Наташа и лампа Алладина 4

 Ницше вдруг всхлипнул — так неожиданно и по-детски, что даже белка на ветке замерла с орешком в лапках.
 — Прости, — пробормотал он, пряча лицо в ладонях, а потом снова поднял глаза, и в них стояли слёзы, прозрачные, как капли росы на паутине. — Прости, что всё время хотел быть кем-то… кем-то великим. А мне, оказывается, нужно было просто… быть рядом.
 Наташа молча протянула ему платок — клетчатый, тот самый, что стелила на полянке. Ницше взял его, неловко промокнул глаза и вдруг выпалил, будто боялся, что если не скажет сейчас, то никогда уже не решится:
 — Позволь мне… позволь мне по утрам надевать тебе тапочки. Не как ритуал, не как символ, а просто: ты ещё сонная, зеваешь, а я ставлю тапочки ровно, чтобы тебе было удобно ступить. И трусики твои стирать — не потому что это подвиг, а потому что мне важно, чтобы у тебя всё было чистое. И быть твоим верным оруженосцем… только не с мечом, а с термосом. Чтобы чай не остывал. Чтобы ты не мёрзла. Чтобы кто-то просто заботился о тебе, пока ты спасаешь лес, разговариваешь с грибами и выкручиваешь чудеса из старых ламп.
 Белка тихонько прыгнула ему на плечо и легонько ткнулась носом в щёку — будто шепнула: «Ты молодец. Ты наконец сказал самое настоящее».
 Гриб-философ чуть наклонил шляпку и торжественно произнёс:
 — Вот это и есть высшая этика: не перекраивать мир, а беречь того, кто рядом.
 А джинн, сидевший у самовара, хмыкнул и сказал:
— Знаешь, в моём журнале чудес это пойдёт под заголовком: «Философ научился быть полезным». И знаешь что? Это чудо ценнее всех корон и инаугураций.
 Наташа посмотрела на него, улыбнулась — не широко, а так, по-домашнему, тепло, — и кивнула:
 — Ладно. Тапочки можешь подавать. Но с одним условием: пока ты их подаёшь, никаких глубоких мыслей вслух. Пусть утро будет просто утром. А трусики… ладно, постираешь, если уж так хочешь. Только не перепутай цветное с белым — у меня там любимые носки, я к ним привязана. А оруженосцем будешь… но твоим оружием будет термос, плед и умение вовремя сказать: «Наташа, ты устала — посиди, я сам поговорю с белкой».
 Ницше выпрямился, будто на него надели не доспехи, а самую правильную, самую нужную роль в мире.
 — Обещаю, — серьёзно сказал он. — Никаких сверхчеловеческих планов до завтрака. Только тапочки, термос и… и просто быть рядом.
 Он аккуратно сложил платок, положил его в карман, будто это был какой-то особый знак доверия, и тихо добавил:
— Знаешь… я всю жизнь искал, ради чего стоит жить. А оказалось, ради вот этого: чтобы кто-то сказал: «Подай тапочки» — и чтобы это было самым важным приказом на свете.
 В этот момент солнце опустилось чуть ниже, позолотило мох, шляпки грибов и даже чуть потёртый бок самовара. Где-то далеко, в степи, Великий Хан Дональд задумчиво смотрел на пустую подставку и бормотал: «Наверное, это и есть то самое степное волшебство». А здесь, в волшебном лесу, волшебство было простым и тёплым: чашка чая, тихий смех, белка с орешком и философ, который наконец понял, что счастье — это когда тебя принимают не как гения, а как человека, которому можно доверить тапочки.