. Женька — пятнадцать. Пятнадцать — это мало. Он должен больше. Он должен стараться, и что Мишка смотрит на него, и Ванька смотрит, и Гришка всегда подойдет — скажет: «старайся».
Брусья. Отжимания. Женька чувствовал, как руки дрожат, как мышцы горят.
Акробатика. Пашка, Генка, Гришка — делали пирамиду. Женька смотрел, как они поднимаются, как они держат друг друга.
— Хватит, — прерывал их Мишка. — Мыться.
И вся ватага неслась на второй этаж в умывальню.
---

В душ, по утрам, мальчишки не бегали. Умывальня была в виде буквы П, по четыре крана на каждой стенке, двенадцать кранов. Женька знал, какой кран — его, что у каждого — своё место, и что нельзя поменяться, нельзя встать не туда, потому что это — порядок, и порядок — это то, что держит дом.
Женька открыл кран. Вода — сначала холодная, ледяная, — ударила в ладони, и он плеснул в лицо, и почувствовал, как кожа стягивается, как глаза открываются, как тело просыпается.
Он посмотрел в зеркало.
Лицо — худое, с высокими скулами, с тёмными кругами под глазами, — смотрело на него. Женька плеснул ещё раз, умыл лицо рукой. Вода потеплела, стала приятной, но прохладной. Такой чистить зубы одно удовольствие.
Он вытер лицо полотенцем — жёстким, шершавым, — и пошёл в общую комнату, где мальчишки начали заправлять кровати. Это обязательно. Перед одеванием. Дисциплина, порядок и чистота. Тогда всё сложится как нужно.
Одеваться. До пояса. Строиться. И на завтрак. В трусах Баба Маша в столовую не пустит. И без маек — тоже. А всё, что ещё — можно надеть и позже. Гарантия, что не испачкается. Хотя запачканные майки у Алёшки да Серёжки – еженедельная история. Как, впрочем, и прилёт ремня от Папы Рустама за это же, только по нижним – не запачканным, местам.
---

Столовая была на первом этаже, большая, с длинным столом, больше, чем двенадцать мест. Женька сел на своё место — восьмое, четвёртое слева, — и посмотрел на тарелку.
Каша. Хлеб с маслом. Чай.
Он ел. Механически. Не чувствуя вкуса. Но это нужно, чтобы жить. Чтобы расти.
Баба Маша всегда приносила добавку каши. Женька смотрел на неё. Баба Маша — большая, тёплая, с добрыми глазами, — нагибалась к нему, и говорила: «Ешь, родной. Расти большой».
Женька ел. И думал, что Баба Маша — это бабушка, не родная, но настоящая, и что он любит её.
Завтрак заканчивался. Двенадцать мальчиков вставали. Собрали посуду на краю стола. И шли одеваться в школу.
---

Школа была в соседней деревне. Мальчишки ходили туда строем, по просеке. Иногда пели по дороге. Чаще оттуда. Школа была сельская, но солидная. Со спортивным залом.
Женька сел за свою парту — вторую в среднем ряду. Тут не садились по ранжиру. Как рассадили в первом классе, так и сидели. Ванька только на последней парте и один. Не любил он соседей. На последнюю садился, чтобы видеть всех. И контролировать. И не только своих, но и всех в классе. Кроме двенадцати приютских, было шесть домашних мальчишек и всего три девочки. Девочки, как всегда, были отличницами, и у них была учительница, с которой можно было пощебетать.
Классная, Марина Сергеевна, одобрительно кивала Ваньке. И Демьян Тимофеевич — директор, который вёл историю, с придыханием говорил Ваньке: «Молодец!». Один раз, Алёшка похихикал над Ванькой, за что получил подзатыль, там же в классе. После испуганного: «Больше не буду!», Ваньку никто никогда не осуждал.
С Женькой сидел домашний Женька. Домный. Он говорил: «Ты не Апрельский, ты Бездомный. Раз со мной сидишь». Женька не обижался. Друг ему был по душе. Дружба была крепкой, детской. С историями и разговорами. Про тайны.
Женька не был в восторге от большинства предметов. Он — музыкант. Он — флейтист. Зачем ему математика? Но понукания Мишки, и хорошая порция ремня от Папы Рустама делали своё дело. Троек, а упаси Господь — и двоек, не было никогда. А случайная четверка. Вынос мозга от Мишки. Ремень. Вместе — три месяца абсолютного успевания. Ванька же, в своём стиле, на границе этих трёх месяцев выдавал: «…не желает ли Женька снова опуститься до нижних границ впитывания знаний?..». И Женька сильно тряс головой из стороны в сторону.
Последнюю часть процедуры Папа Рустам часто поручал Ваньке со словами: «Твой брат, ты и дери». А Женька не хотел огорчать Ваньку. Тот после порки мальчишек всегда опускал голову и уходил — пропадал на несколько минут. Один раз Женьке показалось, что у Ваньки, который никогда не плакал, даже проступили слёзы. Женька очень любил Ваньку. И боялся обидеть его даже невзначай. Это было страшнее, чем получить ремень от Папы Рустама.
Классная, Марина Сергеевна, всегда смотрела на Женьку добрыми глазами. Женька знал: она жалеет его. Думает, что он — бедный мальчик, сирота. А он не хотел её жалости. Он не хотел ничего, кроме музыки.
Он слушал. Кивал. Писал. И думал о другом.
О пионике. О том, как он будет играть сегодня.
И ждал, когда закончится школа. Ждал, когда возьмёт в руки пионику. Ждал, когда заиграет.
---

Школа закончилась в два. Двенадцать мальчиков вышли. Построились. Пошли домой.
Женька шёл в середине строя. Рядом Гришка. Тот постоянно брал Женьку за руку. Дисциплина, а уж для Гришки — суперпорядок. И даже когда Папа Рустам сказал, когда Ваньке исполнилось тринадцать, можете друг друга за руки, в походном строю, не держать, тот всё равно продолжал хватать Женьку за руку. Иногда виновато улыбался и смотрел на Женьку, но не отпускал. Женька — смирился. Рука Гришки была мозолистой, как и любого гимнаста, но одновременно мягкой. Гришка из всей троицы акробатов был самым спокойным, тихим и молчаливым. И очень нежным. И улыбался так же широко и открыто как Женька.
Первым шёл Ванька. Он говорил, что любит ходить первым, что, когда идет — впереди видит свободу. Женька тоже видел, что перед ними открытая просека, уходящая вдаль. Пустая. Свободная. Чистая. Осенний лес пах головокружительно. И Ванька всегда в середине пути громко приказывал: «Всем дышать глубоко. Тридцать вздохов по пятнадцать секунд. Начали».
Мишка шёл последним. Так положено. И тоже дышал. Лесом. Свободой. Мечтой.
---

После школы – обед.
Уроки. Сегодня Женька долго делал русский. Всё вспоминал правило, последнее, которое сегодня объясняла Марина Сергеевна. Хотя оно было в учебнике, перед глазами. В голову не лезло. Толкнул Гришку. Тот ему сквозь зубы начал объяснять. Но тут Ванька поднял голову. С осуждающим взглядом. Гришка мгновенно отстранился. Женька опустил глаза. Поднял, увидел, что Ванька всё смотрит. Опять опустил. А четвёртый раз – сработало. Ванька продолжил свои уроки. Женька выдохнул, у него появился шанс доделать домашку без давления под взглядом Старшака.
---

Полдник. Булочка с вареньем. Молоко. Умммм!
Хореография. Второй класс балетки.
Зал был большой, с зеркальной стеной, с сценой, с полом — гладким, скользким. Запах дерева ударил в ноздри. Тело вспомнило и ноги захотели двигаться.
Папа Рома — самый добрый. Тот, кто утешает, кто прощает, кто понимает. Женька любит Папу Рому, но не говорит.
Папа Рома включил автоматический аккомпаниатор. Зазвучало фортепианное приветствие. Мальчики сделали поклон.
— Разминка! — сказал Папа Рома. — Пятнадцать минут. И к станку.
И двенадцать мальчиков начали разминку. Женька делал, и чувствовал, как тело вспоминает, как мышцы работают, как дыхание становится ровным.
У станка. Долго. Плие. Релеве. Батман. Повернулись. Плие. Релеве. Батман. Повернулись. Без руки. Станок. С другой ноги. Бис.
Он работал. И работал. И работал.
Думал о пионике. Хотел играть. Но сегодня только балет.
— Антре. Реверанс, — сказал Папа Рома.
Мальчики сделали поклон. Репетиция закончилась.
— Дежурные зал! Остальные, мыться! Мишка!
Дежурные остались. Вымыть пол. Остальные улетели в душ. Три минуты и дежурные присоединились. Весь дом слышал гомон в душе, окрики Мишки и визг Алёшки.
И ничего нет приятнее запаха детского мыла. Со сладким запахом.
Папа Рустам ворчит: «Вам уже тринадцать!».
Ну и коронное Алёшки: «Пахнуть всегда надо приятно!».
---

Ужин.
Женька ел. Механически. Не чувствуя вкуса. Скоро — отбой. Скоро — останется один. И он хочет играть.
Ужин закончился. Двенадцать мальчиков пошли в общую комнату.
Женька — пошёл к столу с инструментами.
---

Стол был в углу — большой, с ящиками, с полками. Женька знал каждый инструмент, каждый футляр, каждую ноту. Он открыл ящик. Достал пионику.
Пионика была небольшая — тонкий корпус, две октавы, два мундштука, два канала. Женька почувствовал, как пальцы вспомнили, как тело вспомнило, как дыхание стало ровным.
Поднёс мундштуки к губам.
И заиграл.
---

Первый звук — флейта. Высокий, тонкий, как нить. Женька чувствовал, как звук идёт из него, как звук заполняет зал, как звук отражается от зеркальной стены и возвращается.
Второй звук — кларнет. Низкий, тёплый, как вода. Женька ощутил, как два звука сливаются, как два звука становятся одним, как два звука — это он.
Он играл. Пальцы двигались сами. Правая рука — флейта. Левая рука — кларнет. Два дыхания. Два голоса. Одновременно.
Музыка заполнила зал. Зеркальная стена отражала звук. Усиливала. Множила. Женька слышал себя со всех сторон. Слышал, как флейта взлетает под потолок. Слышал, как кларнет держит низ. Слышал, как два инструмента становятся одним — и при этом остаются двумя.
Он закрыл глаза.
И увидел — дом. Не этот дом. Другой. Тот, которого нет. Тот, который он придумал. Тот, в котором он живёт, когда играет. И он играл. И играл. И играл.
---

Он играл.
И только когда закончил — когда последняя нота растворилась в воздухе, — он открыл глаза.
И увидел Папу Рому.
Папа Рома стоял на пороге.
Женька опустил пионику.
— Папа… — сказал он. Тихо. — Я… я не хотел…
Папа Рома подошёл. И положил руку на плечо Женьки.
— Жень… — сказал он. — Ты хорошо играл. Молодец.
— В субботу в наш клуб приедет с концертом знаменитый музыкант. Игорь Сергеевич Воронов. Я рассказывал о нем. Он мой кумир. Мне нравится — его исполнение, — сказал Папа Рома.
Женька замер.
Он знал это имя. Все знали это имя. Воронов — виртуоз-духовик, лауреат, человек с обложек журналов. Женька слышал его записи, слышал много раз. Воронов — это то, к чему он тоже хочет прийти, что Воронов — это вершина, что Воронов — это то, чего он хочет достичь.
— Мы обязательно пойдем на его концерт. А в конце концерта ты тоже сможешь сыграть. Я попросил председателя, — продолжил Папа Рома. — И Воронов тоже будет слушать.
Женька расплылся в улыбке.
— Это будет твой подарок. У тебя в субботу день рождения. Шестое октября.
Женька представил выступление. И затрясся от радости. Лучшего подарка он не мог пожелать.
---

Ночь. Общая комната. Двенадцать кроватей. Одно окно под потолком — звёзды.
Мальчишки не спали. Шептались. Смеялись тихо. Кто-то — Алёшка — не унимался.
— Вань, — позвал Алёшка. — А что такое СРБМП? Ну, эти буквы. На плече. У всех же есть.
Ванька помолчал. Повернулся. Посмотрел на Алёшку. Потом — на дверь. Прислушался.
— Сверхъестественный Ребёнок — Боевая Машина Подавления, — сказал он.
Женька не понял первое слово. «Сверхъестественный» — длинное. Непонятное. Но звучало важно. Страшно.
— Это как? — спросил он.
— Суперребёнок, — сказал Ванька. — Просто ребёнок. Но супер. Боевая машина. Подавления. Это значит — уничтожение.
Тишина. Потом — взрыв.
— Что?! — Алёшка сел на кровати. — Боевая машина?!
— Подавления! — подхватил Серёжка. — Как танк?
— Как супергерой! Это я-то! — засмеялся Никитка.
— Мы — спецназ! — заорал Пашка. — Убиваем врагов гимнастикой!
— И песнями! — добавил Генка.
— И танцами! — засмеялся Гришка.
Смех. Шёпот. Кто-то толкнул кого-то. Кто-то упал с кровати. Алёшка запрыгал на постели. Мишка шикнул — но поздно.
Женька посмотрел на Мишку. Мишка лежал. Не смеялся. Смотрел на Ваньку. Серьёзно. Молча. В глазах — испуг.
Женька посмотрел на Ваньку. Ванька не смеялся. Смотрел на дверь. Ждал.
Дверь открылась.
Вошёл Папа Руслан. В халате. В тапочках. Молча.
Тишина. Мгновенная. Как обрубленная. Мальчишки юркнули под одеяла. Алёшка замер с открытым ртом. Серёжка натянул одеяло на голову. Лёнька сжался в комок.
Папа Руслан не сказал ни слова. Прошёл между кроватями. Медленно. Тихо. Остановился у кровати Ваньки.
Женька видел — из-под одеяла, краем глаза. Папа Руслан стоял. Смотрел на Ваньку. Ждал.
Ванька не открывал глаза. Лежал. Дышал ровно. Делал вид, что спит.
Папа Руслан не уходил. Стоял. Ждал.
Прошла минута.
Ванька открыл глаза.
Папа Руслан посмотрел на него. Долго. Молча. Потом — покачал головой. Медленно. Тяжело. И погрозил кулаком. Без злости. Но так, что Женьке стало страшно.
Ванька чуть сжался. Мгновенно. Едва заметно. Но Женька увидел. И закрыл глаза. Быстро.
Папа Руслан постоял ещё секунду. Потом — повернулся. Пошёл к Алёшке. Тот, поняв, что приближаются неприятности, закрыл рот и показательно захрапел. Женька фыркнул. В кулак. Не удержался.
Папа Руслан остановился у кровати Женьки. На секунду. Посмотрел. Прямо на него. В глаза. Через одеяло. Как будто знал.
Женька замер. Сердце — как барабан.
Папа Руслан отвернулся. Бросил взгляд на Алёшку — тот спал по-настоящему. И пошёл к двери. Проходя мимо Ваньки, снова покачал головой. Медленно. Тяжело. Закрыл дверь.
Тишина. Долгая. Тяжёлая.
— Мне конец, — тихо сказал Ванька. Помолчал. Повернулся к Женьке.
Женька лежал под одеялом. Не дышал. Слушал. В голове — стучало. Одно слово. СРБМП. «Сверхъестественный Ребёнок — Боевая Машина Подавления».
Ванька сказал это. Просто. Как шутку. Но Папа Руслан пришёл. Тут же. Ночью. Без слов. И погрозил Ваньке кулаком.
Женька сжался под одеялом. Это — тайна. Большая. Взрослая. О которой нельзя спрашивать. О которой не говорят Папы. О которой Ванька знает больше, чем сказал. И за которую Папа может открутить голову. Даже Ваньке. Ночью. Даже Старшаку. Чтобы ничего не сказал.
Женька закрыл глаза. Плотнее. Натянул одеяло. И решил: не спрашивать. Никогда. Пока не скажут сами.
Больше никто не шептался. Не смеялся. Спали — или делали вид. Ванька — тоже. Только дышал — ровно. Слишком ровно.
Женька слушал его дыхание. Долго. Ведь он ничего плохого не сказал. Это была шутка. Шутка. И Женька заснул.
--

В субботу Воронов приехал в три.
Женька стоял на улице у клуба. Высокая чёрная машина, с тонированными стёклами, — подъехала к дому, и из неё вышел водитель, открыл заднюю пассажирскую дверь.
Вышел человек. Высокий. Худой. В чёрном пальто. С инструментом в руке.
Женька почувствовал — холод.
Не от погоды. От чего-то другого. От того, что он не мог назвать. От того, что было внутри, и что он не понимал.
Воронов вошёл в дом. Женька услышал голоса зрителей.
Папа Рома вышел на крыльцо, махнул Женьке рукой. Женька забежал в клуб.
Концерт начался через час. На сцене клуба стоял рояль.
Женька сидел в первом ряду. Чуть сбоку. Рядом — Алёшка. Алёшка дёргался, как всегда, и Женька знал, что Алёшка волнуется, что Алёшка хочет, чтобы всё было хорошо, и что Женька тоже хочет, чтобы всё было хорошо. Папа Рома сидел во втором ряду, за Женькой. Рядом с ним — Никитка.
Воронов вышел на сцену.
Женька увидел его — близко. Высокий. Худой. Лицо — холодное, как камень. Глаза — серые, как сталь. Женька опять почувствовал — холод. Сильнее, чем раньше.
Воронов не сел за рояль. Он встал. Достал кларнет.
И заиграл.
Первый звук — как удар. Как выстрел. Как то, что пронзает насквозь.
Женька замер.
Он никогда не слышал такого. Не в записи. Вживую. Он хотел, но не мог повторить.
Воронов играл. Технично. Безупречно. Холодно.
Женька слушал. Вот, к чему он хочет прийти, чего он хочет достичь.
Концерт закончился.
Аплодисменты. Громкие. Настоящие.
Воронов поклонился. И посмотрел — на мальчиков.
Женька почувствовал — взгляд. Воронов смотрел на него. Женька почувствовал — что взгляд остановился на нём. На секунду. На две. На три. И он ушёл со сцены.
Председатель вышел на сцену и объявил, что концерт продолжается и выступает один из мальчиков, нашего образцово-показательного коллектива из детского дома.
Женька вышел. Достал пионику и заиграл. Сразу.
Он играл «Диалог». Тот самый. Который Ванька написал для него. Флейта и кларнет. Два голоса. Два дыхания. Одновременно.
Он играл. Просто играл.
Закончил.
Опустил пионику.
Аплодисменты грянули похлеще Вороновых.
Алёшка вскочил и хлопал в ладоши сильнее всех.
Женька расплылся в улыбке.
Папы Ромы в зале не было. На его месте стоял и хлопал Никитка.
Женька посмотрел влево за кулисы и вздрогнул.
Там стоял Воронов. У него были большие глаза. Он был потрясён. И потихоньку качал головой.
Рядом стоял Папа Рома. Он улыбался и аплодировал.
Женька поклонился и пошёл к Папе Роме, пошёл к Воронову, за кулисы.
Он подошёл к Папе Роме, держа пионику прижатой к груди.
Папа Рома обошёл Женьку, положил руки ему на плечи и повернул к Воронову.
— Здравствуйте, Игорь Сергеевич, — тихо сказал Женька. Чуть поклонился и опустил глаза.
— Здравствуй, юный гений — Женька, — ответил Игорь Сергеевич.
Женька покраснел. Щеки горели.
— Ты хорошо играл. Очень хорошо. — продолжил похвалу Воронов. — Мне понравилось.
Щеки загорелись сильнее.
— Спасибо, — прошептал Женька.
Папа Рома одобрительно сжал плечи мальчишки.
Воронов начал убеждать Папу Рому.
— У мальчика уникальный дар, — сказал он. — Я хочу его учить. Я хочу — сделать его звездой. Такое дыхание. Это — один случай на миллион. Ему нужно учиться у лучших. Ему нужна сцена.
Женька не понял ничего, что говорил Воронов.
— Я сделаю его солистом столичной филармонии. А для начала он будет участвовать в самом престижном конкурсе. Уже следующей весной.
Воронов замолчал.
— Я хочу взять над ним опеку. Пусть это будет моим подарком на день рождения.
Женька поднял глаза и посмотрел на Папу Рому.
Тот — смотрел на Воронова. Женька увидел в глазах Папы Ромы — надежду...
— Нам пора, Игорь Сергеевич, — к Воронову подошёл его телохранитель.
— Я позвоню, Роман Валентинович. Обязательно позвоню, — Воронов протянул руку Папе Роме.
— Спасибо, — Папа Рома отпустил Женьку и пожал руку Воронову.
Воронов повернулся и ушёл.
— Ты молодец, — Папа Рома обратился к Женьке. — Это было важное выступление. И ты его отыграл на отлично. Ты слышал, Воронов обещал позвонить, о тебе позвонить.
— Для него ты гений, самородок, — Папа Рома опустился на корточки перед Женькой, посмотрел ему в глаза. — Продолжай учиться. У тебя есть будущее.
В это время за кулису прибежал Алёшка и гомом кинулся обнимать Женьку. Как всегда, неугомонный. Женька улыбался, но в голове крутились слова: «Ты хорошо играл». «Хочу взять над ним опеку». «Пусть это будет моим подарком».
---

В последний день октября, после обеда, к Женьке подошёл Ванька.
— Папе Роме, только что, звонил кто-то из Москвы. — Ванька поднял за подбородок Женькину голову, которую тот испуганно опустил, — Они долго разговаривали. О тебе. Папа Рома возбужден. Не на шутку. Сильно. Он с братьями сейчас говорит.
— Ты что-то натворил, — Ванька пристально посмотрел на Женьку.
— Нет, — Женька замотал головой. — Там был Воронов, он сказал, что я хорошо играл. Что у меня дар. Он хочет меня забрать. В опеку. И он обещал позвонить. Честно!
У Женьки хлынули слёзы.
— Успокойся. Я же не ругаю тебя, — Ванька обнял Женьку.
Женька дрожал, но начал успокаиваться.
— Если он хочет взять тебя в ученики, это — здорово. У тебя точно — дар. И тебе нужно учиться, — Ванька успокаивал Женьку.
— Папа Рома тоже так сказал, — Женька успокоился.
— Ну вот! — Ванька тоже успокоился. — Вот бы он тебя забрал. — Ванька продолжал мечтать о будущем Женьки. Даже закрыл глаза.
— А… — Женька хотел спросить, можно ли не уезжать, но осёкся, понимая, что и Ванька, и Папа Рома хотят, чтобы он отправился учиться.
— Ладно, дуй за уроки. Скоро всё узнаем, — Ванька услал Женьку.
---

Ночью — Женька не спал.
Он лежал. Смотрел в потолок. И думал. Думал, что он — уезжает. Что он — оставляет всё. Что он — не знает, что будет.
И внутри — что-то сжалось. Предчувствие. Как перед бедой.
И он заснул.
---

Четвертого ноября, во время свободного времени, Женька зашёл в зал хореографии — Ванька стоял за синтезатором.
И играл. Какую-то импровизацию. Бравурную, марш.
Женька подошёл. Ванька посмотрел на брата, не прерывая игры.
— Сыграй, — сказал он. Кивнул на футляр с пионикой.
Женька взял пионику. Подошёл вплотную к Ваньке. Встал от него с правой стороны — как и положено во время концертов при аккомпанементе. Солист — справа. Аккомпаниатор — слева. Так всегда. Так правильно.
Ванька заиграл Тарантеллу. Камиля Сен-Санса. Шесть восьмых. Партию клавишных.
Женька — заиграл. Флейта и кларнет. Одновременно. Одна линия — высокая, светлая, дрожащая. Другая — низкая, тёплая, устойчивая. Они спорили. Они переплетались. Они не могли существовать вместе — и существовали.
Дверь за мальчишками тихо отворилась. Вошёл Папа Руслан.
Братья закончили играть.
Ванька повернулся. Увидел Папу Руслана. Женька тоже повернулся. Опустил глаза.
Минута тишины.
— Он хороший человек? — вдруг спросил Ванька.
— Он знаменитый, — холодно сказал Папа Руслан.
— Тогда пусть учится, — сказал Ванька. — Опека тоже считается. Вдруг у него получится — выжить. Жить — дальше.
Папа Руслан помрачнел. Женька это почувствовал, даже опустив глаза.
— Ты слишком много понимаешь... — Папа Руслан покачал головой. — Не спеши быть взрослым... Наслаждайся детством. Пока — можно… И других не подгоняй… Не надо…
Женька не понимал, о чём говорят Папа Руслан и Ванька. Но почувствовал — о важном. То, что он не должен знать сейчас. О том, чего спрашивать нельзя.
Папа Руслан подошёл к Женьке. Положил тяжёлую ладонь на плечо.
— За твою опеку мы еще обсудим. И ты поедешь учиться. Будь готов, — всё так же холодно сказал Папа Руслан.
Он отвернулся и вышел из зала, закрыв дверь.
— Ты поедешь учиться. В столицу, — повторил Ванька. — А сейчас ужинать.
Женька улыбнулся, положил пионику в футляр, и братья пошли в общую комнату собирать всех на ужин.
---

Глава 2. Сделка

Мальчики заканчивали делать домашнее задание, когда в общую комнату, из коридора вошёл Папа Рома.
— Женька, — громко сказал он. — В кабинет. Бегом.
И ушёл обратно.
Женька поднял глаза на Ваньку. Тот мотнул головой в сторону двери. Женька, дрожа, медленно поднялся. Сглотнул и побежал к двери.
Краем глаза он увидел, что Алёшка открыл рот, и встал, желая удовлетворить любопытство. Но его желание сразу было остановлено Ванькиным взглядом.
Женька помнил, что в кабинет Папы вызывают для серьёзных разговоров. И когда сходивший в кабинет брат возвращался обратно, его ни о чём не спрашивали. Даже если было очень интересно. Это было запрещено!
---

Женька вошёл в кабинет Пап. Ему было страшно. Очень страшно.
Кабинет Пап. Роскошный. Огромный. Основательный. Тут решаются судьбы.
Трое братьев. Трое Пап. Каждый на своём месте.
Женька стал у двери. Ровно. Как учили. Руки по швам. Голова чуть опущена. Он не дышал.
На столе — бумаги.
Руслан сидел с папкой. Достал листы. Разложил.
Рустам сидел слева. Руки сжаты в кулаки. Челюсть напряжена.
— Я проверил по базам, — сказал он. Голос — чуть дрожит. — Судимостей нет. Скандалов нет. Жалоб нет. Лауреат. Член жюри. Человек с обложек. Всё — чисто.
— На бумаге — чисто, — добавил Папа Рустам. — А в душе — не то.
Женька почувствовал, как холод пошёл по спине. Они говорят про него. Про него решают.
Руслан посмотрел на Рустама.
— У меня нет доказательств, — продолжил Рустам. — Я проверял. Я смотрел. Я слушал. Всё — чисто. Но я чувствую. Как отец.
— Женька — черныш. Он мой. И я чувствую. Чувствую Руслан. Что-то в этом Воронове — не то. Что-то было. Что-то есть. Поверь мне. — Рустам не унимался.
Папа Руслан закрыл папку. Положил руки на стол.
— Рустам, — сказал он. — У тебя нет доказательств. Я вижу факты. Факты — чистые.
— А я оперирую отцовским, — ответил Папа Рустам. — Я его чувствую. Я его просчитал. Я его вижу. Он — не тот, кем кажется.
Рома сидел справа. Бледный. Тихий. Он смотрел на фотографию. Смотрел на Женьку. На его глаза. На его руки. На его пальцы — длинные, тонкие, те самые, которыми он играл.
— Старший, — сказал Рома. — Если мы его не отдадим — он не разовьёт свой дар. Он останется здесь. В доме. Он так и будет играть на пионике. Но для нас. Для мальчишек. Для Бабы Маши. Для деревенских. Но он не будет играть для мира. Он не будет играть для сцены. Он не будет играть для того, ради чего он родился.
— Родился он — для другого, — огрызнулся Рустам.
— Правильно. Давай немного подождем. Лет пять и всё. Всё свершится. Он же твой. Рад будешь, — в ответ огрызнулся Рома и глянул на брата со злостью.
Рустам резко встал. Ромка отпрянул.
Женька сделал шаг назад и прижался к двери.
— Ну, — вмешался Руслан. — Поколотите еще друг друга.
— Сейчас быстро отправлю Женьку за ремнём, — Руслан разозлился. — Выдеру как в детстве. Вот смеху будет.
У Женьки подкосились ноги. Он чуть не упал. За что? Он ничего не сделал. Он просто стоял. И Женька тихо начал сползать по двери, теряя сознание.
— Женька, — окрикнул мальчика Папа Руслан.
Женька вскочил на ноги, вытянулся, опустил голову. Руки по-прежнему дрожали.
— Ты хоть стой, ровно, — Папа Руслан повернулся к Рустаму. — Сядь!
Рустам сел.
Руслан посмотрел на Рому.
— Ты предлагаешь отдать его незнакомому человеку, — сказал он.
— Я предлагаю отдать его профессионалу, — ответил Рома. — Воронов — виртуоз. Я слушаю его двадцать лет. Я собирал его записи. Я читал его интервью. Я ездил на его концерты. Он, если хочешь, — мой кумир. Он — тот, кем я хотел стать, когда был мальчиком. Если он говорит, что Женьке нужна сцена, — значит, нужна. Если он говорит, что он сделает его солистом, — значит, сделает.
Рустам посмотрел на него.
— Ты отдаёшь ребёнка своей мечте, — сказал, как отрезал.
— Я отдаю ребёнка профессионалу, — ответил Рома. — Я — учитель. Я вижу его потенциал. Я вижу его дар. Но я — не могу дать ему то, что может дать Воронов. Я — не могу вывести его на новый уровень. Я — не могу сделать его тем, кем он может стать. А Воронов — может.
Руслан посмотрел на обоих. На Рустама — с пониманием. На Рому — с уважением.
— Я принимаю решение, — сказал он. — Я отдам Женьку Воронову.
Рустам подался вперед. Руслан — поднял руку. Остановил его.
— Но я потребую результата. — закончил Руслан.
Он открыл папку. Достал лист. Положил перед собой.
— Я требую, чтобы Воронов сделал из него музыканта, — сказал он. — Чтобы он взял на себя ответственность за его жизнь. За его воспитание. За его будущее. Чтобы он сделал его знаменитостью. Иначе — я заберу его обратно.
Рустам посмотрел на него.
— А если он его сломает? — спросил он.
— Тогда сделаешь с ним, что захочешь, — сказал Руслан.
— Уничтожу! — ответил Рустам.
— На здоровье! Но чтобы мальчик не видел, — предупредил Руслан.
— Да, Старший, — отчеканил Средний.
— Вы сумасшедшие, — голос Ромы дрогнул.
Руслан посмотрел на Ромку. Долго. Женька скосил глаза на Папу Рому, тот сидел с расширенными глазами и смотрел на Папу Руслана.
— Прости, пожалуйста, Старший, — Рома опустил голову. Блеснула слеза. — Прости, пожалуйста.
— Я вижу факты, — ответил Папа Руслан. — Рустам чувствует. Ты мечтаешь. Всё, как всегда.
— Повторяемся, — Руслан сделал паузу. — Значит — стареем.
Рустам кивнул. Ромка поднял голову, улыбнулся.
— Решение принято, — сказал он. — Вызываем Воронова. Подписываем документы.
Руслан повернулся к Роме.
— Донеси до него, что его ответственность – обязательна, — сказал Руслан. — Последствия непоправимы.
Рома кивнул.
Папа Руслан посмотрел на Женьку.
— Иди в комнату, — сказал он. — Разговор окончен.
Женька, дрожа, повернулся и пошёл. Ноги не слушались.
Он вышел. Закрыл дверь. И услышал.
— А еще раз увижу перебранку. Берегитесь! — закончил Руслан. — И папе расскажу.
Скрипнули кресла. Оба. Одновременно. Женька сам отшатнулся. Плечи сжались. Он прижался спиной к двери. Не дышал.
Папе. Дедушке Вале. Женька понял: Папу лучше слушаться, всегда и всем!
---

Через три дня — приехал Воронов.
Женька увидел его из окна. Высокая чёрная машина, с тонированными стёклами, — подъехала к дому, и из неё вышел водитель, открыл заднюю пассажирскую дверь. Вышел Воронов, и они пошли в дом.
Женька пошёл в общую комнату. Когда вошёл у стола стоял Папа Рома.
— Ну где ты ходишь? Быстро за мной, — сказал Папа Рома.
И увёл Женьку в коридор.
Папа Рома привёл Женьку в комнату для просмотров. Они вошли, и Папа Рома закрыл дверь.
Комната была, очень светлой. У самой двери стояла небольшая вешалка, плечики с двумя полками, для одежды мальчиков. На правой стене висела чёрная занавесь. Она оформляла фон. Сверху висела люстра из прожекторов, как для фотосъёмки или кинопроб.
В центре комнаты, на полу была отметка - пятачок, куда вставали мальчики при просмотре.
Три стула с мягкими сиденьями стояли у левой стены так, чтобы на того, кто стоит в центре комнаты, свет падал слева, как положено. Один стул, сегодня стоял рядом с пятачком, всего в метре, ближе к окну. Там сидел Воронов. За ним стоял телохранитель – Сергей.
На среднем стуле сидел Папа Рустам.
Чуть правее от стульев стояло полукресло. Оно было мягким, но без подлокотников — только сиденье и спинка. На нём сидел Папа Руслан. Он держал в руках папку с бумагами.
— В ноль, — скомандовал Папа Рустам. — И на исходную.
Женька стянул футболку. Шорты упали к его ногам. Он аккуратно повесил всё на плечики у входа в комнату. Чешки аккуратно поставил внизу. Остался в одних трусах. И подбежал, словно боясь опоздать, — и вытянулся в струнку на пятачке. Глаза опустил в пол.
Папа Рома остался стоять у двери.
— Условия, — сказал Руслан. — Ты берёшь на себя ответственность за его жизнь. Его воспитание. Его будущее. Ты делаешь из него музыканта. Знаменитость. Ты отвечаешь за него — передо мной.
Воронов посмотрел на него.
— Я согласен, — сказал он.
— Если ты его сломаешь, — продолжил Руслан, — ты пожалеешь. Очень пожалеешь.
Воронов посмотрел на него. Рустам встал. Сделал шаг к Воронову. Телохранитель Воронова – Сергей развернулся к нему. Рустам подошел вплотную к Сергею. Они были одинаковые по телосложению. Отец и телохранитель.
Женька отступил. На шаг. На два. От ужаса.
Папа Рустам одним взглядом на Женьку вернул его на место.
Женька замер. Не дышал.
Воронов вытянул руку и заставил Сергея отступить за себя.
— Я понимаю, — сказал он. Голос дрогнул. Испуганно посмотрел на Рустама.
Папа Руслан взял ручку. Подписал. Ровно. Аккуратно. Как человек, который принимает решение, и не будет его менять.
Он посмотрел на Воронова.
— Документы подписаны. Женька возьмёт их с собой, — сказал он.
Воронов встал. Посмотрел на Пап.
— Когда приедет моё приобретение? — Воронов улыбнулся.
— Мой мальчик? — Воронов поправился, испуганно посмотрев на Рустама.
— Завтра утром, — сказал Руслан.
— Сергей встретит. Я просто на репетиции буду, — Воронов повернулся и практически выбежал из комнаты. Сергей — за ним.
Дверь хлопнула. Тишина.
Папа Руслан посмотрел на Женьку.
— Ко мне.
Женька подбежал. Вытянулся.
Папа Руслан смотрел на него. Лицо — каменное. Глаза — пронзительные.
— Ты — поедешь к Воронову, — сказал он. — Будешь учиться. Будешь слушаться. Будешь показывать результат. Быстро. Идти к успеху.
Женька кивнул.
— Ты — не имеешь права подвести, — продолжил он. — Не имеешь права не оправдать. Должен быть лучшим. Должен быть первым. Должен показать, что ты — гений. Должен стать знаменитостью. Иначе — я верну тебя. Ты — понял?
— Да, Папа, — сказал Женька.
Папа Руслан положил руку на плечо Женьки. Крепко. Так, что Женька почувствовал, как его плечо сжимается.
Протянул папку с документами.
— Твои документы. Передашь Воронову. Положишь в сумку, — сказал он.
Женька взял папку. Прижал рукой к бедру.
Подошёл Папа Рустам. Нагнулся.
— Сынок.
Женька повернулся к нему.
— Ты — мой черныш. Ты — мой. Должен остаться собой. Остаться Женькой. Апрельским. Восьмым в строю. Не становись другим. Не становись чужим.
Женька кивнул.
— Если он — поднимет на тебя руку, — сказал Рустам. — Скажет тебе плохое. Сделает больно. Беги домой. Не думай. Беги. Вернись. А я его найду и разберусь. Уразумел?
Женька посмотрел на него. На жёсткие глаза. Сжатые губы. Руки — сжатые в кулаки.
— Да, Папа. Слушаюсь, Папа, — сказал он.
Папа Рустам обнял его. Крепко. Так, что Женька почувствовал, как его рёбра сжимаются.
Отпустил.
Подошёл Папа Рома. Встал на одно колено. Притянул к себе.
— Малыш.
Женька пустил слезу.
Папа Рома смотрел на Женьку. Глаза — мокрые. Губы — дрожащие. Руки — дрожащие. Он не мог говорить. Папа Рома — плакал.
— Ты — дар, — сказал он. — Чудо. Слышишь. Чудо. Учитель увидит в тебе то, что я вижу. Он выведет тебя на новый уровень. Даст тебе то, что я не могу. Ты — будешь музыкантом. Будешь тем, кем ты должен быть. И вернёшься знаменитым.
— Ты — не бойся, — сказал он. — Ты — не один. Ты — с музыкой. Ты — с даром. Ты — справишься. Обещаешь?
— Папа, — сказал Женька. — Я — вернусь. Я — обещаю.
Папа Рома прижал его к себе. Крепко. Так, что Женька почувствовал, как его сердце бьётся о его сердце. Папа Рома верил. Женька чувствовал это.
Папа Рома, встал, развернулся и вышел из комнаты.
---

Через час Папа Рома пришёл к Женьке.
— Пойдём собирать вещи. Поезд завтра, утром.
Женька посмотрел на него. Кивнул.
Пока шли в гардероб, Женька заплакал.
Папа Рома — тоже с мокрыми глазами.
— Папа… — сказал Женька. Тихо. — Я… я боюсь…
Папа Рома посмотрел на Женьку. Встал на одно колено. Прижал мальчишку к себе. Начал гладить по голове, по спине. Мальчишка начал дрожать.
— Жень… я знаю. Я знаю, что боишься. Я знаю, что не хочешь. Но ты — должен. Ты — не должен упустить свой шанс. Ты должен быть там, на сцене, в филармонии, в столице. Ты должен стать тем, кем ты можешь стать.
Женька не ответил. Слёзы лились.
Он прижимался к Папе Роме. И не хотел уезжать. Из дома. Но сказал:
— Да, Папа.
Папа Рома выдохнул.
— Ты — не пожалеешь, — сказал он. — Я — на это очень надеюсь.
---

Папа Рома открыл шкаф. Достал сумку. Большую. Чёрную. Ту, которую он купил специально.
— Собирай, — сказал он. — Одежду. Ноты. Всё, что нужно.
Женька начал собирать.
Механически. Не думая. Как робот. Как человек, который делает то, что ему сказали, но не понимает, зачем.
Он положил одежду. Белые рубашки. Чёрные брюки. Бельё. Носки.
Он положил ноты. Те, которые он писал сам. Те, которые ему дал Ванька. Те, которые ему дал Папа Рома.
Он положил пионику. В футляр. Аккуратно. Как самое дорогое. Как единственное, что у него есть.
Папа Рома смотрел. Молча.
Потом сказал:
— Жень. Ты — возьми ещё что-нибудь. Что-нибудь — из дома. Что-нибудь — что будет напоминать. Что-нибудь — что будет держать.
Женька посмотрел на него.
— Что? — спросил он.
Папа Рома подумал.
— Не знаю, — сказал он. — Что-нибудь. Маленькое. Что-нибудь — твоё.
Женька посмотрел вокруг.
И как будто вспомнил.
— Я сейчас — сказал Женька и умчался в комнату.
Вернулся через секунду. В руке был значок. Маленькая деревянная фигурка. Мальчик с флейтой и кларнетом. Держит их крест на крест, перед грудью. Ту, которую Папа Рустам вырезал из ореха, когда Женьке было семь. Когда он только начал играть, двумя голосами. Которая дудела, если подуть в флейту или в кларнет. Дудела двумя разными голосами.
У Женьки горели глаза.
— Можно? — спросил он.
Папа Рома посмотрел на фигурку. Улыбнулся. Грустно.
— Конечно, — сказал он. — Это — правильно.
И обнял мальчишку.
---

Вечером — ужин.
Мальчишки сидели за столом. Женька на своём месте. Молчали. Обычно за ужином — гомон, споры, смех. Сегодня — тишина.
Баба Маша принесла вкусные макароны с котлетой. Поставила тарелку перед Женькой. Посмотрела на него. Обняла. Крепко. Так, что Женька почувствовал, как её тело дрожит.
— Родной, — сказала она. — Родной мой. Ты не забывай нас.
Женька кивнул. Он не мог говорить. В горле — ком. В глазах — слёзы. Но не плакал.
Баба Маша отпустила. Достала из кармана фартука мешочек с лавандой и положила на стол.
— Положи в сумку — чтобы вещи пахли домом.
И добавила:
— Всё. Ешь.
Женька ел. Котлета — вкусная. И чай.
После ужина — пошли в общую комнату.
Все двенадцать. Молча.
Алёшка — впереди. Глаза — красные. Он плакал. Он не скрывал.
Мишка — рядом. Лицо — каменное. Как у Папы Руслана. Он — Старший. Он не может показать, что чувствует.
Ванька — в стороне. Руки за спиной. Он смотрел. Оценивающе.
Гришка подошёл. Взял его за руку. Молча.
— Я тебя буду ждать, — сказал он. Тихо. — С кем мне за руку ходить?
Женька кивнул.
Алёшка подбежал. Обнял. Крепко.
— Жень! — сказал он. — Ты же вернёшься?
Женька улыбнулся.
— Вернусь, — сказал он.
Ванька подошёл последним.
Он не обнял. Не сказал ничего.
Он просто посмотрел на Женьку. Потом — протянул руку.
Женька пожал ему руку. Крепко. Как мужчины. Как братья.
— Ты — наш, — сказал Ванька. — Научишься и вернёшься.
Женька закивал.
---

Вечером — Женька не спал.
Он лежал на кровати. Смотрел в потолок. Думал.
О доме. О мальчишках. О Папах. О Воронове.
Он — уезжает. Оставляет всё. И не знает, что будет.
И внутри — сжалось.
Предчувствие.
---

Восьмое ноября. День отъезда. Утром Женьку разбудил Папа Рустам. В пять тридцать. Тихо. Так, чтобы не разбудить остальных.
Сегодня — не будет зарядки, завтрака. Сегодня он уезжает.
— Беги, умывайся. Щётку в пенал и мыльницу не забудь, — приказал Папа Рустам. — Постель я заправлю.
Женька поспешил в умывальню.
Вернулся. Постель была уже заправлена. Натянута, как барабан. Женька так никогда не умел.
Он поставил чешки под табурет. Ровно. Как Папа Рустам учил. Подошёл к постели и погладил её.
Он положил щётку и мыльницу в сумку. Оделся. Белая рубашка. Чёрные брюки. Кроссовки.
Взял сумку.
Дошёл до двери в коридор. Остановился. Повернулся. Глубоко вздохнул. Пахло деревом, мылом, молоком. Запахом дома.
Все спали. И вдруг Ванька открыл глаза, поднялся, сел на кровати и посмотрел на него.
Женька хотел пустить слезу. Задрожал подбородок. Но Ванька поднял палец и погрозил ему.
Женька сглотнул.
Ванька помахал ладонью. Пока!
Женька повторил. Пока!
Повернулся и вышел в коридор.
И пошёл вниз.
---

Машина — их микроавтобус. Белый. С полосой.
Папа Руслан — за рулём. Папа Рустам — рядом. Папа Рома — сзади, с Женькой.
Женька сидел у окна. Сумка — на коленях. Пионика — внутри.
Он смотрел в окно.
Дом — удалялся. Двухэтажный. Каменный. Просторный. Тот самый, с гимнастическим залом, с залом хореографии, с двенадцатью кроватями, с Креслом Папы, со Стенкой.
Он смотрел. И не мог отвести взгляд.
Потом — дом исчез.
Осталась дорога. Трасса. Деревья. Поля.
— Поспи, — сказал Папа Рома.
Женька закрыл глаза.
---

Вокзал.
Они приехали. Папа Руслан заглушил мотор. Вышел. Открыл заднюю дверь.
— Поезд — через пять минут, — сказал он. — Не спешим.
Женька вышел. Взял сумку.
Они пошли к платформе. Дул легкий ветер. Сильно пахло маслом и железом.
Папа Руслан — впереди. Папа Рустам — рядом. Папа Рома — с Женькой.
Они шли. Молча.
Женька смотрел на рельсы. На поезд. На платформу. На людей.
---

Поезд прибыл. Они подошли к вагону.
Женька взял сумку. Повернулся. Пошёл к поезду.
Он сел в вагон. Нашёл своё место. У окна.
Положил сумку на пол. И смотрел в окно. На платформу. На Пап. На людей. Потом — поезд тронулся. Медленно.
Платформа — поехала назад. Папа Рома махнул вслед.
Женька смотрел. И не мог отвести взгляд.
Пока платформа не исчезла. Пока Папы не исчезли.
Потом — дорога. Рельсы. Деревья. Поля.
Женька закрыл глаза. И провалился в сон. Тяжёлый.
Он увидел — асфальт.
Серый. Мокрый. С трещинами.
И фары — две, яркие, белые.
Он открыл глаза. Резко. Вдохнул.
Сон.
Но что-то внутри — сжалось.
Предчувствие.
Как перед бедой.
---