Сколиоз 7

День №3

Женя открыла глаза. Было темно, только сквозь матовое дверное стекло в палату из больничного коридора проникал мягкий свет. Она вытащила правую руку из-под подушки, легонько пошевелила пальцами. Спина ныла, и бок совсем затёк. Хотела позвать маму, но Женя решила ещё немного потерпеть.

Мама спала на соседней койке не раздеваясь, прикрывшись уголком покрывала. Ночью она то и дело вставала и переворачивала Женю с боку на бок, а ещё, кажется, ходила за той вредной тёткой, чтобы та вколола обезболивающее. А может, это и не ночью было, а вечером, когда папа уже ушёл… Женя и сама не понимала, где сон, а где явь. Всё перемешалось. Не так, конечно, как в реанимации — там, вообще, невозможно было разобрать, когда звучат реальные голоса, а когда начинается невнятное бормотание в голове. Но и здесь, в палате, сознание тоже временами куда-то уплывало.

Женя осторожно взяла с тумбочки телефон, посмотрела на экран. 6:30. Раньше она бы только обрадовалась, что можно ещё поваляться, но сейчас просто хотелось, чтобы этот день наконец начался. Она просмотрела уведомления. Ни одного пропущенного. Отложив телефон, Женя принялась наблюдать за входной дверью.

Всё-таки как хорошо, что вчера после работы зашёл папа. Он и кран подкрутил, который вроде бы капал, хотя Женя ничего такого не слышала. И перегоревшую лампочку поменял — и пускай в ней не было особой нужды, потому что вечером включали только дежурный свет, всё равно здорово. А самое главное, что папа наконец-то вернул Женину койку в нормальное положение.

Лежать спиной к двери было ужас как неудобно. Мама, как ни пыталась переставить всё обратно, не вписывалась в узкий проход: перепугалась, что сделает что-то не так, и в конце концов решила просто каждый раз отодвигать кровать от стены, заходить сзади и так поворачивать Женьку. Зато у папы вчера вечером всё получилось с первого раза, легко и просто.

Теперь Женя, проснувшись, наблюдала не за статичным пейзажем декабрьского неба, а за больничной палатой с её унылой обстановкой, пусть и немного облагороженной мамиными усилиями. Но главное — открывался вид на входную дверь, за стеклом которой то и дело мелькали разные тени. Женя даже научилась почти безошибочно угадывать, кто к ним, а кто мимо. А вредную медсестру с её вечными нравоучениями узнавала прямо по силуэту и сразу притворялась спящей. Та то градусник принесёт, то капельницу проверит, а сама с мамой «шу-шу-шу». Наверняка на Женькино поведение жаловалась.

— И зачем она всё время сюда ходит? — не выдержала Женя после очередного визита этой тётки.

— Потому что она здесь работает, — ответила мама. — Кстати, нормальная женщина.

— У тебя все нормальные, — фыркнула Женя. — Интересно только, откуда дураки и сволочи берутся.

— Не знаю, — улыбнулась и пожала плечами мама.

Женя ещё раз включила телефон, и на этот раз мама проснулась.

— Который час? Тебе плохо? — вскинулась она. — Давно не спишь?

— Нет, минут десять, наверное. Ещё семи нет.

— А я спала как убитая, — виновато сказала мама. Она спустила ноги с кровати, нащупала тапочки и поднялась. — Ты как? — Мама прикоснулась губами к Жениному лбу. — Вроде не горячий. Или есть немного?!

— Да нормально я. Только бок отлежала.

— Ой, сейчас, — спохватилась мама.

Она ппоправила дренажную трубку, чтобы та оставалась поверх тела. Затем вытащила из-под бока у Жени валик и осторожно перекатила её на спину.

— Так лучше? — спросила мама, промокая полотенцем пот со лба дочери.

Женя кивнула.

— Может, хочешь чего-нибудь? — поинтересовалась мама. — Или поспишь ещё?

— Вот спать я точно больше не хочу, — зевнула Женя.

— А я бы ещё полежала, — сказала мама, поёжившись, и стала взбивать куцую больничную подушку. — Всё-таки спать в одежде — не самая лучшая идея. Батареи горячие, а мне холодно. Ты не мёрзнешь? — обернулась она к Жене.
Но та уже спала, приоткрыв рот. Мама взяла плед, аккуратно расправила его и тихонько укрыла дочь по самые плечи поверх одеяла.

До негласного больничного подъёма был ещё целый час. Что делать в этом замкнутом пространстве, когда боишься лишний раз вдохнуть, чтобы не потревожить сон своего измученного ребёнка? Женька выросла, но сейчас она почти такая же беспомощная и беззащитная, как много лет назад, когда завершились девять бесконечных месяцев ожидания.

Мама осторожно села на кровать, взяла в руки свой телефон и отключила не только звук, но и вибрацию, чтобы максимально тихо набрать сообщение. Вчера во время вечернего обхода Константин Георгиевич принёс результаты анализов. Женя и раньше не была, как говорят, кровь с молоком, но сейчас, хоть сама операция и прошла без осложнений, уровень гемоглобина сильно упал.

— Печёнка, говяжий язык, красная и чёрная икра, креветки… — перечислял хирург.

Мама в уме пыталась подсчитать, во сколько им обойдётся такое меню.

В Жениных же глазах от одного упоминания очередного деликатеса ужас и отвращение сменяли друг друга.

— Чего морщишься? — Доктор строго посмотрел на Женю. — Надо есть! Не таблетками же тебя пичкать.
Мама согласно закивала.

— Лучше умереть, — почти не разжимая губ, не то прошептала, не то прошипела Женя.

— Вот что с тобой делать?! — развёл руками Константин Георгиевич. — Ешь тогда… ну не знаю, что… Свёклу хотя бы. Или гранатовый сок пей.

Женя повеселела.

Но про гранатовый сок мама вчера напрочь забыла. А нужен был хороший, настоящий, а не эта бледно-розовая жижа непонятного происхождения, которую продают в больничном буфете.

«Анют, купите для Жени гранатовый сок. Только посмотри состав. Нужен натуральный», — набрала мама.

Дети сегодня собирались навестить сестру. Мика ради такого случая пообещал не задерживаться после школы и даже, если, конечно, не соврал, вчера сделал кое-что из уроков. Аня обычно возвращается с занятий к трём, значит, часам к четырём они будут в больнице.

Мама подумала немного и на всякий случай отправила сообщение с названием отделения и номером палаты, а потом вдогонку — ещё одно: «Позвони, если вдруг не разберёшься».
Через пару минут экран телефона ожил и высветилось уведомление от абонента «Аня». Мама нажала на иконку: под последней строчкой просто стоял значок «большой палец вверх». А относилась ли реакция сразу ко всем трём сообщениям или только к последнему, оставалось неясно.

Женя пошевелилась во сне и как-то по-взрослому, печально вздохнула. Когда ей, совсем маленькой, снилось что-то страшное, она сразу прибегала к маме, крепко обнимала её за шею и не отпускала до тех пор, пока не засыпала. Это было счастливое время, когда можно было одним поцелуем вылечить саднивший пальчик или защитить от подкроватных чудовищ, просто взяв на ручки. А сейчас её девочка, которая ещё и в себе как следует не разобралась, вынуждена самостоятельно бороться с настоящими монстрами.

Мама отвела взгляд от Жени и опустила голову на подушку.

Удивительно, насколько буднично происходит переход из одной реальности в другую. Сегодня ты полон надежд, строишь планы, а завтра… земля уходит у тебя из-под ног, а вокруг ничего не меняется.

Женя много болела, и всегда подолгу. То, что у других проходило за пару дней, у Жени затягивалось на недели. Если простуда или вирус какой, то обязательно с осложнениями.

— Ребёнка надо закалять, а не трястись над ним, как курица над цыплёнком.

— Это всё от переизбытка энергии — отдайте в спорт! — вторили другие.

«Не трястись» получалось с большой натяжкой. А спорт в итоге подвернулся сам. Женю, единственную из её первого класса, заметили и оставили визитку для родителей, чтобы они связались с секцией художественной гимнастики.

Записывать Женю повела мама. Им показали раздевалку, душевую и большой спортивный зал. Там несколько девочек в ярких купальниках выполняли умопомрачительные трюки с лентой, обручем и булавами. Они выгибались так, словно в их телах не было ни единой косточки. Женя смотрела, буквально открыв рот.

Но главную точку в пользу художественной гимнастики поставила тренер Ирина Николаевна. Красивая, изящная, с безупречно прямой спиной. Длинные чёрные волосы собраны на затылке в тугой хвост. Едва Женя увидела её, как мёртвой хваткой вцепилась в мамину ладонь, а потом горячо зашептала на ухо: «Мамочка, ну пожалуйста».

Женя с нетерпением ждала, когда и у неё появится яркий купальник с блёстками, или на худой конец лента или обруч. Но вместо этого начались бесконечные разминки, шпагаты, растяжки, мостики... Вдобавок Ирина Николаевна на первом же уроке призналась ученицам, что на время тренировок оставляет жалость в своем кабинете.

Два года Женя занималась в секции — с перерывами на каникулы и частые ангины. Позже она язвила по этому поводу: «Воспалённые гланды положили конец моей так и не начавшейся спортивной карьере, но дали начало новому этапу моей жизни».

Эти слова прозвучали в маминой голове так отчётливо, что она непроизвольно перевела взгляд на дочь. Женя впервые со вчерашнего дня спала спокойно, кажется, даже безмятежно.

… Из-за постоянных ангин у Жени начали сильно болеть руки и ноги. И художественную гимнастику заменили походы по врачам, обследования, уколы, таблетки, полоскания всякой гадостью…

«Миндалины сами стали источником инфекции. Только тонзиллэктомия!» — сказал важный профессор, внимательно изучив Женькины анализы.

Ещё пару лет после первой в своей жизни операции Женя восстанавливалась. Боли в суставах стали сносными и привычными. Поэтому никто, даже сама Женя, не обратил внимания на частую усталость и тянущие ощущения в спине.
Мама сводила её в поликлинику. В одном кабинете сказали, что быстро растёт — Женя правда очень вытянулась. В другом отмахнулись: девочке двенадцать лет, пубертат, а что вы хотели. В третьем вообще заявили, что сейчас время такое, все болеют.

Когда к ним в гости пришла мамина двоюродная сестра, врач-рентгенолог, мама попросила посмотреть Женьку. «Что-то она мне не нравится», — сказала мама.

— Завтра! Срочно! Ко мне на рентген! — даже из детской Женя слышала тётин резкий голос.

Потом чёрную плёнку с изображением кривой линии Жениного позвоночника отнесли Константину Георгиевичу. «Это неправда. Этого не может быть. Господи, сделай так, чтобы не было ничего серьёзного», — как заклинание про себя повторяла мама всю дорогу до клиники. Но доктор с помощью обычных линейки и транспортира сделал замеры и буднично произнёс:

— S-образный сколиоз пояснично-грудного отдела. Тридцать восемь градусов. Третья степень. Пока — корсет, лечебная гимнастика и плавание. Дальше посмотрим.

Папа вышел от врача сгорбленным и старым. Мама попыталась обнять окаменевшую Женьку. Но она резко отстранилась и выдохнула: «Как ты могла ничего не видеть».

В тот день мама дала себе слово, что плачет в последний раз — по крайней мере до Женькиного выздоровления.

Заоконная хмарь совсем не по сезону рассеялась, и в окно ударило совершенно весеннее солнце. Надо встать, задёрнуть жалюзи, чтобы Женя поспала ещё немного. Но вместо этого мама подтянула ноги к груди и на минутку закрыла горевшие от бессонной ночи глаза.

— Доброе утро!

Мама села, растерянно озираясь по сторонам. Возле неё стояла медсестра с охапкой градусников. А Женя только моргнула ресницами и, будто не желая расставаться с чем-то приятным, сонно улыбнулась.

— Обход через полчаса, — зашептала медсестра, — а то я бы не стала вас будить.

— Это вы меня извините, — мама изобразила виноватую улыбку. — Сама не знаю, как уснула.

— Доброе утро! — Женя привычно потянулась и тут же застонала.

Медсестра первой подскочила к её кровати.

— Всё в порядке, — всё ещё морщась от боли, выдохнула девочка. — Я просто забыла. — И неожиданно добавила: — Спасибо.

— На вот, поставь, — женщина протянула ей один из градусников, а потом повернулась к маме: — Занесёте потом на пост?

— Да, конечно, — кивнула она.

— Тридцать семь и четыре, — объявила Женя, поворачивая в руках согретый теплом её подмышки ртутный термометр.

— Ну что ж это такое, — расстроилась мама и тоже, прищурившись, вгляделась в серебристую жилку. — Голова не болит?

— Мам, я нормально себя чувствую. Только, — она подвигала во рту языком, — зубы хочу почистить. Поможешь?

 — Конечно, — обрадовалась мама. Женя, кажется, начала потихоньку оживать.

Мама разложила на тумбочке всё, что было нужно. Быстро скатала плед. Перевернула дочку на бок, зафиксировав её положение валиком. У головы постелила сложенное вчетверо вафельное полотенце. Выдавила из тюбика на щётку трёхцветную пасту.

— Ну, открывай рот, — сказала она.

— Ма-ам, ну ты чего?! — рассердилась Женя. — У меня же руки есть!

— Ой, и правда, — устало рассмеялась мама. — Совсем уже крыша поехала.

— Эфо фофно, — согласилась Женя, с наслаждением водя щёткой по зубам. Никогда ещё этот процесс не доставлял ей такого удовольствия. Вспененная паста пузырилась в уголках губ, медленно стекая по щеке на расстеленное полотенце. А Женя всё тёрла и тёрла соскучившиеся по мятному вкусу и аромату зубы.

Мама помогла сделать глоток воды и подставила лоток, чтобы Женя прополоскала рот. Как только она откинулась на подушку, навалилась жуткая усталость. Такая беспомощность, невозможность сделать ни одного самостоятельного движения — хоть плачь! Только зубы почистила, а ощущение, будто из неё выкачали всю энергию.

— Ну, принцесса, отдыхай, а я немного приберусь — скоро обход, — сказала мама, унося полотенце и всё остальное.

 Женя хмыкнула. «Принцесса!» Когда это было?! Разве что в детстве, когда сама верила в эту дурацкую сказку. Папа её Женькой тогда почти и не звал — только «принцессой».
Теперь всё изменилось. Может потому, что выросла. А может потому, что она и сама про себя уже всё поняла. Никакая она не принцесса, а самый обыкновенный урод.

У неё даже имя бесполое — наверняка мама придумала, чтобы не заморачиваться. Вдруг родился бы мальчик, а у него уже и имя есть. Универсальное!

И всю красоту Анька получила. А ей, Женьке достались какие-то огрызки: уши великоваты, нос круглый — не совсем картошкой, но всё равно дурацкий. Ещё и вымахала, как фонарный столб. А потом этот уродский горб!

Какая уж тут Спящая Красавица, которую прекрасный принц спасёт поцелуем. Скорее какое-то полусонное недоразумение. Хотя, если подумать… ведь её, вроде как, К.Г. спас… Фу, глупости какие. Ну какой из него принц! Староват, в очках, косолапит… А она сама?! Блин, ну какая она принцесса, когда самой противно смотреть на собственное отражение. Женя потянулась за телефоном, включила фронтальную камеру и…

— Мама!

— Ну что ещё? — мама выглянула из санузла, где застирывала полотенце со свежими пятнами от зубной пасты.

— Вот, смотри! — Женька чуть не плакала, прижимая указательный палец к виску.

Мама подошла, отряхивая мокрые руки.

— Где?

— Да вот же! — раздражённо прикрикнула девочка.

— И что тут? — мама внимательно вглядывалась, стараясь рассмотреть причину Женькиной катастрофы.

— Не видишь, что ли?!

— Ну… — нерешительно начала мама, — пятнышко небольшое вроде.

— Да какое пятнышко? — совсем разозлилась Женя. — Прыщ! Огромный! Не прыщ, а целый рог выскочил!

— Ну что ты так нервничаешь, — попыталась успокоить её мама. — Его и не видно вовсе. Не трогай, сам пройдёт.

— Видно, — отрезала Женя. — Его надо замазать.

— Чем? — удивилась мама и машинально добавила: — Зачем?

Глаза у Жени вспыхнули.

— Что «зачем»?! Зачем такой уродине маскировать какой-то прыщ?!

— Ну что за глупости ты говоришь, — мама мягко улыбнулась. — Если хочешь, можешь припудрить.

Она сняла с вешалки свою сумку, достала из неё косметичку, немного покопалась и вручила Жене пудреницу.

Когда мама покончила с полотенцем и повесила его на тёплую решётку сушилки, Женя всё ещё колдовала над очередным «ударом судьбы». Наконец ей удалось замаскировать ненавистный прыщик, и девочка удовлетворённо подмигнула своему отражению в припылённом зеркальце маминой пудреницы.

В эту минуту в палату зашла вчерашняя санитарка — тётя Нина, кажется. Нет, тётя Неля. По её приторной улыбочке Женя поняла, что сейчас услышит нечто о-очень важное. Видимо, неписаные больничные правила предусматривали не только непрошеные визиты медперсонала, но и священное желание визитёров высказывать своё мнение по любому поводу.

— Если женщина начинает прихорашиваться, — начала санитарка без предисловий, — значит, она почти наверняка идёт на поправку. Или, — она многозначительно подняла палец, — влюбилась.

Женя фыркнула. Нечто подобное — в духе дурацких статусов в соцсетях — она и предполагала услышать.

— Ничего смешного, — возразила санитарка непонятно кому, потому что вела этот диалог исключительно с собой. — Так и есть.

Окунув швабру в ведро, она шумно отжала её рычагом, и комната мгновенно утонула в хлорном аромате — стойком признаке больничной стерильности.

 
 «Обход» до них никак не доходил. Вот что значило лежать почти в самом конце коридора. Хотя Женя смутно представляла расположение палат на этаже — до операции она изучила отделение только до процедурного кабинета, — но другого логического объяснения этой задержке у неё не было.

 Женя то нервно листала ленту в телефоне, то капризничала, что устала лежать, как дура какая-то. Кроме того, хотелось в туалет, но эта процедура сейчас требовала столько времени, приспособлений и сил, что мама попросила её потерпеть. Жене не оставалось ничего, кроме как тихо ненавидеть К.Г. или тупо разглядывать потолок. Пока она предпочла второе. Белую скучную штукатурку прорезала трещина. Очень было похоже на ось симметрии, которую проводишь по чистому листу ватмана при построении рисунка. Но на потолке эта почти идеальная линия прерывалась на середине, и казалось, будто разделённые отрезки безуспешно пытаются соединиться.

— Мам, а что это за картина, где две руки тянутся друг к другу?
Мама как раз залезла в свою бездонную «сумочку» в поисках какого-то важного документа для истории болезни.

— Картина?! — она судорожно прокручивала в голове список бумаг, боясь, что оставила нужную дома, поэтому Женькин вопрос дошёл до неё не сразу. — А-а, — наконец поняла она. — «Сотворение Адама». Только руки — это не всё полотно, а фрагмент. И вообще, это не картина, а фреска. Она находится…

— Мам, — оборвала её Женя. — Я просила только название.

— Хорошо, извини, — сухо ответила мама и стала запихивать обратно развороченное содержимое сумки.

Жене сразу же захотелось исправить ситуацию. Сделать это нужно было в первую минуту. Но, как назло, ничего толкового в голову не лезло. Можно было объяснить про ассоциацию с трещиной, но мама, кажется, обиделась по-настоящему. Женя уже открыла рот, чтобы просто попросить прощения, но в эту минуту дверь распахнулась.

 Косолапой походкой в палату вошёл Константин Георгиевич. За ним как обычно послушно семенили бессловесный «палатный» и дневная медсестра Мери с кипой историй болезни и ручкой наготове.

Мама тут же изобразила улыбку, а Женя поняла, что момент прошения прощения упущен — хотя, возможно, это было даже к лучшему.

— Ну! — К.Г. строго посмотрел на Женьку поверх очков. — Почему такая кислая?

Она дёрнула плечом.

— Завтракала?

— Нет ещё, — тихо ответила Женя.

— Завтрак, обед, ужин — чтобы всё по расписанию, поняла? Плюс всякие перекусы! — без тени улыбки скомандовал врач. — Завтра четвёртый день. Поднимать тебя будем. Сил надо набираться.

Женя сглотнула.

Константин Георгиевич, не тратя времени на церемонии, быстро повернул девочку на бок, осмотрел, распорядился насчёт перевязки и содержимого дренажного мешка. В конце он развернул Женю обратно, привычно шлёпнул её по плечу и направился к двери.

— Ой, Константин Георгиевич, простите, — остановила его мама. — У Жени температура никак не спадает.

— Разве? — удивился он.

— Да, вот с утра тридцать семь и четыре было.

— А-а, — беспечно махнул рукой доктор. — Это физиологическая норма, не беспокойтесь. Просто реакция иммунной системы на… — он потёр переносицу, сдерживая зевок, — на вмешательство.

И Женя вдруг поняла, что К.Г. всю ночь не спал, может, даже спасал кого-то — и наверняка спас. Как спас её, Женьку. Ну да, ему по должности положено спасать. Но её он не просто спас. Расколдовал! Разрушил чары! Она завтра встанет! У неё теперь всё будет по-другому. Она сама будет другой.

Женя так в это поверила, что глазам стало горячо — будто её температура перескочила границу физиологической нормы, — и слёзы вырвались наружу.

— Что такое, Женечка? — подскочила к ней мама. — Тебе плохо? Позвать врача?

Женя только мотнула головой. Она рыдала так, словно хотела со слезами выплакать всю боль, которая копилась в ней последние годы. И мама, кажется, всё поняла. Она ничего не говорила, только гладила Женю по волосам.

— Прости, — девочка прижалась губами к маминой руке.

— Хочешь, я тебя причешу? — спросила она.

— Ага. Только давай сначала в туалет.

Волосы у Жени были густые, длинные и за те дни, что она бревном лежала в постели, ужасно свалялись. Мама бережно, прядь за прядью, почти не дёргая, расчесала колтуны.

— Хочешь, в косы заплету, чтоб больше не путались, — предложила мама.

— Нет, — неожиданно вспылила Женя, вспомнив про свои оттопыренные уши, а потом вздохнула и согласилась.
Ну и что?! У всех свои недостатки… нет, особенности!

 Особенности были и у больничной жизни. Заключались они в том, что вокруг вроде не существовало никаких привычных дел вроде школы, покупок, уборки, готовки, но в то же время не было ни одной свободной минуты. Завтрак, капельница, туалет, сон… Ну как можно столько спать?! Лежишь себе, думаешь почему никто из класса ни разу не позвонил, не отправил даже самого коротенького сообщения. Только-только начнёшь обижаться на весь белый свет — и вдруг просыпаешься. И непонятно: то ли приснилось всё, то ли заснула на самом интересном месте.

Совпадение?! Не успела Женя подумать про звонки, как мама почти сразу вспомнила, что вчера звонила классная. Спрашивала, как прошла операция, и напомнила про справку. Женя презрительно хмыкнула в ответ. Далась ей эта бумажка! Только и слышишь: «Неуважительные пропуски! Справка от врача!» Как будто в жизни нет ничего важнее.

… В седьмом классе, когда история со сколиозом только начиналась, Женю жёстко разыграли. Кто это устроил, она так и не узнала.

В общем, однажды она пришла на занятия. Кабинет истории на перемене, как обычно, был заперт, и Жене, как и всем, пришлось дожидаться звонка в коридоре. Вдруг к ней подбежал кто-то из класса:

— Жень, там возле учительской про тебя написано!

Женя подошла к стенду, где вывешивались всякие срочные объявления. С трудом протиснулась сквозь толпу гудящих ребят и увидела белую бумажку с жирной синей печатью внизу.
«Ученица 7 «А» класса Евгения М. исключается из школы за систематические пропуски», — начала читать Женя, и буквы поплыли у неё перед глазами.

Она не помнила, как очутилась в медицинском кабинете, откуда в школе появилась мама, куда подевалось объявление и почему класрук без конца повторяла про глупую детскую шалость.

— А мне дадут эту справку? — спросила Женя, возвращаясь в больничную реальность.

— Справку? — переспросила мама. — Конечно дадут.

— На те дни, пока я в больнице? — уточнила Женя.

— Да нет, — уверенно произнесла мама. — На всё время, пока ты в школу не пойдёшь.

Женя удовлетворённо кивнула.

***

Сегодня, наконец, должны прийти Аня с Микой. Женя поймала себя на том, что, кажется, даже по ним соскучилась. Но тут же представила, какая Анька красивая — с маникюром и бровями, а фигура прямо: грудь, талия, бёдра. Ещё наверняка и воображает о себе. Настроение моментально испортилось.

Мама ушла в буфет разогревать еду, а Женя, стараясь не дёргать рукой с капельницей, свободной дотянулась до тумбочки и взяла телефон. Может, её одноклассники — все одновременно — подхватили какой-то страшный вирус, пока она тут постепенно возвращалась к жизни?! Или произошло ещё что-нибудь похуже?!

«Отнюдь», — подумала Женя, сочтя это редкое слово самым подходящим для выражения своих эмоций, когда полистала классный чат, а потом зашла на странички «друзей». Все были живы и невредимы. Они хвастались обновками и грустили под постами потерявшихся собачек. Короче говоря, жили привычной жизнью. А её, Жени, с которой они виделись почти каждый день больше десяти лет, словно и не было вовсе.

— Отнюдь, — на этот раз она произнесла это вслух и с выражением, будто желая доказать себе, что она есть.

В дверь негромко постучали. Женя машинально оглянулась в тайной надежде, что мама сейчас откуда-нибудь материализуется и решит проблему. Но она, вероятно, ждала, когда разогреется плитка, или стояла в очереди на свободную конфорку.

Стук повторился. Женя вздохнула и не то спросила, не то пригласила:

— Войдите.

В дверь протиснулась полная женщина и улыбнулась:

— Здравствуй, Женя.

Девочка на всякий случай тоже поздоровалась и уставилась на незнакомую гостью, силясь вспомнить, не из маминых ли та знакомых.

— Я мама Эмиля, — пояснила женщина.

Это озадачило Женю ещё больше — она понятия не имела, кто это такой.

Девочка вежливо улыбнулась и кивнула.

— Ну, как ты себя чувствуешь, деточка?

— Хорошо, — ответила Женя, отчаянно желая, чтобы поскорей вернулась её мама, или хотя бы ушла мама неизвестного Эмиля.

— Ладно, — женщина будто угадав Женины мысли, направилась к выходу. — Я потом ещё зайду. Поправляйся.

— Спасибо, — выдавила Женя и, как только за незнакомкой закрылась дверь, шумно выдохнула.

— Мам, ну почему так долго? — обрушилась на неё Женя, как только дверь открылась.

— Разве долго? — мама виновато улыбнулась. — Там всего две работающие конфорки в буфете. Пока освободились…
 
— Я тут целый час одна, — обиженно пробубнила Женя.

— Так уж и целый час, — рассмеялась мама, переливая суп в тарелку.

Девочка поджала губы.

— Ну позвонила бы — у тебя же телефон под рукой, — мама подвинула стул ближе к Жениной кровати.

— Вот интересно, как бы я при ней звонила? — Женя приподняла подбородок, чтобы мама подоткнула ей за воротник полотенце.

— При ком «при ней»? Медсестра заходила? За старым эпикризом? — мама устроилась на стуле, держа на коленях тарелку с горячим супом.

— Пф-ф, — возмутилась Женя. — Тётка какая-то. Толстая.

— А зачем? — удивилась мама, зачерпнула ложкой со дна — чтобы погуще — и на всякий случай подула.

— А я знаю?! — девочка дёрнула плечом. Попробовала первую ложку и кивнула.

Женя быстро доела суп, и он даже показался ей вкусным.

— Да, — вспомнила она, когда мама сворачивала свою «походную кухню», — эта тётка сказала, что у неё сын… Эмиль, кажется.

— Ой, это же Марго. Она заходила ко мне, в нашу палату, когда тебя оперировали. У её сына двухэтапная операция.

— М-м, — Женя озадаченно подняла брови. — И тебе эта Марго сказала, что это такое?!

— Честно?! Не помню, —призналась мама. — Я в тот день была как в тумане. Может, и говорила… Ах, да, она приглашала нас навестить их, как только ты на ноги встанешь.

— То есть завтра? — Жене вдруг прямо до смерти захотелось увидеть этого Эмиля.

— Ну, я даже не знаю, в какой они палате. Отделение-то большое.  А, вот у Мери спросим, — мама кивнула на дверь, которая, как обычно, отворилась без стука.

— О чём спросите? — сразу включилась в беседу медсестра. Шагнув к кровати, она немного поколдовала над колёсиком капельницы. — Пусть ещё покапает, я минут через десять зайду и отключу, хорошо? Так что вы хотели узнать?

— В какой палате лежит Эмиль, у которого двухэтапная операция? — спросила Женя и почему-то вдруг покраснела.

— Эмиль? Это наш герой, — Мери улыбнулась. — Такой мальчик замечательный. Никому не пожелаешь… — Мери резко запнулась. — В двадцатой палате он.

— А мы в какой, я забыла, — задала вопрос Женя.

— В одиннадцатой, — в один голос ответили мама и медсестра.
— Далековато, — вздохнула Женя.

***

Часам к пяти мама начала нервничать. Сначала принялась без конца переставлять с места на место предметы на тумбочке, потом заново отсортировала вещи, которые нужно было отнести домой для стирки. И чтобы Ане не к чему было придраться, она аккуратно сложила их в красивый пакет и то и дело украдкой поглядывала на экран телефона: дети задерживались.

Мамино беспокойство передалось и Жене. Только она не волновалась, а злилась. Она тут одна уже который день, а им и дела нет. Наверняка мелкий от приставки оторваться не может, а Анька опять вывалила всё из шкафа и не может определиться, в чём ей идти в больницу. Женю так и подмывало позвонить сестре и высказать всё, что она о ней думает.

Но первой не выдержала мама. В половине шестого она схватила телефон и набрала Аню. Гудки были такие громкие, что Женя их услышала бы даже через закрытую дверь. Один, второй, третий… Мамина шея начала покрываться бордовыми пятнами. Наконец на том конце пискнул Мика.

Мама с облегчением завопила:

— Вы где? На время смотрели? Посещения только до восьми! Не хватало еще впотьмах домой возвращаться! 

Она резко сбросила вызов и сообщила Жене на удивление ровным голосом: — Скоро будут.

Без четверти шесть в дверь тихонько поскреблись. Брат с сестрой, раскрасневшиеся от быстрой ходьбы, пахнущие уличным морозом и чем-то сладким, ванильным, стояли на пороге, растерянно улыбаясь. Мика, почти не поднимая руки, помахал Женьке ладошкой. А Анька поставила на стол коробку со знакомым логотипом кондитерской, а на пол — невзрачный пакет,  и просто стояла, кусая губы, не зная, что делать дальше.

— Ну что встали? — подбодрила их мама. — Проходите.

— А Женю можно обнять? — шёпотом спросила Аня.

— Все вопросы к ней, — ответила мама.

— Да можно, можно, — Женя сама расплылась в довольной улыбке.

Аня бросилась к ней, неумело чмокнула в щёку, затем взяла Женькину руку в свою и стала гладить её худые пальцы. А Мика, который дома даже хлеба из хлебницы достать не мог, чтобы чего-нибудь не разбить, осторожно подошёл к кровати и дотронулся указательным пальцем плеча сестры, словно проверяя, что Женька не просто настоящая, а та же самая.
Потом мама достала из принесённой детьми коробки ещё тёплые круассаны. И все четверо с аппетитом принялись за угощение.

— А гранатовый сок купили? — спохватилась мама.

— Ой, да, — Аня вскочила с маминой кровати, на которой сидела, и подобрала с пола пластиковый пакет, который так и остался стоять у двери.  Она аккуратно вынула из него литровую банку с густым рубиновым содержимым.

— Это что? — удивилась мама.

— Гранатовый сок, — сказала Аня.

— А… а почему в такой банке?

— Потому что мы сами его сделали, — гордо ответил Мика.

Мама захлопала глазами, а у Жени в горле мгновенно образовался какой-то затор, из-за которого стало трудно дышать.

— Ну, мы потому и опоздали, — принялась объяснять Аня. — Сначала побежали на рынок, купили гранатов, потом дома Мика их чистил, а я пропускала через соковыжималку. Знаешь, пока приспособились, чтобы зёрнышки не разлетались, всю кухню забрызгали… Ой, — Аня прикрыла рот ладонью.
Но мама просто обняла её и Мику, крепко прижала к себе и не отпускала их, наверное, целую вечность.