Наташа и Великий Хан

 Великий Хан Дональд расхаживал по ставке в остроконечной шапке, время от времени поправляя нефритовый жезл, и говорил громко, чтобы слышали даже кочевники на дальних пастбищах:
 — Степь должна стать великой! Мы пойдём на Европу! Пусть там узнают, что такое настоящая сила — сила ветра, сила табунов и сила… традиций!
 Старейшины переглянулись. Один тихо шепнул другому:
 — А что именно он подразумевает под «силой традиций»? Самовар?
 — Лучше не уточнять, — так же тихо ответил второй.
 Тем временем гонцы уже мчались во все стороны, созывая полки. Над юртами поднимались стяги, звенели сбруи, кони нетерпеливо били копытами по сухой земле.  А на самом видном месте, над главной юртой, взвился новый флаг — на белом поле гордо парил кречет, будто готовый сорваться в небо и первым броситься в поход.
 Но перед тем как отдать приказ выступать, Великий Хан Дональд сделал ещё одно важное дело. Он велел привести Наташу — и когда она появилась, держа в руках свой драгоценный самовар (потому что без него она никуда не ходила), он торжественно провозгласил:
 — Ты — главная жена в моём гареме! Не потому что гарем, а потому что… у тебя есть самовар. И ты умеешь делать так, чтобы чай был горячим, а слова — правильными. Пусть все знают: мудрость и уют — это тоже сила!
 Наташа чуть приподняла бровь, поставила самовар на низкий столик и спокойно сказала:
 — Слушай, Дональд, я не против быть главной, но только на одном условии: никакого похода.
 Дональд замер, будто его остановили не словами, а невидимой стеной.
 — Как это — никакого похода? А как же «сделать степь великой»?
 — А степь и так великая, — ответила Наташа, расправляя платок и устраиваясь поудобнее. — Великая не тем, что она кого-то завоюет, а тем, что в ней есть место и для ветра, и для чая, и для разговоров по душам. Ты хочешь, чтобы о степи говорили? Пусть говорят: «Там живёт Великий Хан, и у него самый вкусный чай в мире». Вот это будет настоящая слава.
 В этот момент из-за юрты выглянул Ницше — в простой рубахе, с термосом в руках (он теперь не расставался с ним ни на минуту) и сказал:
— Знаешь, Дональд, я когда-то думал, что величие — это когда ты ломаешь мир. А теперь понимаю: величие — это когда ты его бережёшь. И когда рядом есть кто-то, кто напомнит, что тапочки важнее завоеваний.
 Дональд посмотрел на него, потом на Наташу, потом на самовар — и вдруг его лицо разгладилось.
 — Ладно, — пробормотал он, снимая остроконечную шапку и кладя её на стол рядом с самоваром. — Пусть будет так. Степь великая… потому что в ней умеют принимать гостей.
 Он махнул рукой, отменяя приказ о выступлении, и громко крикнул:
— Смотр полкам окончен! Вместо похода — большой праздник чая! Пусть каждый воин принесёт свою чашку!
 И тут же степь наполнилась совсем другим шумом: не звоном оружия, а смехом, ржанием лошадей, топотом ног и радостными криками: «Чай! Чай!»
 Белка, которая каким-то чудом оказалась тут же, первой вскочила на стол, щёлкнула орешком и будто сказала: «Ну вот, наконец-то всё правильно».
 Гриб-философ, появившийся из ниоткуда (видимо, приехал на спине у коня), важно кивнул и произнёс:
— Истинная империя — это не земли, которые ты захватил, а сердца, которые ты согрел.
 А джинн, потирая руки, записал в свой журнал чудес: «Чудо номер семь тысяч двести сорок четыре: завоеватель выбрал чай вместо войны. Редкость. Ценность — бесценна».
 Наташа налила три чашки — Дональду, Ницше и себе, — и подняла свою:
 — За степь, которая не идёт войной, а зовёт на чай.
 И они чокнулись чашками, а над степью, под флагом с кречетом, разлился тёплый, спокойный свет — такой, какой бывает только там, где вместо приказов звучат добрые слова, а вместо походов устраивают чаепития.