Большая белая птица

Наденька поправила очки и аккуратно присела рядом с ним:
– А во сколько мы вообще должны начинать?
– Вообще, десять минут назад должны были, за полчаса до звонка.
– Ой, я за праздники уже забыла.
– Да я тоже наверняка что-нибудь подзабыл за праздники эти. Вот про время дежурства зачем-то помню.
Наденька улыбнулась:
– Ну, что вы мне сегодня расскажете?
– Ну, для начала не очень смешной, зато актуальный анекдот. – Он кивнул в направлении выключенного телевизора, висящего над стойкой гардероба. – Рядовой спрашивает: «Товарищ прапорщик, а можно телевизор посмотреть?», прапорщик отвечает: «Отчего ж нельзя, солдат, конечно можно, только уговор – чтоб не включать».
– Актуально.
– А что, Наденька, может и мы посмотрим?
– В каком смысле?
Он взмахнул рукой так, будто направил на телевизор пульт:
– Наденька, мы с вами всё-таки в художественной школе находимся, так  сказать, в храме искусства – я канал «Культура» включаю. – Он сделал серьёзное лицо, крепко упёрся взглядом в чёрноту экрана и начал вещать:
– Сегодня мы вам представим некоторые ранее неизвестные факты о таком широко известном произведении Казимира Малевича как «Чёрный квадрат». В ходе последних изысканий удалось выяснить, что так называемый «Чёрный квадрат» на самом деле есть ничто иное, как «Чёрный прямоугольник». – На этих словах он произвёл в сторону телевизора жест, приглашающий Наденьку присмотреться повнимательней. Она глянула на чёрный экран, затем на собеседника. Собеседник встретил её взгляд гримасой, выражающей высочайшую степень осведомлённости. Тут Наденька хотела было осторожненько хихикнуть, но он уже продолжал:
– …дело в том, что Малевич всегда экспонировал своё произведение так, чтобы зритель мог воспринимать его только под определённым углом, в перспективном искажении. При этом освещение выставлялось таким образом, что тени на стене за полотном мастера дополняли чёрную трапецию треугольными сегментами… – он посмотрел на Наденьку, как бы вопрошая, стоит ли продолжать вещание.
Глаза Наденьки сделались чуть шире.
– Вы наверное могли бы очень убедительно вводить людей в заблуждение.
– Может быть… но вообще, я не склонен.
– Хорошо, что ваши «способности» применяются только во благо.
Он пожал плечами и предложил:
 – Может, ещё «во благо»? Может, артхаусную короткометражку?
– Валяйте.
– Фильм называется «Тёмная душа Витольда Карловича». Автор – большой любитель крупных планов, очень большой любитель очень крупных планов. Мы с вами сейчас видим на экране зрачок Витольда Карловича… Мы также можем отметить, что автор фильма тяготеет к затяжным статичным сценам. – Тут он сделал выразительную паузу. –…Видимо, замысел режиссёра в том, чтобы зритель постепенно погружался в мрачные недра воспалённого сознания Витольда. Витольд будто бы навязывает зрителю некую роль в странной игре своего ума. Этот злой гений стремится переустроить всё окружающее в соответствии со своими болезненными измышлениями. Он определяет этому миру какой-то свой смысл, приговаривает его к какому-то иному значению…
– Ужас какой.
– Сам не люблю мрачные сюжеты. Но тут уж как пошло, слово за слово… Вообще, я артхаус как жанр не люблю.
– Почему же мы тогда «смотрим» именно артхаус?
– Формат ограничивает. Такая аскетичная подача более всего годится как раз для артхаусных сюжетов. Ну, давайте попробуем что-то более живое, более человечное, что ли, на стыке жанров: артхаус, криминальная драма, эротический триллер…
– …эротический?
– Не волнуйтесь, всё будет прилично, цензура нам обеспечена. Название фильма «Дело было ночью». Тут будет этакая малобюджетная история… Это будет немое кино. Немое кино без субтитров. На работе осветителя тут тоже пришлось сэкономить. Поэтому здесь мы с вами не всегда можем в полной мере насладиться замечательной игрой актёров, красотой постановочного кадра… вернее даже – редко когда… а ещё точнее – мы вообще… Но у этой «аскетичной подачи» есть свои плюсы!
– Неужели?! – Надя поправила очки, будто бы присматриваясь к черноте экрана.
– …Фильм как бы приглашает зрителя к сотворчеству, позволяет пофантазировать, домыслить что-то… Мне особенно понравился тот эпизод в самом конце, когда в тёмную безлунную ночь чёрный автомобиль с выключенными фарами сворачивает на никак не освещённую просёлочную дорогу. Машина мерно скачет по большим ухабам, водитель ритмично бьётся головой о потолок, очки водителя слетают и повисают на руле, он судорожно пытается их нащупать, случайно давит на гудок, испуганный олень выскакивает из кустов, водитель успевает затормозить, очки уже снова на нём, они смотрят с оленем друг другу в глаза... – В этот момент Надин собеседник повернулся к ней, выпучил глаза и приставил ладони с растопыренными пальцами к своему затылку. Через три долгих секунды он принял исходное положение и резюмировал:
– Зрителю остаётся недоумевать: «Что это была за встреча… зачем…»
Надя, кажется, хотела сказать что-то, но тут пронзительное дребезжание звонка оглушило обоих. Они машинально поднялись и молча смешались с потоком учащихся.

                ***

На следующем дежурстве он решил поведать Наденьке о некоторых специфических рабочих моментах из своего трудового опыта.
– Мы же с Эллой вместе преподаём, в одном кабинете, мои дети – у окон, её – ближе к двери. Так что наблюдаем друг друга постоянно. У Эллы есть забавный такой ход… ну, чтобы взбодрить ученика и весь класс заодно, чтобы как-то «разговор завязать». Она открывает журнал и рандомно так: «Петрова – два». Петрова начинает реагировать: «Как? За что?!» И тогда уже начинается у них с классом такое «живое общение».
– А двойку на самом деле ставит?
– Да нет, в устной форме двойка. Ещё она любит страшным голосом воззвать, тоже рандомно: «Покажите мне Кузнецову». Тогда прямо Вий гоголевский вспоминается. Кузнецова трепещет, а Элла ничего такого не имеет в виду, просто уточняет для себя, кто это вообще – «Кузнецова». И есть у неё манера такая детей к порядку призывать: «Как так можно? Что это такое?..», на меня показывает: «…посмотрите, до чего вы довели преподавателя, а ведь ему всего двадцать шесть!». Дети смотрят так на меня, сорокашестилетнего… А после перемены другие два класса в кабинет заходят. И когда шумно становится, она им опять: «Что вы себе позволяете?..», и опять жестом на меня их внимание обращает: «…человеку шестьдесят два года!» Дети снова на меня таращатся… А ещё вот какое дело есть: чтобы опоздавших на урок детей дисциплинировать, Элла всегда требует с них объяснительные. Мы потом самые смешные из них сохраняем, перечитываем. И вот как-то раз взял я шариковую ручку и стирательную резинку. Жирно изобразил на резинке прямоугольную рамку и зеркально отражённое слово «не потерплю». Взял все эти детские объяснительные, «проштамповал» и на учительском столе оставил. Сначала Элла увидела… порадовалась, а когда урок начался, детям показывает: «Вот, директор завизировал…». Ученики, Наденька, они, знаете, очень любят, когда учителя шалят…

***

Он аккуратно присел рядом с Наденькой:
– Сегодня расскажу вам про такой «аттракцион»: как-то раз случилось мне ехать на маршрутке…
– О-о-о, интригующе, тут можно ожидать чего угодно!
– Можно было ожидать, но я всё равно был не готов… Зашли двое. Один помоложе и очень-очень пьяный, другой постарше и чуть трезвее. Уселись они друг напротив друга, и тот, что постарше, с ходу начал угнетать партнёра: «Ты дурак, ты пья-я-яный». Молодой реагировал слабо – смотрел в пол, мычал, иногда приподнимал конечность в вялом протесте. Старый не унимался. Претензии его были очень громогласны и очень однообразны: «Ты дурак…» Молодой периодически падал. Каждый поворот или остановка были для него испытанием. Сердобольные тётушки при каждом падении молодого причитали: «Ой, ой, ну поднимите же его кто-нибудь». Тогда сидящий поблизости с этой парочкой поджарый «активист» среднего возраста бодро подскакивал к бедолаге и водружал его на место. Старый же реагировал на падения молодого лишь «меткими остроумными замечаниями»: «Ты пья-я-яный, ты-ы-ы дур-ра-а-ак». В какой-то момент старый с отчаянным энтузиазмом заявил: «Сейчас едем ко мне, и я там тебя… убью». Я тогда, блин, себя таким заурядным и блёклым почувствовал. Думаю: «Вот у людей есть план на вечер... а я банально еду к друзьям, чтобы сосиски на мангале пожарить». После очередного падения молодого старый поймал кураж и принялся скандировать что есть мочи на всю маршрутку: «Рос-си-я! Рос-си-я!» Глядя на старого урода, мне хотелось, чтобы этот сейчас топил за какую-нибудь Англию или хоть Гватемалу… И тут маршрутка внеурочно остановилась. Оказалось, водитель не выдержал первым. Он вошёл в салон с монтировкой. Но, оценив кондицию клиентов, инструмент отложил. Он крепко взялся за старого и без особого труда выволок его вон. Далее он взялся за молодого. Тот жалобно мычал, типа – он здесь никому не будет мешать, он лишь жертва громогласного угнетателя. Но водитель был непреклонен… Однако молодой весил поболе старого. Тогда на помощь водителю пришёл всё тот же «активист», который до этого регулярно поднимал пьяницу. Но тварь никак не желала покидать ковчег, видимо, опасалась утонуть в море алкоголя со старым чёртом. Пьяница всеми конечностями страстно оплетал «пилон», поражая невольных зрителей своей специфической алкогольной грацией. Я уже начинал подумывать о своём участии... Но тут «активист» прихватил молодого за шею. Сердобольные тётушки запричитали: «Ой, ой, что же вы его так-то». А «активист» им: «Я его только легонечко придушу…» Тогда дело пошло. Вскоре маршрутка освободилась от «балласта», и уже до самой моей остановки ехали в образцово-показательном режиме. Ну и, конечно, первое, что я сделал по приезде к друзьям, – рассказал, как доехал!

                ***

– …Ох, Надя, как меня дети только ни называли по рассеянности… я даже не поправляю их уже. Какая разница? Сразу по существу отвечаю, не теряя времени. Однажды, правда, меня женским именем-отчеством назвали – тут уж я обратил внимание, посмеялся немного… А ещё вот, недавно одна девочка из вашего первого «з», маленькая такая, странненькая, глазки раскосые в очках с толстыми линзами… Так вот, говорит она мне: «Учитель, а как вас зовут?» Я ей представляюсь. Проходит минут пять – «Учитель, как вас зовут?» Ну понятно, отчество у меня необычное. Я ей снова представляюсь и говорю: «Запиши». Буквально через секунду – «Учитель, я опять забыла, как вас зовут». Ну, видимо, записать не успела, как уже забыла. Я уж тогда говорю: «Не надо ничего записывать, запоминать… не забивай себе голову! Обращайся ко мне так: "у меня вопрос", "подскажите"…»

***

– Из недавнего расскажу… Надо тут мне было, Надя, одно заведение к Новому году оформить фигурами из снега. Стою, значит, я лицом к стене дома, ну и мастерю, значит, я этих моржей, пингвинов, ледоколы… Люди подходят иной раз, любопытствуют, говорят что-то, хвалят. А мне там отвлекаться и прерываться нельзя, я отвечаю кратко и бурчу благодарности, не оборачиваясь. И вот, в таком режиме работая, слышу – кто-то там за спиной у меня пытается подкурить. Упрямо и монотонно щёлкает зажигалкой. И, блин, уже слишком долго, уже выкинуть пора эту зажигалку и новую купить! Оборачиваюсь – это ветхий дедок частит муравьиными шажочками, а палочка у него с металлической набойкой! Я про себя так, улыбнулся, и дальше занимаюсь. Минут через десять снова за спиной слышу – дедок мой обратно, видать, из магазина ползёт. Но что-то странное – несколько шажков и тишина. Встал он что ли у меня за спиной и на деятельность мою любуется? Я опять не выдержал – обернулся. А это парень какой-то подкурил и стоит, дымит помаленьку…

                ***

– Ну что, Надь, про волшебство и магию?
– У вас и такое имеется?!
– Да, и без этого не обошлось… Как-то, по молодости ещё, затащила меня жена в кино на первую часть «Гарри Поттера». И там момент этот, когда все ученики школы волшебства пытаются пёрышко поднять заклинанием левитации, и ни у кого, конечно, поначалу не получается. И вот отличница Гермиона Грейнджер взмахивает палочкой, произносит заклинание, пёрышко вздрагивает… в кинозале напряжённая тишина. А я в этот, блин, «ответственный момент» как раз стеклянную бутылку колы пытаюсь обо что-то открыть. И так это у меня вышло, что летит крышка вертикально в самый потолок и звонко так об него бьётся, так что на весь зал слышно. Тогда сидящий перед нами мальчик лет шести спрашивает у своего папы: «Это что, всё правда?!!»

                ***

– Однажды я, Надежда Валерьевна, крышу топором рубил…
– Зачем?
– …а дело было в три часа ночи… Похоже на хулиганство?
– Немножко. А что за крыша?
– Гаража крыша.
– Вашего?
– Чужого… Теперь больше на хулиганство похоже?
– Да. Ну и чем же вы объясните своё поведение?
– Подрабатывал я, подсобничал у мужика одного. Ему хозяин гаража заказал крышу утеплить. Соответственно, старый рубероид весь снимать надо, рубить и в рулоны скатывать. А дело было летом. А лето было жарким. Если не прохладной ночью это делать, то хрен оторвёшь этот рубероид – только прилипнешь да изгваздаешься. Так что либо дня два всем этим «обмазываться» пришлось бы, либо ночью за пару часов всё «зарулонить».

                ***

– У нас, Наденька, во дворе есть одна очень древняя бабулька. Про неё расскажу. Всё у неё как-то своеобразно… Ну, во-первых, лет сорок тому назад муж её пошёл выносить мусор и не вернулся.
– То есть вообще?
– Ну… до сих пор.
– Какая нелепая жуть.
– Так вот, о прочих бабулькиных свойствах… Как уже сказал – лет ей чёрте сколько. И гла;за у неё одного нет, и слышит плоховато, и именами меня каждый раз новыми называет. Я ей то корм для котов открою, то воды подам, то ещё уронит она чего-нибудь. Бывает, гляну – стоит она посреди двора… А стоит она по обыкновению как тренога: ноги в растопырку, туловище горизонтально, и на палку свою обеими руками опирается. Вокруг неё вечно голуби вьются, а в другой раз – коты. И вот иду я, к примеру, на работу, и она еле-еле куда-то ковыляет этакими маленькими-маленькими шажками, да с большими такими паузами. Спустя часа четыре иду я домой на перерыв, и вижу её метрах в десяти от того места, где утром видел – будто всё это время она сюда шла! А однажды смотрю – тусовка. Бабка эта сидит на скамейке, а у ног её разом вся дворовая живность толпится: коты из плошек кормятся, голуби и воробьи крошево клюют. И глупые голуби всё норовят из котовых плошек поклевать. Коты на голубей этих наглых уже так посматривают… А бабка, как гаишник-регулировщик, палкой своей всем этим безобразием руководит: морды котов от голубей отворачивает, самих этих голубей от котовых плошек отгребает...
– …Какая ужасненькая милота!


                ***

– Я, Наденька, по молодости развлекался тем, что выдумывал всякие шутейные бизнес-планы. Духи; выпускать с ароматом перегара, продавать пакеты со свежим воздухом… Первый такой «бизнес-план» лет в двенадцать сочинил. Сложил клочок тетрадного листа в виде маленького пакетика и написал на нём: «Сушёная вода, одна упаковка – три литра». А ещё я заведение такое открыть помышлял – «Пошёлнахерская». Внешне выглядеть должно было как парикмахерская. Но есть и отличия. Внутри нет ничего, кроме вестибюля. Входя, клиент должен ознакомиться с меню-прейскурантом. Там варианты: сразу спустят с лестницы, либо сначала скандал, перепалка, а потом уже… за ноги выволокут или ещё как… Дополнительно могут оторвать рукав пиджака, кинуть штиблет клиента ему вслед, вывернуть его шляпу наизнанку и нахлобучить на глаза…

                ***

– Хотите, могу и пару грустных историй рассказать.
– Не представляю себе. У вас всегда сплошной цирк! Ну, давайте, что ли, грустную для разнообразия.
– Один коллега, пожилой, сейчас уже не работает… Так вот, у него
было такое свойство: когда он пару рюмок выпивал, то регулярно «заходил» на одну историю и никогда не мог её дорассказать. Это всегда бывало не на больших шумных мероприятиях, не на банкетах, а так, по какому-то особому случаю, в узком кругу. Он вспоминал, как в молодости был в Германии, в музее концлагеря какого-то. На этот момент у него всегда уже слёзы в глазах стояли. И вот не фотографии, не предметы, не цифры и факты всякие, а запомнилось ему тогда более всего одно письмо. По его словам, почерк и строй письма такой был… видно, что лет шестнадцати девчонка пишет… И вот, чем ближе рассказ его приближался к сути, к самому; содержанию письма этого, тем больше рассказчик прерывался, дух переводил. Там уж все его начинали увещевать: «Не надо, Гена, не мучайся опять, ни к чему это, и так всё понятно». А он говорил: «Сейчас, секунду, сейчас соберусь…», и в беззвучном рыдании трясся. И вот так, «пару рюмок слёз выплакав», успевал он только первые два слова из того письма выдавить: «Маменька роднысенька…», а затем снова слёзы и… более ничего уже не мог. И каждый раз – только эти два слова. Я лично раза четыре от него эти два слова слышал. Такая вот история «в двух словах».
– …Зачем я согласилась. Не надо больше грустных. Никогда больше грустных не надо.

                ***

Наденька аккуратно присела рядом с ним:
– Ну, что вы мне сегодня будете рассказывать?
– Правду, и ничего, кроме правды.
– Ах, всю правду?!
– Нет, половину.
– Вам есть что скрывать?
– Нет.
– А-а, половину, потому что будете привирать?
– Ни в коем случае. У меня правды – навалом. Половину, потому что всю не успею.
– Ну-ну, рассказывайте мне уже свою «правду».
– Расскажу вам сон. Сон, если он действительно когда-то мне приснился, правдой считается?
Наденька взмахнула рукой:
– Считается.
– Как-то, совсем ещё в детстве, снился мне такой сон, в виде фильма. Всё как положено. Сначала, белым по чёрному, название, потом титры, и начинается «кино»… Содержания толком не помню – беготня, бабки-ёжки, стража, погоня, потайные ходы... Прикол не в содержании, прикол в том, что на следующую ночь, блин – вторая серия! Всё так же – название, надпись «вторая серия», титры…
– Забавно… А мне как-то снилось, что я большая такая птица. Я всё летела и летела, всё поднималась и поднималась… а потом проснулась и… пошла ногами на кухню.
Он посмотрел на неё как-то странно, будто бы удивляясь чему-то.
– А я во сне летал как попало – управляемо и по ветру, с балкона в соседний двор и на пылесосе в форточку; на велосипеде однажды летел, да на дереве застрял, а вот птицей ни разу не был…

                ***

Вот уже некоторое время они сидели молча. Наденька мельком глянула на него:
– Вы сегодня молчите. Что-то случилось?
– Не то чтобы…
– Всё-таки с вами что-то не так.
– Я молчу, потому что боюсь. Боюсь шокировать вас неуправляемым и разнузданным потоком комплиментарности.
Наденька тихонечко засмеялась…
«Смех Наденьки – приятный такой птичий щебет, щебет этакой райской птицы, птицы счастья. От этой "птицы" бросает в жар, она затмевает разум и приговаривает волю. Нереальная и фантастическая, она вместе с тем самая что ни на есть настоящая и подлинная – такой и быть не может, и нарочно не придумаешь. Она выглядит как совершенство и звучит как истина. Лёгким изящным движением она разрешает все самые неразрешимые вопросы. Она – доказательство существования Бога. "Быть, или не быть" – "такая" обязательно должна быть. И тогда всё прочее тоже будет. Она – смысл. Она – негасимый маяк во тьме времён. Только с ней можно знать "куда" и "зачем". Без неё всё меркнет, меркнет как малозначительные подробности… И вот она появляется, и великодушно наполняет собой заурядную пустоту окружающего...»
…Наденька внимательно посмотрела на него:
– Значит, вы так и будете молчать, и ничего мне сегодня не расскажете?
– Чего-нибудь расскажу.
– И что же, опять будете говорить только правду? Или, может, на этот-то раз уже что-нибудь, да приврёте?
– Я совру вам правду.
– Как это?
– Наденька, дело в том, что… вы оборотень. Каждую ночь, когда вы засыпаете, вы превращаетесь в большую белую птицу. Всю ночь вы летаете над городом, а утром просыпаетесь, ничего не помня. У вас остаётся только смутное ощущение чего-то неизъяснимо прекрасного. И потом вы весь день ищете это среди обычных дел и привычных вещей, среди людей, таких обыкновенных… А ещё, по утрам, вы иногда находите в своей постели маленькие беленькие пёрышки, и тогда вы думаете, что это из подушки…