Наташа и лампа Алладина 3

 Ницше допил чай, поставил чашку на мох так аккуратно, будто это был самый важный жест в его жизни, и вдруг выдохнул — будто сбросил с плеч целую библиотеку собственных книг.
 — Знаешь… я ведь и правда всю жизнь искал не того, — тихо сказал он, глядя куда;то сквозь деревья, туда, где солнце пробивалось сквозь листву золотыми нитями. — Я всё твердил про сверхчеловека, про величие, про то, что надо быть сильнее всех… А оказалось, мне просто нужен был этот лес. И этот чай. И… и ты.
 Наташа чуть приподняла бровь, но ничего не сказала — только пододвинула к нему ещё один ломтик гриба, уже с капелькой мёда.
 — И поцелуй, — добавил Ницше, чуть покраснев, будто сам удивился, что произнёс это вслух. — Да, тот самый. Я его наконец-то получил. И знаешь, он не сделал меня сильнее. Он сделал меня… нормальным. Человечным. Как будто я наконец перестал падать и просто стою на земле.
 Он помолчал, покрутил в пальцах сухую травинку и вдруг улыбнулся — не той гордой, каменной улыбкой, с которой обычно смотрят на человечество сверху вниз, а простой, почти детской.
 — Я хочу изменить свой афоризм, — решительно сказал он. — Пусть теперь будет не «подтолкни падающего», а «поцелуй его в задницу, если он падает». Не чтобы испытать его силу, а чтобы он не разбился. Не чтобы проверить, достоин ли он величия, — а просто потому, что ему страшно.
 Наташа кивнула, будто ждала именно этих слов.
 — Вот это уже звучит как настоящая философия, — сказала она. — Без пафоса. Зато с сердцем.
 В этот момент белка прыгнула Ницше на плечо, пощёлкала орешком у самого уха и будто прошептала: «Молодец. Теперь ты свой».
 Гриб-философ, слегка наклонив шляпку, важно изрёк:
— Иногда величайшее открытие — это не новая теория, а понимание, что ты просто хочешь, чтобы рядом был кто-то, кто нальёт тебе чаю и подставит попу.
 А джинн, который всё это время сидел в сторонке и тихонько прихлёбывал из крышечки самовара, хмыкнул и сказал:
— Ну вот. Ещё один великий мыслитель перестал быть невыносимым. У меня в журнале чудес это будет записано как «чудо номер семь тысяч двести сорок три: философ нашёл тепло».
 Наташа рассмеялась, плеснула в чашки ещё немного чая и подняла свою:
 — За то, чтобы никто не падал в одиночку.
 И все — Ницше, белка, гриб и джинн — подняли свои «чашки»: кто блюдце, кто шляпку, кто крышечку, — и чокнулись в тихом согласии. Над лесом поплыл лёгкий пар, и даже ветер будто стал мягче, словно и он хотел быть частью этого маленького, но очень важного чуда.