Гоминиды. Часть вторая. Охота

Признаться, захотелось мне навестить того патлатого парня, присесть с ним у костра в пещере, погреться, а заодно найти ответ на один вопрос. Вот и устроился в кресле поудобнее, начал «квадратное дыхание», закрыв глаза, и вскоре увидел, как садилось солнце, и окрестные скалы наливались тяжёлым, густым багрянцем. В воздухе стоял запах остывающего дня: сухая трава, пепел старого костра, влажная земля у ручья и чуть-чуть — дым, уже знакомый и родной. Неандерталец Эй, мой старый знакомый, сидел у входа в пещеру, опершись на локоть, и смотрел, как последние лучи цеплялись за дальние холмы.
День у него был тяжёл, охота не задалась: олень ушёл по камням, оставив только тонкий запах пота и быстрые следы на пыли. Но в его памяти держалось другое — не промах, не усталость, а та, чужая, что встретилась у опушки.
Была она из другого племени, из тех, кто пришёл с юга, где ветер мягче, а травы выше. Эй заметил её ещё утром — она рыла коренья у поваленного дерева, ловко орудуя палкой-копалкой, время от времени поднимая голову, прислушивалась к лесу. Волосы её были цвета осенней листвы — рыжеватые, будто тронутые костром, и при солнечном свете казалось, что в них прячется само пламя.  Двигалась она легко, почти беззвучно, и в каждом движении было что-то незнакомое — не осторожность зверя, а какая-то своя, тонкая хитрость, будто она знала лес не по запахам, а по именам.
Эй тогда замер за кустом можжевельника, стараясь не дышать, дабы не спугнуть, как спугивают осторожную косулю. А она вдруг подняла голову, будто почувствовала взгляд, и на миг их глаза встретились. Во взгляде её не было страха — скорее удивление, как будто она тоже увидела что-то новое, странное, но не пугающее. Казалось, она хотела что-то сказать, но вместо слов только шевельнула губами и снова склонилась к земле, вытаскивая из неё плотные, пахнущие сырой землёй клубни.
И вот теперь, вечером, когда костёр трещал и отбрасывал на стены пещеры дрожащие тени, Эй всё вспоминал этот миг, вгрызаясь в кусок вяленого мяса — жёсткий, солоноватый, с дымным привкусом, — но есть не хотелось. Эй водил пальцем по краю кости, чувствуя её шершавость, и думал о том, как странно устроен мир: столько зим он знал только своих — их голоса, их шаги, их запахи, — а теперь вдруг появилось что-то, что не умещается в привычные слова.
Рядом сидел старый охотник, тот, кто помнил ещё те времена, когда зима была длиннее, а звери — крупнее. Он покосился на молодого, улыбнулся беззубым ртом и тихо сказал, быть может жестами, взглядом, мысленно, но Эй всё понял:
— Вижу, ты сегодня не здесь. Думаешь о той, с опушки?
Неандерталец смущённо кивнул.
— Они другие, — продолжил старик, подбрасывая в огонь сухую ветку. — Не хуже и не лучше, просто другие. Но земля у нас одна. И ветер один. Если она когда-нибудь подойдёт к нашему огню — не прогоняй. Пусть посидит, погреется. А там видно будет.
Старик, улыбаясь, указал на огонь.
Костёр выплёскивал вверх сноп искр, они закружились, как маленькие светлячки, прежде чем погаснуть в темноте. И в этот момент Эю вдруг стало спокойно, не потому, что всё прояснилось, но непонятное перестало быть враждебным.
А потом, много зим спустя, у кого-то из их потомков будут рыжие волосы, словно тронутые пламенем, лёгкая, почти бесшумная походка, и умение видеть то, что прячется в траве.

Эй вновь грелся у костра, огромный, плечистый, мозг то у него — огого, а из слов только «огонь», «мясо» и «берегись». Но рядом теперь — его спутница: и про ягоды расскажет, и про тропу, и про то, что соседняя группа странно на них смотрит… И всё это со скоростью хорошего ливня. Вроде бы он мог бы просто рыкнуть «тихо!», но где-то в глубине души понимал: она то как раз и замечает все эти «странно смотрят», а без её болтовни они бы давно попали в неприятности. Так что, может, эта самая «не остановишь» как раз и оказалась новой силой, которая помогала выживать?
Никто уже не вспомнит тот вечер у костра, но память о нём останется — не в словах, а в тепле, в запахе дыма, в том, как один взгляд может соединить два мира. И стало ясно, почему мужчины, теперь уж не у костра, - просто за столом, не столь говорливы, а их подруг не остановишь, и в связи с чем близкие научились понимать друг друга без слов. 
Вся Евразия сотни тысяч лет представляла из себя доисторический плавильный котел, в котором бродили разные группы очень непохожих друг на друга людей и нелюдей, но — большая часть участников секс-марафона в процессе и перемешалась, и вымерла.
Ну, что ж, на вопросы «что и как» ответы сыскались, но вот на главные — «почему и стоило ли», — в следующий раз.

24.10.26