Почему я не Толстой

Толстой, между прочим, тоже мог бы вовремя остановиться, но у него были другие проблемы.

Он написал «Войну и мир», а потом решил объяснить, зачем написал «Войну и мир». Потом объяснил, почему объяснение необходимо. Потом, кажется, усомнился в том, что роман вообще следовало писать.

Обычный автор на этом месте проверил бы запятые, убрал пару прилагательных и отправил рукопись издателю.

Но Толстой был человеком серьёзным. Если уж сомневаться в литературе, то вместе с литературой, историей, искусством, государством, церковью и, желательно, всем устройством человеческой жизни.

Я его понимаю. Сам недавно пытался убрать из текста одно лишнее слово и обнаружил, что уже обсуждаю природу авторского присутствия в литературе.

Разница между нами, конечно, существенная.

Толстой ради своих сомнений написал несколько томов. Я пока ограничился парой абзацев.

Хотя, если подумать, их тоже можно улучшить.

И вот тут начинаются настоящие проблемы.

Вскоре выясняется, что абзац не просто фрагмент текста, а микромодель вселенной, где каждое предложение представляет отдельную историческую эпоху, а точка в конце абзаца означает неизбежный апокалипсис.

Сначала ты просто хочешь сократить деепричастный оборот. Дело пяти секунд: чиркнуть пером, выдохнуть и пойти пить чай. Но выясняется, что деепричастие держится на всей предыдущей структуре предложения, как широкие штаны без подтяжек на честном слове. Уберёшь его, и рухнет причинно-следственная связь между героем и пейзажем.

Начинаешь перестраивать предложение.

И тут в комнату незаметно входит Лев Николаевич. С бородой и вечным укором во взгляде. Он смотрит на твои писательские муки с выражением человека, построившего паровую машину в эпоху гужевого транспорта.

- Зачем вы подбираете синонимы, молодой человек? Разве лживость изящной словесности не очевидна всякому, кто хоть раз пропалывал сорняки в Ясной Поляне?

Ты пытаешься возразить, что вообще-то это не изящная словесность, а скромный пост на Проза.ру, где тебя читают примерно полтора землекопа и пара случайных ботов.

Но Толстой уже не слушает. Он пишет открытое письмо Синоду по поводу неудачного использования автором деепричастных оборотов.

И ты понимаешь: всё. Поезд ушёл.

Вместо того чтобы удалить одно «который», ты сидишь в три часа ночи в заплывшем туманом кабинете и размышляешь о тщете всего сущего, моральной ответственности литераторов за судьбы крестьянства и о том, не сжечь ли к чертям ноутбук.

Как это сделал Гоголь со вторым томом «Мёртвых душ». Хотя сжёг-то Гоголь, но в такие моменты они с Толстым сливаются в единый грозный силуэт.

Обычный нормальный человек в такой ситуации закрывает файл, идёт спать и живёт нормальной, счастливой жизнью.

Но мы же не ищем лёгких путей. Мы хотим написать коротко и ёмко.

Поэтому стираем абзац целиком, пишем заново, снова находим лишнее слово, уходим в экзистенциальный кризис на три часа и в итоге получаем ровно то же самое, с чего начали, только с лёгким привкусом душевного надрыва.

Идеально.

Осталось только убрать одно лишнее слово.