Пауль Хейзе Вдова из Пизы

                Вдова из Пизы

«Мне кажется, у Вас слишком благоприятное мнение об итальянских женщинах.»
«Почему?» — спросил я.
«Я читал некоторые Ваши новеллы. Что ж, Вы сами признаете, что эти Аррабиаты и Аннины встречаются на юге несколько реже, чем может показаться проницательному читателю. Кстати, только между нами: это плод Вашего воображения или наброски с натуры?»
«Перефразируя Господа Бога, который вряд ли сочтет, что его оригиналы стали лучше, благодаря моей подаче, возможно!»
 «Но Вы же не отрицаете, что намеренно выбрали лучшие примеры, не так ли? Тогда Вам не стоит жаловаться, если Вас считают идеалистом».
«Жаловаться? Да как я могу! Я нахожусь в такой хорошей компании, что рад, что меня терпят. Я глубоко доверяю Вам, мой Высокочтимый: я никогда не мог изобразить персонажа, в котором не было бы чего-то привлекательного, уж тем более никогда не описывал женский образ, в который я бы в какой-то степени не был влюблен. Что было мне безразлично в жизни, или даже отвратительно, зачем мне беспокоиться об этом в поэзии? Есть множество писателей, которые предпочитает изображать безобразие. Каждому свое!»
«Прекрасно! И, возможно, даже правильно! Я в этом ничего не смыслю. Но я слышал, что поэзия должна отражать жизнь. Что ж, у жизни, безусловно, есть и другая сторона. А правда включает в себя и свет, и тень. Не считаете ли Вы, что Вы обязаны правды ради обратить внимание и на менее приятных персонажей, которые, к примеру, бродят по Италии?»
«Когда я пишу в книге об итальянском национальном характере — конечно! Но я же рассказываю истории. Я предпочитаю писать истории, которые мне самому доставляют удовольствие, а не зарисовки о темной стороне природы человека, кого же я обманываю, кроме тех, кому интересно быть обманутыми? Но Вы пробудили во мне любопытство по поводу широко обсуждаемой темной стороны. Что Вы конкретно имеете в виду?»
     «Хм! Легче сказать, чем сделать! Если я не ошибаюсь, Вас привлекает в этих женщинах чистая, неподдельная природная сила, отсутствие скудного и примитивного образования в пансионах и учебных заведениях, их необузданная природа, одним словом. И, конечно же, благородная раса; именно этот богатый характер, который можно оставить на произвол судьбы гораздо увереннее, чем саму природу, и которая сама по себе более скудная» — вмешался я.
«Соглашаюсь! И я также признаю, что страсти под этим небом бушуют в некотором грандиозном стиле, в естественном величии, даже самые безумные; что даже главная страсть пола — как здесь, так и по ту сторону гор — сохраняет что-то грандиозное, несмотря на все свои комические аспекты.»
«Главная страсть?»
«Я имею в виду страсть завладеть мужчиной. Смеетесь? Могу сказать, что мне это больше не доставляет удовольствия, поскольку у меня появилась возможность изучить этот вопрос более подробно.»
«Я весь – внимание!»
«Я не хочу лишать Вас удовольствия, хотя для такого идеалиста, как Вы, это вряд ли будет интересной темой. Но сначала позвольте мне у нашего  проводника прикурить. «Un po' di fuoco, s'il vous pla;t, Monsieur?»*
         Этот разговор состоялся прекрасной летней ночью высоко на вершине Империале, где французский дилижанс бодрым шагом двигался по широкой дороге Мон-Сени, управляемый двумя лошадьми и четырнадцатью мулами.
   Хотя небо было великолепным и чистым, лишь слабый проблеск сиял над долинами вдоль дороги, которую с обеих сторон украшали тяжелые кроны каштанов, так что приходилось наслаждаться видом. А поскольку треск кнутов, крики погонщиков мулов, бегущих в гору рядом со своими длинноногими животными, и стократный звон колоколов также мешали крепкому сну, немецкому писателю оставалось довольствоваться тем, что на высоте трех тысяч футов над уровнем моря он нашел рядом с собой такого доброжелательного слушателя, каким, казалось, был мой сосед, несмотря на все наши разногласия. Мы уже вместе проехали по железнодорожной линии от башни до гор, молча прижавшись каждый к своему углу. Только выкрикивание имен при распределении мест растопило лед, поскольку мы не были уж совсем незнакомы.
«Вы знаете Пизу?» — спросил он, прикурив сигару от трубки француза.
Я сказал ему, что недавно провел целых две недели в этом самом тихом из всех университетских городов мира с целью учиться там.
«Ну, тогда вы знаете мою вдову или в лицо, или, по слухам. Разве вы никогда не шли по широкой улице Борго, мимо дома с зелеными ставнями, и не слышали, как из окна первого этажа парящий сопрановый голос поет дуэт из «Нормы»: Ah sin' all' ore all' ore estreme*—?»
Я отрицательно покачал головой.
«Благодарите своего Создателя», — сказал он со вздохом, который, казалось, исходил из глубоко встревоженного сердца. «Видите ли, этот голос стал моей погибелью. Увы, я совершенно не музыкален; иначе он мог бы предупредить меня, а не заманивать в свою ловушку. Но, когда Вы побродите по паре десятков обшарпанных студенческих квартир — (лучшие обставленные комнаты к середине семестра уже давно заняты) — и услышите женский голос, доносящийся из чистого дома с вывешенным объявлением об арендной плате, Вы поймете, что Вам кажется, будто Вы слышите голос с небес, даже если Вы лучший музыкант, чем я. Но сначала я должен объяснить, что я на самом деле делал в Пизе».
Видите ли, всё взаимосвязано. Я архитектор, как Вы знаете. В этом маленьком немецком хищническом государстве, которое я искренне люблю и почитаю как свою почти, к сожалению, слишком малую родину, я, не претендуя на славу, практически единственный в своей профессии, кто умеет строить что-либо, кроме обычных трёхэтажных человеческих сараев. Если вы когда-нибудь окажетесь в Северной Германии, обязательно посетите наш новый арсенал, где семь государственных пушек тщательно хранятся под замком, чтобы не стрелять через границу. Я создал этот арсенал и тем самым заслужил не только благодарность родины, но и особую благосклонность нашего Светлейшего Высочества. Если он когда-нибудь снова осуществит свой любимый план — построить вокруг своей страны стену по образцу китайской — я могу быть уверен, что буду приглашен поучаствовать в этом славном деле. А пока он проявил ко мне свою благосклонность более сдержанным, но более приятным способом, отправив меня в Италию с научной миссией. Ведь одной из главных достопримечательностей нашей резиденции является падающая башня посреди дворцовых садов. Злобные, не патриотично настроенные люди утверждают, что эта художественная аномалия возникла совершенно естественным образом, поскольку созданный позже пруд с карпами рядом с этой бывшей сторожевой башней размягчил окружающую почву, вызвав тем самым ее проседание. Невозможно было оскорбить нашего государя сильнее, чем высказать такое предательское мнение. Поэтому, когда он однажды попросил меня высказать экспертное мнение, я достаточно дипломатично ответил, что, поскольку я не знаком с Италией, я не могу провести историческую связь между нашей Пизанской башней и более известными башнями в Пизе, Болонье, Модене и так далее. Только всестороннее изучение всех средневековых наклонных сооружений могло бы дать материал для справедливой оценки нашего исконного монументального романтизма. Это возымело желаемый эффект.
На следующий же день я получил письмо из Кабинета министров, в котором мне было поручено совершить "художественную" поездку по Италии сроком на год для проведения исследований для всеобъемлющей работы о падающих башнях Италии и Германии, и все это за счет казны Кабинета министров. Я принял это поручение с большим энтузиазмом, потому что недавно обручился, и без такой высокой миссии я вряд ли смог бы так скоро оторваться от дел, чтобы наконец увидеть обещанную землю своими глазами, что я давно должен был сделать ради своей профессии.
«Позвольте мне заметить,» — сказал я, — «что после этих рассказов Ваши впечатления от итальянских девушек и женщин уже не кажутся мне такими убедительными, как прежде».
«Немецкий жених, который должен обращать особое внимание на все кривое — по приказу высшего руководства!» — перебил он со смехом.
«Но год — это долгий срок, и хозяин страны, и возлюбленная моего сердца наверняка простят мне то, что в свободное время я также развлекался с красавицами. Нет, сначала послушайте про мою Пизанскую Судьбу. Я приберег этот город для обратного пути. «Колокольня Пизанского собора — сохраните её для меня, чтобы я мог съесть её последней!» — говорил я себе, представляя себе четыре недели в Пизе, посвящённые моим замерам и, возможно, даже написанию здесь, в тишине, раздела моей книги о наклонных зданиях, чтобы я мог привезти что-нибудь почитать, помимо эскизов и рисунков из Серениссимо. Но теперь, как я уже сказал, я почти отчаялся найти приличное частное жильё, когда, смертельно уставший, я прогуливался по Борго в знойный полдень, и вдруг, словно с небес, услышал гулкую песню из окна прямо над «Camere da affittare» (комнаты для сдачи в аренду). Взбежать наверх, постучать, и услышать от Вашей, похожей на Золушку, кухонной служанки объяснение о моей бездомной ситуации – это, как говорят остроумные рассказчики, произошло в мгновение ока. Она оглядела меня с ног до головы, от полей шляпы до туфель. При этом она рассмеялась и покачала головой. «Нет, нет, – сказала она, – мы здесь ничего не сдаем». –
«А как же табличка?» – спросил я. – «Ведь на ней четко написано: На первом этаже!»
«Да, но не для мужчин!» – сказала она и уже собиралась снова захлопнуть дверь.
«Что?» Я воскликнул: «Не для людей? Ну, ради бога, вы же видите, что даже терпеливый немец может превратиться в зверя, если только звери в Пизе найдут себе гуманное пристанище!»
 «Че-че», — сказала она и уже собиралась расхохотаться, — «я не это имела в виду. Комнаты были не для мужчин. Моя госпожа вдова и принимает только дам. Однако она сначала расспрашивала, а я просто хотел войти».
И вот она, продолжая смеяться, провела меня через кухню в очень чистую комнату, где стояла большая кровать с балдахином на четверых, старый комод и несколько плетеных стульев. Каменный пол был аккуратно покрыт плетеными ковриками. Но больше всего мое внимание привлек массивный квадратный стол посреди комнаты, именно такой, о каком я мечтал, на котором можно было бы удобно разложить чертежные доски и папки. «Оставайся здесь!» — воскликнул внутренний голос, — «даже если это означает отречься от своего происхождения и прясть пряжу у этой Омфалы»*. В этот момент я услышал, как пение и игра на пианино внезапно прекратились в соседней комнате, и Золушка произнесла свое послание под непрекращающийся смех. Я едва успел отрепетировать проникновенную речь, как дверь открылась, и вошла вдова в ночной рубашке подозрительно белого цвета,  необыкновенно скромной, с густыми черными вьющимися локонами, осанкой и выражением лица, которые сразу же дали мне понять: она прежде выступала на сцене! Но она была совсем недурна, скажу я Вам. Немного склонна к полноте, нос, возможно, немного слишком тупой на мой вкус, уже не первой свежести внешность, но для вдовы она очень хорошо сохранилась, и пара больших черных глаз — ну, Вы сами можете найти подходящую аналогию; Вы же поэт!
Как художник, я на первый взгляд не заметил особых достоинств этой дамы; но даже, если бы она подошла в качестве заглавной гравюры для моей работы о наклонном здании, красивый большой стол все равно сделал бы ее очаровательной для меня. Думаю, никогда в жизни я не владел иностранным языком так красноречиво, как тогда, когда дело дошло до преодоления ее благочестивых предрассудков. Я действительно, сказал я, мужчина (persona maschia — утонченный итальянский, не правда ли?); но с таким женственным нравом, что в юности даже научился филейному вязанию у прекрасной женщины. Никто во всей округе никогда не увидит меня возвращающимся домой пьяным, а заводить сомнительные знакомства здесь, в Пизе, было для меня совершенно немыслимо. Я даже воздержусь от курения, если это ей не понравится, и с радостью заплачу авансом любую сумму, которую она потребует за жилье, без колебаний. Она спокойно меня выслушала, и моя трогательная просьба, казалось, произвела на нее впечатление. По крайней мере, в конце концов она сказала, что сама не возражает, но она молодая вдова, и ее дядя, опекун ее детей, стал бы возражать, чтобы она поставила под угрозу свою репутацию, сдавая теперь уже ненужные комнаты лицам мужского пола. Я тут же поинтересовался местонахождением этого умного человека и с ужасом узнал, что не стоит и надеяться на то, чтобы попытаться убедить и его, поскольку он только что уехал во Флоренцию.
«Неужели я, действительно, обречен на отказ?» — воскликнул я с такой неподдельной скорбью (я только что снова взглянул на стол), что добрая, и без того не слишком каменная душа вдовы начала таять. «Приходите сегодня днем,» — сказала она, — «я посмотрю, можно ли это сделать. Эрминия, проводи господина!» — С этими словами она кивнула мне, словно принцесса, принимающая посла, и я был отпущен в надежде на милость и благосклонность.
  Можете себе представить, какое волнение я испытывал, поедая ризотто в этой типично итальянской траттории, «Нептун» на Лунгарно, и выпив при этом ровно вдвое больше обычного количества вина. Мне пришлось подготовиться на случай — чего я очень боялся, — если я узнаю о таком столике в Пизе, но, как это часто бывало, придется довольствоваться импровизированным набором стульев, тростью и зонтиком.
     И, когда я снова поднимался по каменным ступеням около трех часов дня, мое сердце колотилось так, словно речь шла не о комнате, а о самой хозяйке, и я вот-вот должен был получить ответ о более серьезном предложении. На этот раз ко мне вышла она сама, одетая в черное, с волосами, уложенными чуть более изысканно, и она тоже выглядела несколько настороженно. Я истолковал это в свою пользу и был весьма шокирован, когда без лишних предисловий она сообщила мне, что посоветовалась со своей тетей в отсутствие дяди, и тетя тоже посчитала, что не может оправдать такой шаг. Молодая вдова, (и она опустила свои черные глаза с притворной скромностью, особенно если она к тому же художница, — и еще в том, возрасте, когда она еще не отказалась от возможности новой счастливой жизни, Вы понимаете, имеет обязанности перед семьей, да и желание моего дяди увидеть меня снова замужем…  Такой галантный молодой человек, как Вы, может стать препятствием к счастью незамужней молодой женщины.»
 «Совершенно наоборот, прекрасная дама,» — воскликнул я оживленно, не отрывая взгляда от своего прекрасного стола, — «я был бы безмерно рад доказать Вам, как высоко я ценю Вашу сдержанность, как восхищаюсь и обожаю Вас за обаяние, таланты и добродетели, которыми Вас так щедро наградила природа, Вы правы, и Ваш достойный дядя прав: такое существо, как Вы, создано для счастья и для того, чтобы делать счастливыми других. Бедняга тот, который наслаждался этим счастьем так недолго! Как давно его у Вас отняли?»
«Прошло десять месяцев, сказала она, и воспоминание, казалось, не особенно ее расстраивало. Он уехал в Неаполь, попал в руки разбойников — и больше не вернулся. Показать Вам его фотографию?»
С этими словами она провела меня в соседнюю комнату, которая была несколько более роскошно обставлена и, очевидно, использовалась как своего рода гостиная. Здесь стояли рояль, элегантный письменный стол у окна, несколько красочных клеток для птиц, свисающих с потолка, а стены были увешаны портретами известных театральных деятелей. В самой неприметной раме над диваном, окруженной пыльным лавровым венком, я увидел портрет серьезного мужчины средних лет, которого она представила мне как своего покойного мужа. Даже сейчас я не мог разглядеть ни следа эмоций на ее лице. Канарейки пели, маленький спаниель выполз из-под дивана и начал лаять, я слышал, как «Золушка» хихикает, подглядывая в замочную скважину, и посреди всего этого шума стояла моя красавица, совершенно спокойно рассказывая о новом счастье в жизни, приглашая меня сесть на диван рядом с ней.
Я выразил удивление по поводу того, что она десять месяцев была одинока, и никто за ней не ухаживал.
«Я очень разборчива,» — сказала она. «Я была слишком счастлива со своим Карло, чтобы рисковать, связывая себя с тем, кто любит меня меньше, чем он. За мной ухаживали несколько человек, буквально на днях молодой граф; я бы с радостью вышла за него замуж, но он слишком молод для меня, ему всего девятнадцать, а мне уже двадцать три. Конечно, мне было жаль беднягу; но чего ж Вы хотите? Ведь невозможно выйти замуж за каждого, кто без ума от любви к тебе».
«Конечно, нет», — ответил я. «Что бы Вы вообще делали с таким ребёнком? Только более зрелый мужчина, тот, кто уже познал жизнь, по-настоящему знает Вам цену, и смог бы хоть как-то заменить того, кого Вы потеряли».
Она вздохнула. «О, мужчины!" — сказала она. — "Все они эгоисты! Только у молодых еще сохранилась преданность и восторженность. Те, кто постарше становятся холоднее и расчетливее, и больше не способны осчастливить других».
«Стоит попробовать», — сказал я, отчасти невинно, отчасти чтобы проверить её; ведь я теперь полностью понимал ситуацию и то, что тётя с радостью отменит своё вето при определённых условиях. Всё это приключение показалось мне настолько комичным, что я почувствовал некий прилив задора, а с ним и желание продлить этот фарс ещё немного.
«Прекрасная женщина», — спросил я, — «как Вас зовут?»
«Лукреция», — ответила она, глядя на меня неподвижными, испытующим взглядом.
«Прекрасная Лукреция», — продолжил я, — «возможно, это промысел Провидения, что я сейчас сижу на этом диване. Я много скитался (я имел в виду: в Пизе, в поисках квартир; она поняла: по всему миру) и нигде не нашел того, что искал. Только в этом доме — и, говоря это, я снова взглянул сквозь дверь на прекрасный гостиный стол — «Да, Мадонна Лукреция, только здесь я чувствую непреодолимое желание остаться и построить дом. Вы меня не знаете, и я Вас не знаю, и было бы преждевременно сегодня хотеть решать будущее. Chi va piano, va sano.»*
«И далеко» - добавила она. Вы уедете домой?»
«Всё зависит от Вас, как долго я буду дышать пизанским воздухом», — сказал я с бесстыдной двуличностью и так же хитро ответил на её вопрос о том, есть ли у меня уже жена: «Нет, пока нет, но я полон решимости не оставаться холостяком ещё полгода». — Затем эта великая душа пристыдила меня откровенным признанием, что у неё четверо детей; двое младших обычно днём были с тётей, а двое старших, пяти и четырёх лет, во Флоренции с матерью её покойного мужа.
"Очень мило", — сказал я, — надеюсь скоро познакомиться с этими маленькими ангелочками; я по-настоящему люблю всех домашних животных, детей, собак и канареек.»
 «О, Вы исключение! — восторженно воскликнула она; мой Карло всегда чуть ли не выпрыгивал из собственной шкуры, когда плакали дети и чирикали птицы, а я между делом пела сольфеджио. Должно быть, Вы англичанин, у них всегда такой изысканный вкус.»
"Просто немец,» сказал я; «Но у нас здесь тоже полно дураков, либо уже дураков, либо тех, кто без колебаний станет дураком ради красивого лица. Так что, … можно мне принести мой чемодан?»
Я почтительно поцеловал руку в знак уважения, встал и как можно быстрее, насколько это было в моих вежливых чувствах, удалился, чтобы не поставить под угрозу свою победу. Ведь если бы она предъявила мне договор аренды, прямо обязывающий меня жениться на ней в первом абзаце, вся моя двуличность была бы раскрыта. Я вложил несколько франков в руку Золушки - Эрминии, и всего через час я уже с триумфом входил в дом со всеми своими пожитками.
     В первые несколько дней я не испытывал никаких дальнейших неудобств от своей уловки, никаких страданий ни от угрызений совести, ни от своих четырех стен. Удивленная, красивая врагиня, по-видимому, довольствовалась наблюдением за мной; ибо с той хладнокровностью, с которой она добивалась этого «нового счастья», она могла не торопиться и выяснить, не заключает ли она невыгодную сделку с этим совершенно незнакомым человеком, своим будущим мужем. К сожалению, результаты её исследований, казалось, с каждым днём всё больше склонялись в мою пользу. И я действовал соответственно! Ни одна молодая вдова не могла бы пожелать себе более спокойного, терпеливого и прилежного соискателя на руку и сердце, чем того, каким был я в те дни, и, если я и оставлял желать чего-то лучшего в плане привязанности, это можно было бы приписать галантной сдержанности, которую требовала от меня ситуация.
Вернувшись домой после работы в колокольне, я тут же садился за стол, чтобы зафиксировать результаты на чертежах. Тем временем она могла сколько угодно распевать свою "Ah sin' all' ore all' ore estreme"* или какую-нибудь другую приторно-сладкую песенку в стиле кацитилены, сидя по соседству: я впервые в жизни похвалил свой притупившийся слух, который помог мне мужественно противостоять этому искушению.
Несколько раз она впускала детей, которые наводили ужасный беспорядок  в моих папках и других вещах, пока я не утихомиривал их, угощая апельсинами. Даже во время этого испытания я вел себя безупречно. Когда я выходил на прогулку подышать прохладным вечерним воздухом, гуляя вдоль Лунгарно, среди толпы студентов, жителей Пизы с семьями и несколькими щеголями, которые тоже присутствовали — ну, Вы все это знаете по собственному опыту, я регулярно встречал свою прекрасную хозяйку. Она прогуливалась с подругой, ее походка была скромной, как у вдовы, лицо было густо закрыто вуалью, и, как я мог судить, у нее было много поклонников. Некоторые из них, вероятно, позавидовали бы мне, если бы знали, каким комфортом меня балуют. Но я довольствовался тем, что почтительно снимал шляпу, и обычно возвращался домой только тогда, когда знал, что она уже легла спать. Это происходило очень рано, потому что, как и большинство итальянок, она была совершенно необразованной и в лучшем случае читала французские романы в переводе, поэтому ей становилось ужасно скучно, как только темнело, и она больше не могла смотреть в окно и любоваться собой.
Это мирное состояние, которое идеально соответствовало моим желаниям — жизнь, подобная райской, где волк и ягненок живут бок о бок в невинности, — длилось около недели, когда я заметил, что ягненок начал удивляться тому, как спокойно ведет себя волк; действительно, бедному невинному ягненку показалось довольно оскорбительным для ее чести, что она до сих пор остается не съеденной, поскольку считала себя достаточно аппетитной.
Теперь же природа изменилась, и ягненок был готов к осаде на волка всеми возможными способами. Несколько дней, возвращаясь домой, я находил на своем рабочем столе свежие букеты цветов. Затем, поскольку мои тапочки были в довольно потрепанном состоянии, вечером я обнаружил у кровати пару теплых турецких тапочек, которые, по-видимому, принадлежали ныне покойному предшественнику; кстати, они были как новые. В полдень мне пришлось заставить себя съесть жареные артишоки и маленькие тыквы, которые сама Мадонна Лукреция настояла приготовить, и добавила к ним бокал Кьянти. Эрминия, которая ела за столом и кормила двух собак, снова много хихикала, и только маленькая собачка враждебно рычала на меня, как будто я был незваным гостем, угрожающим лишить ее пайка. У нас были обстоятельные беседы о немецкой и тосканской кухне, и я, своенравный сын своей родины, даже отказался от немецкой квашеной капусты в пользу итальянских артишоков. Для неё это показалось достаточно важным, чтобы рискнуть на следующий день ещё более сильным искушением. Только представьте, что придумала эта озорная особа! В то утро я, как обычно, уже был на своих "падающих башнях," на самых верхних этажах, ни о чём не думая, когда услышал до боли знакомую мелодию «Ah sin' all' ore all' ore estreme», доносившуюся из глубин. И, конечно же, моя прекрасная подруга с энтузиазмом поднималась по длинным винтовым лестницам, так что побег был исключён, если только мне не придётся играть в прятки за колоннадами. Что она на самом деле намеревалась сделать, мне до сих пор не совсем ясно; ведь броситься с самой высокой вершины, в одиночку или под руку со мной, если я, в конце концов, не дам ей твердого обещания жениться — она была слишком практичным человеком для этого, слишком… итальянкой, чуть было не сказал я. Но я не хочу оскорблять Ваш идеализм. В конце концов, ее ко мне привела просто скука. Я, конечно, притворился очень довольным, очаровательно исполнил все, что предписано правилами турнира, и, поскольку мы были совсем одни, я счел необходимым хотя бы еще раз поцеловать ей руку. У нее тоже был хороший день. Я заметил, что от подъема наверх, ее восковое лицо слегка зарумянилось, и, когда ее угольно-черные глаза сверкали, освещая собор, баптистерий, город и далекие горы, она показалась мне недурной партией. Особенно отмечу - для итальянца, который не предъявлял никаких требований к своим чувствам. Я сказал ей много приятных слов, которые бедная овечка, после долгого периода плохого обращения с моей стороны, с явным удовольствием впитала. Естественно, в ответ я получил несколько нежных намеков и весьма ободряющих взглядов. Но мне не нужно было призывать доброго духа, и клясться обручальным кольцом, чтобы защититься от этого искушения, ибо я совершенно ясно знал, что, несмотря на все ее мелочные, полные тоски уловки, я был ей так же безразличен, как мраморная ступенька, на которой она стояла. И вот, спустя час, мы оба благополучно вернулись на соборную площадь. Но, должно быть, она думала, что ей повезло, потому что не стала медлить и принялась за дело. В тот же день она потащила меня в один из театров под открытым небом — кажется, это был так называемый «Политема» — Вы помните? Я тщетно возражал, что боюсь скомпрометировать ее, если нас двоих увидят вместе на спектакле.
«Дела зашли так далеко,» — спокойно ответила она, — «что Вы не сможете меня скомпрометировать больше, чем уже это сделали. И разве вуаль в конце концов не должна будет упасть?» — «Да уж, — вздохнул я про себя, — пелена спадёт с твоих глаз, бедняжка!» — и вот, с героическим спокойствием, я сопроводил её в театр. Сначала я подумал, что она устроила это совместное удовольствие исключительно для того, чтобы намеренно скомпрометировать себя перед всем миром и тем самым морально связать меня. Но у нее был и другой скрытый мотив. Во время интерлюдий довольно скучной современной трагедии, пока Лукреция постоянно жевала засахаренные фрукты, появлялся певец, которого я часто замечал, как необычного персонажа на улицах Пизы. Он частенько прогуливался по улицам в коричневом, живописно скроенном камзоле и широких брюках того же цвета, в широкой, фантастической шляпе на густых черных волосах, в сопровождении невысокой смуглокожей женщины, которая шла с ним под руку. Он всегда улыбался про себя с выражением, наполовину добродушным, наполовину ироничным, в то время как на нежном, остром лице женщины отражалось каменное страдание. Мне рассказывали, что это был некогда знаменитый певец, Тобиа Серези, великолепный баритон, который, к сожалению, сошёл с ума и поэтому больше не был пригоден для оперной карьеры. Говорили, что у него случались приступы ярости, во время которых только его маленькая жена, которую он очень любил, знала, как его успокоить. Иногда он пел в перерывах между действиями в театре, чтобы заработать немного денег; тогда его маленькая жена всегда стояла за кулисами, с тревогой наблюдая за выражением его лица. Как я уже говорил, в тот день тоже пел Сор Тобия, и именно из-за него моя вдова привела меня с собой. Едва он спел первые ноты своей арии, как Лукреция повернулась ко мне, я сидел в ложе позади нее, и, наконец рассказала, что сама стала причиной этого несчастья. Шесть лет назад, посреди любовного дуэта, который она пела с ним — я забыл, какую оперу она упомянула, — он сошел с ума. Он резко притянул ее к себе, как того требовала роль, и, закатывая глаза, прошептал ей, что, если она ослушается его, он убьет ее и себя отравленным картофельным салатом.
Что из всего этого было правдой, я не знаю. Достаточно сказать, что она долго и нудно рассказывала о множестве приключений в этом же духе, так что я действительно понял, какой опасной женщиной она была тогда. Я слушал лишь вполуха, чтобы не пропустить пение, которое, несмотря на то, что она была певицей, казалось, ничего для нее не значило. Когда все закончилось, она бросила свой букет на сцену и демонстративно захлопала в ладоши. Несколько дилетантов протиснулись из партера в оркестровую яму и вручили Сору Тобиа огромный букет, похожий на колесо от телеги на сцену, который он принял с тихим, ироничным смехом под бурные аплодисменты. Публика была очень добра к бедняге, и я слышал крики жалости и сочувствия к его участи со всех сторон. Только моя вдова полностью игнорировала его, постоянно обмахиваясь веером и тут же возобновляя поедание засахаренных апельсиновых долек.
Признаюсь, от этой моей победы у меня по спине пробежал холодок; я обрадовался, когда она вскоре ушла, взяла меня за руку, и мы пошли домой, я почувствовал себя довольно жалко; я чувствовал себя настолько неустойчиво, что давно бы рухнул, если бы был колокольней, а не крепким организмом из плоти и костей. Я запомню тот день! Потому что не думайте, что все было кончено. Моя красавица, по-видимому, решила уладить все дела между нами в тот же день, и поэтому она развлекала меня рассказами о своем финансовом положении, которое казалось вполне приятным, и о счастье, которое она принесла своему покойному мужу, который взял ее замуж прямо со сцены за ее красоту, хотя сам был композитором.
 «Видите ли" — сказал я, сердце бешено колотилось от беспокойства, пытаясь выглядеть шутливым, — "это, безусловно, станет для нас препятствием. Потому что в Германии все голоса южан заглушаются постоянным снегом». — Она ответила, что с радостью пойдет на эту жертву. «Брак, — добавила она с жалким вздохом, — брак действительно является постоянной жертвой на алтаре любви!» — "Но, сказал я, как же дорогие дети перенесут суровый климат?" — Это ее тоже не беспокоило. «О детях хорошо позаботятся,» — сказала она. — «Тетя возьмет двух младших, старший останется во Флоренции». — «Замечательно!» — сказал я, подумав про себя: «Ах, какая же ты злая мать!» Но я улыбнулся так искренне, что она не заподозрила ничего плохого; я видел, что она полна решимости пойти на крайние меры и не колебалась бы, если бы знала мои истинные чувства, испортила бы мне жизнь.
И тут мне пришла в голову мысль, которую я счёл очень удачной. «Прекрасная дама», — сказал я, — «Вы должны сначала меня успокоить в одном вопросе. Вы говорите, что Ваш покойный муж попал в руки разбойников и не вернулся. А Вы уверены, что его больше нет в живых? Что, если однажды он вернётся и потребует от Вас своё имущество, или даже просто сломает мне шею в благодарность за то, что я так бережно хранил его вещи всё это время?»
Я задал этот вопрос, когда мы снова были наверху, в ее гостиной, сидя на том самом знакомом диване, прямо под портретом покойного композитора. Я добавил несколько мудрых слов о целесообразности официальных свидетельств о смерти и ужасе двоеженства.
 «Подождите!» — спокойно сказала она, вставая и отпирая ящик своего стола. Что она оттуда достала? Вы вряд ли поверите, но это так же буквально, как и вся эта история: два флакона, плотно закрытых пробками и герметично запечатанных свиным мочевым пузырем, в каждом из которых находилось натуральное человеческое ухо, искусно отделенное от головы чистым разрезом и заспиртованное!
«Вот!» — сказала она, протягивая флаконы, к которым я не мог прикоснуться, так как был слишком испуган.
«Это, безусловно, лучше, чем многие свидетельства о смерти. Это были уши Карло; я узнала их мгновенно. Сначала пришло правое; один его друг из Неаполя прислал его мне, и мне пришлось отправить пять тысяч лир в качестве выкупа, что я и сделала немедленно. Но оно пришло слишком поздно; вскоре после этого я получила второй флакон и второе письмо от друга, в котором он писал, что убийцы забрали деньги, но передали только второе ухо в качестве подтверждения оплаты; что стало с человеком, который сидел там, было полной загадкой, и мне нужно было набраться терпения. Что скажете на такое требование для нежной жены? Мне, набраться терпения? Нет, я сразу поняла: моего Карло больше нет! О, у него были такие чувствительные уши — и теперь они хотят убедить меня, что он мог бы пережить их потерю? Они могли бы ампутировать ему руки и ноги, и он бы жил! Но мой Карло без ушей — никогда!»
«Вы должны это знать, прекрасная дама», — сказал я, — «и, действительно, если эти печальные реликвии действительно принадлежали Вашему покойному мужу…»
«Так же несомненно, как и мой мизинец», — сказала она с большой убежденностью, рассматривая флаконы с научной серьезностью натуралиста, изучающего новый вид земноводных, присланный ему в заспиртованном виде. По спине у меня пробежали мурашки.
«Тем не менее, сказал я, этого "наследства" вряд ли достаточно, чтобы полностью освободить Вас. Суды очень упрямы. Они требуют совершенно иных доказательств, прежде чем исключить человека из списка живых.»
«Поэтому мой дядя и поехал во Флоренцию,» — спокойно ответила она. — «Он знаком с несколькими министрами и надеется получить необходимые юридические документы. Мой муж — известная личность, и его внезапное исчезновение вызвало переполох. Правда должна наконец-то выйти наружу».
С этими словами она вернулась к своему столу, заперла дорогие памятные вещи своего покойного мужа и села за пианино, надеясь снова очаровать меня. Но я больше не мог этого выносить! Находясь рядом с этой ужасной женщиной, я чувствовала себя так, словно передо мной восковая фигура с музыкальной шкатулкой внутри. У меня волосы встали дыбом, когда она заиграла свою любимую мелодию «Ah sin' all' ore»; я притворился, что у меня болит голова, и выбежал из дома на улицу.
Я прибежал в свой излюбленный кабачок «Нептун», но не мог проглотить ни кусочка; всё сопротивлялось, кроме бокала вина, которое, однако, тоже не смогло погрузить меня в бессознательное состояние. Я всё время видел две бутылки и хладнокровные чёрные глаза, устремлённые на них, и слышал звуки музыкальной шкатулки, из её полого, похожего на автомат, сундука. Я был уверен, что дольше не выдержу под этой крышей. Но как я мог сбежать, так, чтоб эта безжалостная женщина не сделала всё возможное, чтобы достать меня из каждого укрытия, которое я только мог себе представить в городе? Жаль, что в Тоскане нет гор! С какой радостью я попал бы в руки разбойников, при условии, что они ни при каких обстоятельствах не смогут продать меня.
Наконец, превосходное красное вино принесло мне просветление. Мне нужно было покинуть не только дом, но и город, хотя мои занятия на колокольне всё ещё остро нуждались в завершении. Главная трудность заключалась в том, как доставить свои вещи на вокзал, не привлекая внимания. Но в отчаянии мне пришла в голову идея, которую я рекомендую Вам на случай будущих чрезвычайных ситуаций, будь то в жизни, в романах или комедиях. В тот же вечер я купил чемодан, попросил отнести его в «Нептун» и доверил его своему верному официанту. Остальное откроется на следующий день.
Но сначала ночь принесла последнюю, но не самую страшную опасность. Представьте себе, что задумала Лукреция! Я лег спать, как обычно, даже не пожелав ей спокойной ночи, и надежда на счастливое спасение убаюкала меня, и я быстро и спокойно уснул. Затем, около полуночи, меня разбудил отчаянный лай собаки и внезапная вспышка света, и я увидел свою прекрасную вдову, стоящую перед моей кроватью в весьма сомнительном обличье — не то чтобы непристойном, но, безусловно, самом компрометирующем наряде, в котором она когда-либо являлась мне.
«Вы, наверняка, видели «Лунатика» и «Фра Диаволо»? Моя примадонна, должно быть, сохранила белую расшитую нижнюю юбку из одной из этих опер, той самой, в которой она вбежала ко мне, с распущенными волосами на прекрасных плечах и трагически искаженным лицом.
 «Ради Бога, что случилось?» — воскликнул я, поднимаясь с постели.
 «Он явился мне живым,» — сказала она; — «он все еще стоит внутри, у моей кровати. Я полумертвая от страха и не смею вернуться!»
«Чепуха!» — сердито ответил я. «Вам приснилось, Лукреция. Ступайте спать и оставьте меня в покое.»
«Нет, нет,» — сказала она; — «идите и посмотрите на него сами, а потом скажите, сон ли это.» И с этими словами она взяла меня за руку, словно заклинание, обеими руками; не хватало только, чтобы она начала петь, как на сцене. Тогда всё это стало для меня невыносимо.
«Хорошо, — сказал я, — я встану и пойду с Вами. Если он действительно стоит у Вашей постели в виде призрака, так что я могу видеть его своими глазами, то мой рыцарский долг, от Вашего имени, запретить ему эти совершенно бессмысленные и неудобные ночные визиты. Но если призрака не будет, я искренне сожалею, но я должен буду отказаться от Вашей руки, Лукреция; ибо я испытываю врожденное отвращение к лунатикам и твердо решил лучше остаться холостым, чем жениться на сомнамбуле." — Сказав это, я собрался встать. Но она не позволила мне. Она встряхнула своими черными волосами, помахала мне на прощание своими прекрасными белыми ручками и исчезла, не сказав больше ни слова.
     Несмотря на гнев, я расхохотался и мирно, уже во второй раз, никем не потревоженный, снова заснул. Но вся эта история, естественно, укрепила мою решимость сбежать. Дядя должен был вернуться со дня на день, и кто знает, что она уже написала ему обо мне, или насколько этот честный человек может считать, что я «скомпрометировал» его прекрасную племянницу?
В то утро я не подавал никаких признаков чего-либо неладного. Сначала я набросал волну, затем, когда на улице уже было довольно многолюдно, вышел, как обычно, с небольшим пакетом под мышкой, на который никто не обратил внимания, в котором я отнес часть своего белья в наш «Нептун», где мой новый чемодан провел ночь. Таким образом, я постепенно выносил все свои вещи из дома в течение утра, и когда я, наконец, упаковал эскизы и рисунки в большой жестяной цилиндр и добавил их к остальным своим вещам, моя комната выглядела ничем не отличающейся от обычной, поскольку я оставил пустой чемодан, несколько пустых папок и мои принадлежности для умывания в качестве добычи для врага. Даже турецкие тапочки покойного стояли под кроватью самым невинным образом, какой только можно себе представить. А за аренду я заплатил за месяц вперед.
Теперь вы можете представить себе мое чувство ликования от освобождения и спасения, с которым я мчался по прекрасной дороге в Ла Специя, словно преступник, приговоренный к пожизненному заключению и счастливо избежавший этой участи. Местность там настолько прекрасна, что в любое другое время мне бы наверняка показалось утомительным проноситься через нее по железной дороге. Но тот, кто оставляет после себя нежную вдову, никогда не сможет уехать достаточно быстро.
Лишь поздним вечером, прибыв в Ла Специю и поднявшись на борт «Эроче ди Мальта», я почувствовал себя в безопасности и защищенным, и ел, пил и спал с легким сердцем. В моей маленькой комнатке был лишь крошечный столик, на котором хватало места, чтобы написать этикетку с инструкциями по уходу… Но — такова непостоянная природа человека — я находил его весьма приятным в его миниатюрности, и меня невольно охватывала дрожь при воспоминании о том великане, который заманил меня в лапы моей Армиды.*
Я не просыпался так радостно уже несколько недель, как на следующее утро, и, поскольку день был чудесный, с чистейшим июньским солнцем и морем, гладким как стекло, я решил отправиться в путешествие по заливу к старому рыбацкому и пиратскому пристанищу Портовенере, о котором мне так много рассказывали мои друзья в Риме. Так как легкий ветер дул нам в спину, моему старому шкиперу пришлось взять весла, и нам потребовалось целых два часа, чтобы обогнуть мыс, и перед нами предстали залитые летним солнцем обветшалые домики, живописная маленькая церковь и напротив остров Пальмария.
Вы, несомненно, тоже бывали в этом чудесном уголке земли. Это невероятно, что вы находитесь за много миль южнее, в одной из тех деревушек на скалах на берегу Салерно, где потомки греческих колонистов до сих пор живут в гомеровской беззаботности? Та же прекрасная человеческая жизнь, то же допотопное кулинарное искусство и та же доисторическая грязь, окаменевшая, ведущая прямо в горы. Я не мог поверить своим глазам, когда шел по единственной главной улице мимо рядов прядущих, поющих и болтающих женщин с распущенными   волосами, полуодетых, сидящих под дверями и смотрящих на меня, как на выброшенное на берег морское чудо. Ах, а эта великолепная растительность! Алоэ, растущее на обломках разрушенных укреплений, кактусы, виноград и оливковые деревья, растущие вперемешку в садах за серыми домами, и огромные фиговые деревья, усыпанные плодами! После месяца скитаний по чистейшей Тоскане это возвращение в рай, нетронутый метлой высокочтимой полиции, доставляет огромное удовольствие. Я ни на секунду не уставал бродить по узким улочкам, любуясь прекрасным прибоем из пустых оконных арок старой церкви на самом дальнем скалистом мысе, а затем снова лежать на сухой траве в тени крепостной стены, глядя на белые крыши и голубой залив, где корабли приходили и уходили, — всё так же, как и тысячу лет назад, за исключением клубов дыма, поднимающихся из труб пароходов. Я был настолько оторван от настоящего, что даже свои последние приключения считал давним прошлым, и на мгновение даже не мог вспомнить имя своей вдовы.
             Наконец, голод заставил меня вернуться в «гнездо», и, немного побродив между двумя домами, над дверями которых было написано «albergo e trattoria», я выбрал верхний. Снаружи несколько пьемонтских солдат пили лимонад и играли в карты, а другой дом кишел моряками. Внутри оба дома выглядели довольно по-цыгански. Но добродушная хозяйка проводила меня по лестнице в «Салори» и пообещала приготовить мне обед через пять минут. Пока я ждал, а дочь, немая девочка-подросток, накрывала на стол, я рассматривал картины в рамах, висящие на стенах: французские гравюры на стали по мотивам истории Павла и Вирджинии, Мадонна, покрытая золотыми сердцами, и итальянские национальные святые: Кавур, Гарибальди и Король-Почтенный Человек. В комнате была еще одна дверь слева. Недолго думая, я уже взял ручку в руку, когда вошла хозяйка и жестом, наполовину испуганным, наполовину неохотным, жестом попросила меня держаться подальше от этой двери. Я извинился за то, что сделал это совершенно без умысла, чтобы узнать, нет ли у них свободных комнат, где можно было бы переночевать. «Нет, нет», — поспешно ответила женщина. «Нам самим нужны другие комнаты». Я легко утешил себя этим. Ведь мысль о том, что придется жить в этой прокуренной гостинице, не вызывала особого энтузиазма. Поэтому я сел поесть и обнаружил, что еда, за исключением окаменевшей котлеты и прогорклого масла, которым полили мою зеленую фасоль, оказалась даже более терпимой, чем я опасался. Мне принесли нежную запеченную рыбу, а вино было очень приятным на вкус, так что после жаркого дня я вдоволь наелся и, еще до того, как мне принесли сушеный инжир и окаменевшие бисквиты на десерт, погрузился в глубокий послеобеденный сон в кресле, в котором сидел. Должно быть, я проспал несколько часов в мертвой тишине коридора, когда странный лязг совсем рядом внезапно разбудил меня. Я открыл глаза, но остался сидеть совершенно неподвижно и прислушался. Звук был похож на игру на старинной тарелке, и доносился он из соседней комнаты, в которую хозяйка запретила мне входить. Вы не осудите меня за то, что я, заинтригованный, на цыпочках подкрался к двери, чтобы заглянуть в замочную скважину. Если бы только у вас, писателей, была привилегия давать волю своему любопытству в чужих странах, мы, остальные честные люди, могли бы просто остаться дома. И как же мне повезло, что я устроился поудобнее, чтобы послушать! Правда, музыка мало что раскрывала. Хриплый мужской голос пел обрывочные стихи из оперного либретто, из которого я смог различить лишь обычные звуки природы: «Дух коварный! Ах, варвар! И Котти? Тиран! О Боже! вырви сердце из моей груди…»
Я всё понял. Старый инструмент стоял у противоположной стены, поэтому певец, сидевший перед ним, стоял ко мне спиной. Но теперь он повернулся боком, чтобы покопаться в стопке нот, лежащих рядом с ним на кровати. И угадайте, кто это был? Наверняка не тот безумный баритон, Тобиа Серези?
Ещё удивительнее! Ещё более поразительно! Настолько невероятно, что я бы не советовал Вам над этим задумываться и не ожидаю, что Вы поверили бы в это, если бы я сам этого не испытал: это был Сор Карло, муж моей вдовы!»
««Это впечатляет», — сказал я. «Я склонен полагать, что это видение Вам подарило вино Portovenere, или, что это был всего лишь сон в летний день».
«Вы очень ошибаетесь», — продолжил он. «Просто послушайте. Вы, наверное, можете представить, что сначала я подумал, что сам вижу сон. Но это было, шаг за шагом, то же самое лицо, которое я достаточно часто изучал, в рамке и под стеклом, над диваном мадам Лукреции».
«А уши?» — спросил я.
Я не мог их разглядеть. Его волосы выглядели так, будто их не стригли несколько месяцев, и густо свисали вокруг головы до самых плеч. В своём удивлении я, должно быть, задел дверь. Потому что он вдруг полностью обернулся и крикнул: «Это Вы, синьора Беатрис?» — Так звали хозяйку.
Почувствовав себя преданным, я решил раскрыть себя полностью. Я окликнул его через замочную скважину, сказав, что это я не женщина, а друг, который хочет с ним поговорить. Я назвал его имя и увидел, как он резко вздрогнул и, казалось, на мгновение задумался, стоит ли ему отрицать свою личность. Но какой в этом смысл, если его обнаружил незнакомец? Тогда он отпер дверь, и я никогда не забуду тот странный взгляд, который он бросил, как Лазарь, воскресший из мертвых.
«Что?» — спросил он. «Моя вдова? Разве моя жена не знает, что со мной все в порядке?»
Тогда я, естественно, не раскрывая своих нежных отношений с этой любящей женщиной, рассказал ему, что произошло в Пизе, и признался, что жил в его доме и был свидетелем горя одинокой, покинутой женщины. Но, когда я начал говорить о двух бутылочках с заспиртованными ушами, он прервал меня в приступе ярости.
«Возмутительно!» — воскликнул он, взъерошив волосы так, что я теперь мог видеть, что у него "неотрезанные" уши. «О, меня бесстыдно обманули! Мне досталась роль в фарсе, который будет выставлять меня смешным до конца жизни!» — Так он кричал и бушевал в своей маленькой комнате, и потребовалось много времени, прежде чем он успокоился настолько, чтобы сесть на кровать и рассказать мне о контексте этой трагикомической истории.

      Поскольку он по праву посчитал меня другом семьи — к счастью, я не был им в самом дерзком смысле этого слова — он не пытался ничего скрыть или завуалировать, а рассказал мне свою историю любви, историю брака и рассказ о страданиях с самого начала. Он познакомился со своей женой на сцене и влюбился в её красоту так же страстно, как и ненавидел её пение. Ведь она пела настолько фальшиво и безнадежно, что мучила слух так же, как и радовала глаз. Он даже признался мне, что твердо убежден, что бедный Тобиа Серези сошел с ума просто от того, что всю зиму был вынужден петь с ней дуэты. В таких обстоятельствах он, Сор Карло, в конце концов не увидел другого выхода, кроме как жениться на ней, чтобы увести ее со сцены. Но, к сожалению, семейное счастье и обязанности домохозяйки и матери не смогли заглушить ее роковой талант. К этому следует добавить ее любовь к шумным домашним животным, неизбежный детский плач, шум с улицы — короче говоря, его нервы окончательно расшатались, и о сочинении песен не могло быть и речи. Теперь она сделала все, что могла, ради него. Но его слух настолько обострился, что ему казалось, будто она даже чихает фальшиво, а туфли скрипят на четверть тона выше. Наконец, он решил отправиться в восстановительную поездку в Неаполь, и там его страдания вскоре утихли, особенно потому, что он мог спокойно заниматься любимыми делами в тихом загородном доме своего школьного друга, врача.
Более того, он наконец-то нашел здесь молодого поэта, который написал либретто оперы полностью в соответствии с его пожеланиями. Теперь ему оставалось лишь шесть месяцев спокойной работы, и он хотел создать произведение, которое в одночасье прославило бы его по всей Италии. Но уже приходили самые нетерпеливые, тоскующие письма от его молодой жены. Если он не вернется, она бросит все — дом и детей — и отправится на поиски своего любимого Карло. И она была бы на это способна! — вздохнул муж; — ведь она не могла жить без меня, и ее ревность была не самым большим моим домашним утешением. В этой затруднительной ситуации он попросил совета у своего друга, который тоже больше всего на свете желал славы и творческого успеха своему другу. «Просто позволь мне разобраться!» — сказал он. «Я обещаю тебе, что она оставит тебя в покое, пока твоя работа не будет закончена. Взамен ты должен пообещать мне, что в течение всего этого времени ты не будешь ей писать и не позволишь никому, кто мог бы передать ей о тебе весть, увидеть тебя. В противном случае я все устрою так, как будет наиболее выгодно для всех участников».
Он заключил этот контракт без колебаний, поскольку уже был полностью поглощен работой и знал, что дома все в порядке. Первые зимние месяцы он провел в тихом доме недалеко от Амальфи, где завершил набросок своей оперы. Его друг, врач, давал ему деньги и каждые четыре недели писал, чтобы сообщить, что его жена и дети здоровы и передают приветы. Когда он дошёл до момента, когда нужно было написать полную партитуру, с чем он не мог справиться без инструмента, он покинул Амальфи и, после короткого визита в Неаполь, удалился в Портовенере, где старый рояль было проще достать в Ла Специи. Здесь он мирно прожил пять месяцев. Оставалась всего одна неделя, и финал последнего акта был бы удачно срежиссирован, и теперь он с ужасом узнал, что его друг самым подлым образом воспользовался его наивностью и устроил над ним фарс, который, едва достигнув порога славы, безжалостно сделает его посмешищем перед всей Италией.
«Успокойся», — сказал я, с трудом сдерживая смех. «Не всё потеряно. Очень немногие знают о двух бесхозных ушах, которые Ваш циничный друг наверняка отрезал какому-нибудь тихому человеку в анатомической лаборатории. Ваша скорбящая вдова показала их только ближайшим посетителям. Кроме того, что смешного в счастливом семьянине, убегающем от шумных детей и домашних животных, чтобы создать бессмертное произведение где-нибудь в тишине? Конечно, Вам давно пора вернуться домой; ведь за Вашей прекрасной женой, естественно, будут ухаживать, как за Пенелопой в старину, и, если Вы останетесь мертвым ещё дольше…»  он, встревоженно схватил меня за руку
«Вы бы не предложили…»
«… Ни малейшего повода, который мог бы оскорбить Вашу честь», — поспешно продолжил я. «Никто во всей Пизе не сможет плохо сказать о Вашей жене, и она может ответить перед совестью за то, что предоставила мне одну из своих свободных комнат. У меня есть невеста в Германии, и я даю Вам самое торжественное заверение, что в Пизе меня меньше всего волновали любовные дела.»
Он посмотрел на меня с любопытством, которое убедило меня в том, что его прежняя страсть к этой женщине нисколько не угасла. Но, когда я рассказал ему о своей работе над наклонным зданием, он успокоился, поскольку теперь считал меня полным дураком. «Я Вам верю», — сказал он. «Но что мне теперь делать? Посоветуйте мне! Я всю жизнь был совершенно непрактичным человеком и жил только ради искусства».
«Знаете, что?» — сказал я. — «Лучше всего было бы мне немедленно вернуться в Пизу и подготовить Вашу жену к Вашему возвращению. Если Вы вдруг войдёте в комнату без предупреждения, её нежная душа может умереть от испуга или, по крайней мере, подхватить нервную лихорадку. А пока соберите свою оперу и завтра следуйте за мной».
Это показалось доброму человеку, который все еще сидел на кровати, тупо погруженный в свои мысли, наиболее целесообразным решением, и поэтому мы ненадолго попрощались; я расплатился за обед и побрел по узкому переулку, который теперь был совершенно прохладным и тусклым. Только сейчас я смог тихонько расхохотаться и насладиться глубоким смыслом этой детской игры. Чем больше я размышлял об этом, тем больше мне приходилось признавать проницательность неаполитанца в отношении человеческой природы. Ибо мне было совершенно ясно, что Лукрецию нельзя было бы убедить более мягкими средствами отказаться от Карло на десять месяцев.
Однако самым забавным во всей этой фарсе было предвкушение злорадства, с которым я представлял себе, как войду в свою комнату в Пизе, внезапно снова стану свободным человеком и избавлюсь от опасности быть обвиненным «во всех грехах», во всех крайних грехах, в том, что моя прекрасная хозяйка получила «второй шанс на счастье» в тени Пизанской башни. Но что произошло вдруг?!  Как только я прошел через обветшалые ворота и повернул за угол... на пристань, чтобы снова найти своего старого капитана, я увидел приближающуюся ко мне женщину в вуали, которая только что сошла с лодки и, увидев меня, издала невнятное восклицание. Я не обратил на нее внимания, так как думал только о Пизе и собирался пройти мимо нее. Внезапно она хватает меня за руку, откидывает вуаль и с нравоучительным негодованием кричит: «Ха, предатель, ты думал, что сможешь сбежать от меня и здесь?»
Можете себе представить мой ужас. «Лукреция!» — вскричал я, и больше ничего не мог сказать, потому что мгновенно понял, насколько сильно она усугубила свое положение этим гениальным ходом. Но что на это скажешь? Неужели эта неуловимая женщина действительно преследовала меня и теперь пыталась снова захватить меня, по суше и по морю, живым или мертвым?
 «Ради всего святого!» — воскликнул я и, охваченный паникой, втащил её в тёмный арочный проём. «Что Вы делаете здесь, Лукреция?»
«Вы знаете…» — прервала она меня очень величественным жестом, — «я бегу к Вам от злобы человеческой. Мой дядя вернулся из Флоренции. Он в ярости и поклялся убить меня, если незнакомец, вторгшийся в мою жизнь за его спиной, не восстановит мою честь, как подобает благородному мужчине.  Моя тетя тщетно пыталась его успокоить; он и слышать ни о чем не хочет. Он только и говорит, что будет преследовать Вас и требовать от Вас сдаться, или застрелит Вас как грабителя и убийцу. Что же мне было делать, бедняжке? Со слезами и мольбами я получила отсрочку на три дня; внутренний голос подсказывал мне, что я найду Вас и предотвращу худшее. В «Нептуне» я узнала, что Вы уехали в Ла Специю. Там Вас видели, когда Вы ехали в Портовенере. И вот теперь, Фердинандо, Вы пришли словно по воле богов.»
«Вы избавили меня от поездки. Ведь я как раз собирался вернуться и сообщить Вам, что Ваше вдовство закончилось.»
«Правда? Отлично, давайте поскорее вернёмся в лодку,» — сказала она. —«Я так и знала! Вы бы не пошли на такой риск ради любой другой женщины, если бы не заботились о её интересах.»
«Стоп!» — сказал я. — «Вы ещё не всё знаете. Мёртвые воскресают. Ваш покойный муж сидит наверху в гостинице и передаёт привет. Он жив, здоров и все его уши в порядке, и Вы, надеюсь, будете относиться к ним немного мягче с этого момента.»
Теперь настала её очередь окаменеть от ужаса. Но, пока она смотрела на меня так, словно я рассказывал ей сказку из «Тысячи и одной ночи», я, не теряя времени, вкратце изложил ей всё, что знал сам.
«И чтобы Вы поняли, заключил я, что я действительно желаю Вам добра и честен, я дам Вам совет, как всё исправить. Немедленно идите к своему возлюбленному и скажите ему, что какой-то смутный слух о том, что он скрывается здесь, в Портовенере, выманил Вас из Пизы.»
Этот замечательный человек, который, несмотря на некоторые незначительные недостатки, кажется, все еще слепо Вас любит, не будет Вас слишком дотошно расспрашивать. Несколько строк, отправленных Вашему дяде, также поднимут этому достойному человеку настроение, а если Вы хотите избежать сплетен соседей, совершите короткое свадебное путешествие вдоль Ривьеры и возвращайтесь домой только тогда, когда болтуны умолкнут. Вы, конечно, можете рассчитывать на мою осмотрительность. Я буду вечно благодарен Вам за то, что Вы не сочли меня недостойным помочь Вам обрести повторное счастье в жизни.»
Во время этой длинной проповеди меня очень забавляло наблюдать за переменами эмоций. Но больше всего забавляло выражение церемониальной холодности, которое она приняла в качестве защиты от меня, когда, по моему мудрому приветствию, она почувствовала себя свободной от страха перед всеми неприятными последствиями этого приключения. «Va bеnе»,* — сказала она. «Желаю вам безопасного пути, синьор!» — С этими словами она грациозно кивнула мне, словно совершенно незнакомому человеку, снова накинула вуаль на лицо и величественно, словно только что спросила дорогу у прохожего, пошла по переулку, чтобы снова встретиться со своим Карло. Я нисколько не сомневаюсь, что она приветствовала своего воскресшего с наибольшей нежностью и лгала ему без всякого стыда. О, женщины! Они никогда не бывают более величественными, ужасными, изобретательными или очаровательными, чем, когда их мучает совесть!
«Это моя история о Пизанской вдове», — сказал мой сосед, закуривая новую сигару. «Что вы на это скажете? Не хотите ли написать об этом повесть?» «Боже упаси!» — воскликнул я. «Я серьезно скомпрометирую себя. Какой немецкий читатель поверит в эту удивительную историю?»
«Возможно» — сказал он. «Но это была бы Ваша собственная вина. Зачем Вы распространяли мнение, что женщины за Альпами (мы уже пересекли вершину Мон-Сени и спустились в Савойю) сделаны из особого материала и принципиально отличаются от прекрасного пола в Германии? Разве эта история не могла бы с таким же успехом произойти на Вашей дорогой родине?»
«Что? — воскликнул я в изумлении, — Вы всерьез верите…»
 «За исключением истории «с двумя ушами», — торжественно сказал он. — «Потому что, слава Богу, мы живем в условиях хорошей охраны порядка, и негодяи в лучшем случае срезают кошельки и косы. Но что касается вдов…» Тут дилижанс остановился перед зданием станции, и чашка кофе прервала наш разговор, который как раз грозил принять весьма сомнительный оборот.



Примечания переводчика
* «Un po' di fuoco, s'il vous pla;t, Monsieur?» - немного огонька, пожалуйста, месье? (итало-французкая смесь)
* «Ах, неужели всё так ужасно?» (итальянский) Имеется в виду ария Нормы 
     из оперы В.Беллини «Норма».
*  . Chi va piano, va sano. Дословно: кто идет тихо, идет здоровым. Русский смысловой аналог: «Тише едешь — дальше будешь»
* "Ah sin' all' ore all' ore estreme"  - «Ах, если бы время, если бы время…
* Омфала др.греч. мифология – одна из возлюбленных Геракла. Можно встретить этот образ в «Метаморфозах» Овидия.
* Армида Героиня поэмы итальянского поэта Торквато Тассо (1544-1595) "Освобожденный Иерусалим", красавица волшебница, удерживающая героя поэмы Ринальдо своими чарами в волшебном саду.
* «Vа bеnе» — хорошо (итал.)