Сказки бабушки Варвары-6. 11. Макарьевская ярмарка

Сказки бабушки Варвары
Часть 6. Семейные радости
Глава 11. Макарьевская ярмарка

Утренние хлопоты
Утро за окном было тихое, прозрачное, будто само небо решило поберечь голоса, чтобы не спугнуть эту хрупкую осеннюю красоту. Над полями висел лёгкий туман — он стелился по земле, как льняное полотно, только что снятое с кросен. Иней на траве искрился, но солнце уже набирало силу: стоило ему коснуться крыш, как иней таял, оставляя на досках тёмные влажные дорожки.
Солнце встало над деревней ясное, высокое, словно хотело напоследок согреть землю перед тем, как зима окончательно возьмёт своё. Воздух был прозрачный, звенящий, и даже иней, что серебрился в траве, казался не злым, а нарядным — будто кто-то рассыпал по лугам стеклянные бусинки.
Начиналось время ярмарок, и Иван Дмитриевич  собрался на Макарьевскую ярмарку в пятнадцати верстах от Жеребилова за товарами и подарками, с ним напросились поехать и Александра с Раей.
 В избе Кудрявцевых суетились с самого рассвета. Иван  ходил по дому, проверяя, всё ли готово к дороге: подтянул ремни на упряжи, положил в телегу запасную верёвку, осмотрел оглобли — чтобы ни сучка лишнего, ни задоринки. Он делал всё молча, но в каждом движении чувствовалась собранность: дорога не любит спешки, но и медлить нельзя — день-то короткий.
Иван Дмитриевич ещё с вечера приготовил телегу: проверил оглобли, положил на дно побольше сена — чтобы ехать было мягче, да и в случае чего укрыть можно. Лошадь, старая, но крепкая Ночка, фыркала, тянула носом воздух и будто улыбалась: чуяла дорогу.
Александра помогала отцу: вынесла из сарая мешки, чтобы потом уложить покупки, и тихонько напевала себе под нос, будто песней разгоняла утреннюю сонливость. А Рая металась между ними, то пыталась подержать вожжи, то заглядывала в телегу, будто хотела заранее запомнить каждую щепку, чтобы потом, когда дорога закружит, ей было спокойнее.
А в это время Анна Арсентьевна хлопотала у печи. Она напекла с вечера пирогов с капустой, а теперь укладывала их в холщовый мешок, перекладывая капустными листьями, чтобы не помялись. Рядом на столе уже стояли варёные яйца, завёрнутые в тряпицу, и небольшая кринка с «коровьим» маслом — на случай, если в дороге захочется перекусить.
— Ты, Раечка, не суетись, — тихо сказала Анна Арсентьевна, поймав дочку за руку. — Дорога любит порядок. Садись вот сюда, помоги мне узелок завязать. Да смотри, чтобы узел был крепкий, но не тугой — чтобы развязать легко. Этому тоже учиться надо.
Рая послушно села рядом, старательно повторяла за мамой каждый виток верёвки, а сама всё косилась на дверь, где Иван Дмитриевич с Александрой проверяли упряжь.

Праздничное настроение
Бабушка Варвара тем временем достала из сундука два тёплых платка: один — для
 Александры, синий, с вышитыми цветами, другой — для Раи, пуховый, мягкий, будто облако.
— Держи, — сказала она, накидывая платок на плечи Раи. — Он лёгкий, а греет крепко. Да и если ветер поднимется, он тебя укроет.
Анна Арсентьевна подошла к мужу, поправила ему ворот рубахи, будто хотела этим жестом сказать всё, что словами не скажешь: «Возвращайся целым. Пусть дорога будет доброй».
— Смотри там, не торгуйся до хрипоты, — улыбнулась она, но в улыбке пряталась тревога. — Нам не столько товар нужен, сколько чтобы все вернулись домой.
Иван Дмитриевич улыбнулся в ответ, обнял её на миг, коротко и крепко, и сказал:
— Не волнуйся. Мы с дороги не свернём. Да и дочки со мной — они мне лучше любого компаса будут.

Александра надела свой лучший платок — синий, с вышитыми по краю цветами, а Рая, волнуясь, всё поправляла свой пуховый платок, будто он был не просто от холода, а как знак: «Я уже большая, я с отцом на ярмарку еду».
Анна Арсентьевна, провожая, сунула в узелок пироги с капустой и пару варёных яиц:
— На всякий случай. Дорога дальняя, а в дороге всякое бывает.
Бабушка Варвара перекрестила всех троих и тихо сказала:
— Смотрите в оба, но сердцем не черствейте. Ярмарка — она и шумная, и яркая, а главное в ней — не товар, а люди. Как они друг с другом говорят, как смеются, как торгуются — вот это и есть настоящая ярмарка.
И вот наконец всё было готово. Телега стояла у ворот, нагруженная сеном, упряжь блестела от свежей смазки, а Ночка нетерпеливо фыркала, будто знала: сегодня будет не обычный объезд полей, а настоящая дорога, с поворотами, разговорами и новыми историями.

Дорога в Макарьево
Александра уже сидела на телеге, держа вожжи так, будто всю жизнь только этим и занималась. Рая бегала вокруг, проверяла, не забыли ли чего, и всё никак не могла решить: сесть сразу или ещё разок обежать телегу кругом.
— Ну, с Богом, — перекрестила их Анна Арсентьевна. — Пусть дорога будет ровной, а возвращение — скорым.
Иван Дмитриевич кивнул, взял вожжи, и телега тронулась. Ночка пошла ровным шагом.  Колёса скрипнули, будто попрощались с родной улицей, и потянулась дорога между полями, где уже убрали рожь, и перелесками, в которых ветер шуршал сухими листьями, будто пересказывал старые сказки.
Рая в последний раз махнула маме и бабушке, а потом крепко ухватилась за край телеги и прижалась к отцу. Ей казалось, что сердце стучит так громко, что его слышит даже Ночка. Но это был не страх — это было предвкушение: впереди была ярмарка, целый шумный, яркий мир, и Рая чувствовала, что этот день станет особенным.
Она сидела рядом с отцом, крепко держалась за край телеги и смотрела во все глаза. Ей казалось, что сама дорога сегодня — как песня: то тихая, то вдруг весёлая, когда телега подскакивала на кочке.
— Пап, а правда, что на ярмарке медведь танцует? — спросила она, не сводя глаз с горизонта, где уже синела полоса леса, за которой прятался город.
Иван Дмитриевич усмехнулся, поправил вожжи:
— Правда. Да только не сам он танцует — его скоморох учит. Но зрелище хорошее. Только ты не пугайся, если увидишь: медведь хоть и большой, а в этих делах смирный.
Александра тихо рассмеялась:
— Раечка, ты на всё глаза распахнёшь. Смотри, не растеряй их по дороге!
Рая только фыркнула, но улыбнулась: ей нравилось, что сестра над ней подшучивает не обидно, а по-доброму.

Макарьевская ярмарка
Дорога шла через поля, потом нырнула в лес, где тени лежали на тропе, как мягкие лоскуты. Пахло опавшей листвой, грибами и чем-то ещё — осенним, прощальным. А потом лес расступился, и впереди заблестели крыши Макарьева, а над ними плыл весёлый гул и гомон  — ровный, густой, будто сам город дышал этим звуком.
Когда въехали на площадь, Рая даже рот приоткрыла: столько людей, столько голосов, столько красок она в жизни не видела. Казалось, будто весь мир собрался в одном месте, чтобы поторговаться, посмеяться, попеть и просто побыть вместе.
В центре стояли два гостиных двора — каменный и деревянный. Каменный был строгий, важный, будто купец в новом сюртуке, а деревянный, прозванный в народе «Обжоркой», шумел, дымил, пах пирогами и горячим чаем. Оттуда доносились крики торговок:
— Пироги горячие! С луком, с кашей, с потрошками! Кому пирожок — душу согрею!
Иван Дмитриевич пристроил телегу, привязал Ночку к коновязи, где уже стояли другие лошади, и сказал:
— Ну, держитесь рядом. Здесь народу много, а мы друг другу дороже всякого товара.
Они пошли по рядам, и Рая крутила головой, стараясь всё запомнить: вот железный ряд — там топоры, косы, ножи блестят на солнце, будто сами просятся в руки. Вот шорники кричат, заманивают:
— Кому хомут? Кому седло? Сделаем так, что лошадь и не почувствует!
А чуть дальше — лавки со щепенным товаром: деревянные миски, ложки, ковшики, все гладкие, тёплые на вид, будто их только что вырезали из живого дерева.
Александра остановилась у лавки с тканями: там лежали рулоны крашенины — ткани, окрашенные в яркие цвета: алый, синий, зелёный. Торговка ловко разворачивала полотна, и они вспыхивали, как осенние листья в лучах солнца.
— Смотри, Раечка, — сказала Александра, проводя пальцем по ткани. — Вот из такой можно сарафан сшить. Чтобы зимой, когда за окном снег, у тебя в сердце лето жило.
Рая кивнула, хотя и не очень понимала, как ткань может хранить лето, но верила сестре на слово.
А Иван Дмитриевич тем временем зашёл в ряд, где торговали обувью. Он долго смотрел, примерял, спрашивал про подошву, про кожу, и наконец выбрал: красивые кожаные туфли для Анны Арсентьевны. Они были неброские, аккуратные, но видно было, что сделаны на совесть.
— Пусть ноги не устают, — тихо сказал он, будто эти туфли должны были беречь не только ступни, но и все её долгие дороги по дому и по деревне.

"Обжорка"
Потом они пошли в «Обжорку». Там было шумно, весело, пахло жареным луком, печёной картошкой и сладким тестом. Рая съела пирожок с капустой — горячий, хрустящий, и ей показалось, что вкуснее ничего в жизни не бывает. Александра взяла миску гороховой каши, а Иван Дмитриевич выпил кружку сбитня — пряного, тёплого, от которого сразу становилось спокойнее на душе.
На площади тем временем разворачивалось настоящее представление. Скоморох в ярком кафтане водил медведя на цепи, и зверь, послушный, как большая собака, кланялся, вставал на задние лапы и даже будто улыбался. Дети визжали от восторга, взрослые смеялись, а цыганка с монистами на шее предлагала погадать:
— Дай ладошку, красавица, расскажу, что судьба готовит!
Но Иван Дмитриевич только покачал головой:
— Нам чужих предсказаний не надо. У нас своя судьба, и мы её сами строим.
Рядом крутилась карусель с деревянными лошадками, скрипела, звенела, и Рая на минутку замерла, глядя, как дети кружатся, смеются, машут руками. Ей тоже хотелось, но она сдержалась: она ведь сегодня не просто девочка, она помощница отца, она должна быть серьёзной.
Но тут Иван Дмитриевич улыбнулся и сказал:
— Один круг. Чтобы запомнить, как ярмарка поёт.
И Рая, счастливая, взлетела на дощатую площадку, схватилась за столбик, и карусель закружилась, и весь мир превратился в разноцветную ленту: красные платки, синие сарафаны, жёлтые крыши, белые облака — всё смешалось в одном весёлом вихре.
Когда сошла, у неё даже голова чуть кружилась, но это был хороший, счастливый круговорот.
К вечеру, когда солнце уже садилось и окрашивало ряды в золотой цвет, они собрали покупки:  рабочий инвентарь для Ивана Дмитриевича, новую рубаху для Вячеслава, красивые туфли для мамы, отрез ткани для Александры, деревянную ложку с резьбой для бабушки Варвары и маленький глиняный свисточек для самой Раи — простой, но звонкий, будто весенний ветер.

Дорога домой
Дорога  домой стелилась перед телегой ровной лентой, только изредка ныряя в небольшие ложбинки да выныривая на пригорки. Ночка шла мерно, размеренно, будто знала: спешить на ярмарку не стоит — всё равно она никуда не денется, а вот красоту по пути можно и прозевать.
Рая сидела, прижавшись к отцу, и всё поглядывала то на поля, где уже лежала убранная рожь, то на перелески, в которых ветер будто перебирал сухие листья, как старые письма. Александра рядом тихонько напевала себе под нос, а телега поскрипывала, и этот скрип был такой родной, такой привычный, что казался частью деревенского голоса.
Иван Дмитриевич чуть поправил вожжи, посмотрел на дочерей и вдруг тихо, будто не им, а дороге сказал:
— А знаете, я ведь тоже когда-то вот так ехал на ярмарку. Только тогда я был чуть старше Раи, а рядом сидел мой отец, Дмитрий Афанасьевич. И я всё боялся отстать, всё старался держаться поближе, чтобы ни одного его слова не пропустить.
Рая тут же повернулась к нему, глаза распахнуты:
— Правда? А что ты видел? А тебе карусели катали?

Воспоминания детства
Иван Дмитриевич усмехнулся, и в этой усмешке было столько тепла, будто он снова стал тем мальчишкой:
— Карусели… Нет, на карусели меня не пускали. Говорили: «Ты уже не малыш, тебе серьёзное смотреть надо». А мне хотелось и серьёзное, и весёлое. Хотелось всё сразу.
Александра улыбнулась:
— И что же тебе отец показывал?
— Да всё подряд, но по-своему. Не просто: «Вот ложка, вот гвоздь», а с историей. Вот, скажем, железный ряд. Отец подводил меня к лавке, где топоры висели, ровные, блестящие, и говорил: «Смотри, сынок, не на лезвие смотри, а на обух. Хороший топор — он не только рубит, он держит удар. Как человек: важно не только слово сказать, а выдержать, если в ответ ветер подул».
Рая слушала, приоткрыв рот, будто боялась, что если моргнёт, то пропустит самое главное.
— А потом мы шли к шорникам, — продолжал Иван Дмитриевич, глядя вперёд, но будто видя не дорогу, а ту давнюю ярмарку. — Там пахло кожей и дёгтем, и отец всё трогал хомуты, щупал ремни, прикидывал, как они лягут на лошадиную шею. «Хомут должен быть как вторая кожа, — говорил он. — Не давить, не жать, а держать ровно. Лошадь ведь не железо, она чувствует, когда её уважают».
Александра тихо кивнула:
— Ты и сейчас так делаешь. Я видела, как ты упряжь проверяешь.
Иван Дмитриевич чуть наклонил голову, будто стесняясь похвалы:
— Отцовское слово в ушах сидит. Оно не кричит, оно шепчет, но слышно его всю жизнь.
Потом они зашли в «Обжорку» — так тогда называли деревянный гостиный двор. Там было шумно, дымно, весело. Отец купил ему пирожок с кашей и кружку сбитня. Пирожок был горячий, обжигающий, и мальчишка ел его, стараясь не уронить ни крошки, будто это был какой-то особенный обряд: съел пирожок на ярмарке — значит, стал чуть взрослее.
А потом они пошли смотреть конный торг. Сотни лошадей стояли на площади, переступали ногами, фыркали, трясли гривами. Отец подвёл его к гнедой кобыле с белой звёздочкой на лбу.
— Видишь, как она голову держит? — сказал он. — Гордая, но не злая. Такая и в плуг пойдёт, и ребёнка прокатит. Лошадь по глазам видно.
И мальчишка тогда впервые понял: ярмарка — это не про товар. Это про людей, про то, как они смотрят, как говорят, как выбирают не просто вещь, а вещь с душой.
— А ты что-нибудь купил сам? — не выдержала Рая.
Иван Дмитриевич снова усмехнулся:
— Купил. Маленькую деревянную свистульку. Она была простая, без росписи, но свистела звонко, будто весенний ручей. Я её потом всё носил в кармане, пока не стёрлась. Но звук её я до сих пор помню.
Рая тихонько достала из кармана свою новую свистульку, ту самую, что купила на ярмарке, и тихонько дунула. Раздался тонкий, чистый звук, похожий на птичий голос. Иван Дмитриевич улыбнулся:
— Вот и у тебя теперь своя ярмарочная история. Пусть она тоже будет доброй.
Александра наклонилась к Рае и тихо шепнула:
— Значит, мы с тобой теперь не просто на ярмарку ездили. Мы её в себе увезли.
Рая кивнула, крепко сжимая свистульку в руке. Ей казалось, что теперь она понимает: ярмарка живёт не только на площади среди лавок и каруселей. Она живёт в рассказах, в памяти, в тех словах, что отец когда-то услышал от своего отца и теперь передал им.
Телега катилась дальше, солнце поднималось выше, и дорога становилась всё светлее. А в груди у Раи тихо светилось новое чувство: она теперь не просто девочка, которая смотрит на мир. Она — часть этой длинной, доброй дороги, по которой шли её отец, его отец и ещё много-много людей, умевших видеть в простом — большое, а в шумной ярмарке — тихую мудрость.

Уроки дня
Ближе к дому ехали тихо. Ночка шла спокойно, телега покачивалась, как люлька, а Рая прижималась к отцу, чувствуя, как от него пахнет дорогой, лошадьми и чем-то очень надёжным. Александра сидела рядом, смотрела на закат и улыбалась своим мыслям.
— Знаешь, пап, — сказала она тихо, — я думала, ярмарка — это только про товар. А она про людей. Про то, как они смеются, как друг другу помогают, как даже чужой человек может пирожком угостить.
Иван Дмитриевич кивнул:
— Верно. Ярмарка — это когда мир собирается в одном месте и говорит: «Мы разные, но мы вместе».
А Рая закрыла глаза и слушала, как скрипят колёса, как фыркает Ночка, как где-то далеко ещё звенит карусель и поёт скоморох. И ей казалось, что этот день она будет помнить всю жизнь — как день, когда она увидела, как мир улыбается.
Дома их встретили радостно. Анна Арсентьевна примерила туфли и сказала, что в них будто и не устаёшь ходить. Бабушка Варвара погладила резную ложку и сказала, что теперь в доме будет ещё одна добрая память. А Рая тихонько дунула в свисточек, и он ответил ей тонким, чистым звуком — будто позвал весну сквозь грядущую зиму.
Ночью Рае снова приснился лес. Только теперь по его тропинкам шли люди с ярмарки: кто с пирогом, кто с ложкой, кто с улыбкой. И лес кивал им, будто говорил: «Добро пожаловать. Вы свои».

Продолжение следует
©Сергей Весенин   #сказкибабушкиВарварыродРодинанарод