Птичий рынок

Глава 1. Птица на воле

Начнём с самого начала. С XVII века. С Охотного ряда.
Охотный ряд — это сейчас станция метро, а тогда — самый центр московской торговли. Здесь, у стен Кремля, в самом сердце города, шла жизнь такая густая, что и представить трудно. Здесь торговали всем: мясом, рыбой, дичью, хлебом, овощами, солью, квасом, сбитнем, пирогами. Здесь стояли обжорные ряды, где за копейку можно было съесть целый обед. Здесь стояли харчевые ряды, где торговали припасами. И здесь же — в этом же кипении — стояли ряды, о которых пойдёт речь. Те самые, где продавали дичь и живую птицу, дворовую и певчую.
Определение это не придуманное. Его дал Даль. «Дичь и живая птица, дворовая и певчая». Коротко, точно, как всё у Даля. Прочитаешь — и видишь: куры в клетках, гуси в корзинах, утки под сеткой, а рядом — на жердочках, в маленьких деревянных клетушках — певчие. Чижи. Щеглы. Синицы. Снегири. Соловьи. Малиновки. Канарейки. Все, кто поёт. Все, кто переливается и заливается, кто трепещет крылышком и открывает клювик. Терпкий запах птичьего помёта, пшена, дерева, сена. Шум. Гам. Свист. Пение. И над всем этим — говор, торг, перебранка, шутки, прибаутки.
Вот здесь и родилась «Птичка». Не на Трубной, не в Калитниках. Здесь, в Охотном. В XVII веке. В самой середке московской жизни, между Кремлём и Неглинкой.
Самое интересное, что в середине того же XVII века всю эту торговлю передвинули. Царь Алексей Михайлович — по тем или иным причинам, о которых историки спорят до сих пор — распорядился перенести продовольственные ряды от Кремля. Харчевой. Обжорный. Охотный. Всё это сдвинулось за Неглинку — на площадь рядом с церковью Параскевы Пятницы. Иными словами, власть в очередной раз сказала: рынку здесь не место, будет там. А он возьми — и переехал. И продолжил жить. Теперь уже на новом месте.
Это очень важно для всей дальнейшей истории «Птички».
Потому что с самого начала сложилась определённая закономерность: «Птичку» гоняют — а она возвращается.
Гоняют из Охотного — она переезжает за Неглинку. Гоняют от Кремля — она переезжает на Трубную. Гоняют с Трубной — она переезжает в Калитники. Гоняют из Калитников — она переезжает на «Садовод». И даже там, на «Садоводе», через четверть века к ней продолжают ездить. Триста лет. Четыре больших переноса. И ни один не убил её окончательно.
Вот в этой настойчивости — весь характер «Птички». Она не сдаётся. Она — как та самая птица с Благовещения: пока жива, будет вырываться из клетки.
Теперь от Охотного ряда — к Трубной площади.
В середине XIX века, точнее, в 1840-х годах, торговлю дичью и живой птицей снова передвинули. На сей раз — на Трубную площадь. Отсюда другое её имя — Труба. Под этим именем «Птичку» знали до революции. Не «Птичий рынок», а «Труба». Москвич говорил: «Пойдём на Трубу, посмотрим голубей», — и все понимали, о чём речь.
А название «Птичий рынок» появилось позже, и связывалось оно вот с чем. Существовал на Руси обычай: на праздник Благовещения покупать живых птиц в клетках и тут же отпускать их на волю. Считалось, что это приносит удачу. Купишь чижика — выпустишь его в небо — и весь год тебе будет светло. Так это делали столетиями. Так это делали на Трубной.
И вот здесь — важное.
Пока на Трубной стояли торговцы с клетками, и пока покупатели на Благовещение выпускали птиц в небо, — площадь жила двойной жизнью. С одной стороны — торг, барыш, нажива, грязь, помои, куры под ногами, свиньи в лужах. С другой — чудо. Каждую весну. На рассвете. Десятки, сотни птиц, выпущенных из клеток, взмывали в весеннее небо, садились на крыши, на деревья, на колокольни. Чирикали. Осваивались. Улетали.
Это был ритуал. Не светский. Не церковный. Свой, народный. Москва верила: выпустишь птицу — отпустишь грех, примешь благословение, получишь удачу. И это тоже — «Птичка». Не только торговля — но и освобождение. Не только грязь — но и небо.
Пока на Трубной стоял рынок, каждую весну над ней была струйка сизого, шумного, крылатого счастья.
Теперь о том, что там торговали.
На Трубе торговали всем, кроме того, что привозят в магазин. Тут был рынок для живого. Обычная привозка — крупа, сено, овёс, отруби — шла отдельно. Тут — продавали жизнь.
Первое, самое громкое, самое московское — голуби. Голуби на Трубе — это отдельная вселенная. Голубятники приезжали сюда с клетками, с корзинами, с ящиками — все породы, каких только можно вообразить. Турмана. Космачи. Трубачи. Бойные. Дутыши. Статные. Египетские. Тульские. Павлины. Крымские. Морские. Многие породы знали тут наизусть, любили, обсуждали до хрипоты, дрались за них и на них. Голубятники — особая порода москвичей. Они говорили о голубях так, как другие говорят о женщинах, о лошадях или о вине. С восторгом, знанием, обидой, нежностью. Мальчишки, выросшие на Трубе, — становились голубятниками. Вся страсть московских пацанов 1930—1940-х (о которых ниже) начиналась именно здесь, на Трубе, в XIX веке.
Если бы не было Трубы — не было бы и голубиной Москвы.
Второе — птицеловы. Это те, кто ловил и приносил певчих. Щеглы. Чижи. Синицы. Снегири. Соловьи. Малиновки. Дрозды. Жаворонки. Скворцы. Щуры. Ещё десятки пород — летних и зимних, редких и обычных. Птицелов — это профессия. Птицелов — это особая жизнь. Они знали, где какая птица водится, в какое время её ловят, на какую приманку, какие сети, какие ловушки. Они ходили за Волгу, в Мещеру, в Замоскворечье, в Подмосковье — и привозили оттуда маленькие, трепещущие жизни, зашитые в рогожу, в тряпки, в деревянные клетки. Птицелов знал, что такое соловьиное пение. Птицелов знал, что такое «золотая птаха».
И птицелов знал: если птица не поёт — значит, слабая. Значит, не пойдёт. Значит, на выброс.
Третье — рыболовные снасти и аквариумы. Уже тогда. Уже в XIX веке. Уже на Трубе. Тут стояли пять-шесть палаток с рыболовными снастями, тут же — с удочками, леской, крючками, поплавками. И тут же — первые аквариумы с золотыми рыбками.
Ты подумай только. В XIX веке. На Трубной площади. В центре Москвы. Стояли стеклянные шары с золотыми рыбками. Ходили вокруг них мальчишки из Замоскворечья. И начинали мечтать. И этих мальчишек через семьдесят лет врачи будут лечить от нервных болезней — аквариумом. Один раз увидев золотую рыбку на Трубе, человек всю жизнь помнил её. И вот это воспоминание — оно лечило. Потому что аквариумистика, если разобраться, — это не хобби. Это терапия. И началась она здесь.
Четвёртое — собаки. За Трубой шла собачья торговля — борзые, гончие, легавые, мопсы, болонки, дворовые, защитные. Вся Москва покупала собак на Трубе. Собаки для охоты — отдельно. Собаки для двора — отдельно. Собаки для души — отдельно. Борзые, легавые, гончие — это целая культура русской охоты. И Труба была её живой оптовой базой.
Пятое — кошки. И в частности — кошки-мышеловы. Это была специальность. Кошек покупали именно как рабочих животных. Держать кошку в доме просто «для красоты» — это уже XX век. А в XIX веке кошка была сотрудником. Покупалась по критериям: ловкость, скорость, характер. Мышеловов держали в амбарах, в лабазах, в мельницах, в складах. И Труба торговала этим живым оружием.
Шестое — кролики, ежи, свиньи, козы. И кто угодно. Это уже к концу XIX века стало полноценным зоомагазином под открытым небом. В журнале «Природа и охота» в 1890-х годах писали, что на Трубе любой желающий мог приобрести себе «буквально всю живность».
Седьмое — корм. Сено, овёс, пшено, крупа, коретра, дафнии, отруби. Корм для птиц, для скота, для аквариумных рыб. В том числе — для циклопов и дафний, за которыми позже «Птичку» будут гонять директивным порядком.
Теперь — про атмосферу.
У Трубы не было постоянных торговых рядов. Только пять-шесть палаток с рыболовными снастями. Всё остальное — на импровизированных прилавках. Из ящиков, из чурок, из дров, из корзин, из чего попало. На сене. На тряпках. На дне перевёрнутого ящика. На подоконнике чьей-то квартиры. На чьих-то коленях. На чьих-то плечах.
Это был рынок без порядка. Не хаос — а именно своё, живое, уличное устройство. Никто не заведовал. Никто не распределял. Никто не платил за место. Кто приходил раньше — вставал в центр. Кто позже — вставал по краю. Кто не умещался — шёл на соседнюю улицу. Торговля была организована только в одном отношении — вокруг неё. Вокруг неё стояла сама Москва.
Шум был нестерпимый. Крики. Свист. Пение. Ржание. Лай. Мычание. Ругань. Прибаутки. Хохот. Плеск. Визг. Мальчишки свистели, голубятники спорили, торговцы зазывали, покупатели приценивались, соловьи заливались. Слышно было издалека. Шум стоял такой, что в конце концов пришлось принимать меры.
Потому что в 1906 году городская управа обнаружила: рынок мешает уличному движению. Этот аргумент будет повторяться. Раз за разом. От Охотного ряда до «Садовода». Сначала — «мешает движению», потом — «не соответствует санитарным нормам», потом — «не способствует благоустройству», потом — «не вписывается в облик города». Формулировки разные. Суть одна: рынок мешает. Рынку — не место. Хотя именно здесь, в этой самой точке, стояла его жизнь.
В 1906 году управa задумалась о переносе. Отложили.
Теперь про соловьиные состязания.
Это была одна из самых удивительных и самых трогательных московских традиций. Певческие соревнования соловьёв. Они устраивались в трактирах рядом с Трубой. Любители соловьиного пения приносили своих птиц, садились за столы, заказывали чай, пиво, что кому по чину, — и слушали. Соловьи пели. Соревновались. Побеждал тот, кто перепел всех.
Особенность соловьиного пения в том, что оно различается по «коленям». По частям песни. Есть «почин», есть «оттолчка», есть «раскат», есть «дроби по нотам», есть «покрышка» и «стукотня». Настоящий знаток соловьиного пения слышал в песне двенадцать-пятнадцать колен. И оценивал: как. В какой последовательности. С какой чистотой. С какой неутомимостью. Соловей, взявшийся работать, — должен работать до конца. Если он перепевает другого — победа его. Если он переходит на неправильную последовательность колен — его дисквалифицируют.
Московские соловьи, по общему признанию, были лучшими. Певчие соловьи в Москве славились на всю Россию. Их специально привозили из Тульской, Тамбовской, Рязанской, Тверской губерний, но лучшими оставались подмосковные, рязанские, московские. Состязания шли часами. Трактир за трактиром. Год за годом. Победители становились знаменитостями. Самых голосистых соловьёв продавали за деньги, которыми можно было купить лошадь.
Москва слушала соловьёв. Москва умела слушать соловьёв. Москва знала, на чём они держатся. И Труба — точнее, трактиры вокруг неё — была столицей этого спорта.
Вот такая была у «Птички» первая жизнь. Пока она была на Трубе.
К началу XX века рядом с ней стояло всё, что Москва считала для себя важным: Охотный ряд, купечество, Цветной бульвар (тогда ещё не бульвар в полном смысле — а площадь с торговлей цветами и семенами), трактиры, лавки, извозчики, театры, студенты, курсистки, чиновники, мастеровые, дворники. И Птичка. Всамделишная. Сермяжная. Московская.
А потом грянул 1917-й.
И всё изменилось.




Глава 2. Труба

После 1917 года «Птичка» не умерла. Она даже не заметила поначалу, что что-то изменилось. Голубятники продолжали приезжать с клетками, птицеловы — с щеглами и соловьями, собачники — с борзыми и дворовыми, мальчишки — за чижами и голубями. Труба жила своей жизнью.
Но жить становилось труднее. Трактиры закрывались. Купцы уезжали. Торговля мельчала. По улицам ходили не извозчики, а красноармейцы и продотрядовцы. И всё это шло мимо Трубы, шумной, свистящей, поющей, не сдающейся. Москва менялась, а птицы — пели.
Рынок ветшал. Постепенно. Не от того, что кто-то пришёл и разогнал. Просто — ветшал. Импровизированные прилавки из ящиков и чурок разваливались. Палатки с рыболовными снастями гнили. Голубятники потихоньку перебирались в другие места. Но Труба ещё стояла. И в 1924 году на неё обратили внимание.
Причина была простая, ясная и, надо признать, справедливая. Птичий рынок мешал уличному движению. Он оставлял после себя мусор и помои. Куры и свиньи, разгуливавшие по историческому центру, выглядели слишком экстравагантно. Это не выдумка — это буквально то, что писали в тогдашней прессе. Разросшийся торг мешал. Свиньи в центре раздражали. Помои на мостовой не украшали город.
И рынок перенесли.
Сперва — торговлю дичью и живностью. Потом — остальное. В 1924 году «Птичка» покинула Трубу. Её новым домом стало место, о котором тогда никто особенно не думал, — Калитники.
Это был странный выбор. В середине 1920-х Калитники считались рабочей окраиной. Таганка. Промзона. Пустыри. Заводы. Слободы. Никакой тебе Трубы, никакого Охотного, никаких купцов, никаких трактиров с соловьями. Просто окраина. Просто пустая земля.
С точки зрения здравого смысла — нелепо. Переносить культовое место города на задворки.
А с точки зрения реальности — это был шахматный ход судьбы. Потому что Москва пошла в эту сторону. Рабочие окраины — не остались окраинами. Город рос, прирастал, расширялся. И через тридцать лет получилось так, что Птичий рынок опять оказался в центре.
Это вообще главная закономерность всей истории «Птички». Её гоняют. Она уходит. Её место — задворки. Но проходит время — и задворки становятся центром. И тогда её гонят снова. И снова она оказывается в центре. И снова её гонят. Замкнутый круг. Триста лет.
Вот этот круг и начинается здесь, в 1924 году. На Калитниках.
Первое время на Калитниках жилось тесно. Переносили не всю сразу — частями. Часть торговцев осталась на Трубе, часть уехала, часть искала другие базары. И не все осели в Калитниках. Первое время это был не «Птичий рынок», а осколок Птичьего рынка. Не тот, не настоящий, не первостатейный. Всё время хотелось обратно на Трубу.
А потом это прошло.
Потому что в Калитниках появилось новое, чего у Трубы не было и быть не могло. Место. Постоянное. Своё. И рынок постепенно врос в него — как дерево вростает в землю. Год за годом. Десятилетие за десятилетием. И через тридцать лет уже никто не говорил «Птичка переехала». Говорили просто: «Птичий рынок». В Калитниках. И это было уже другое название того же чувства.
Теперь — про НЭП.
Двадцатые годы — время, когда всё дышало свободнее. Крестьяне привозили в Москву коров, свиней, уток, кур, гусей, коз, кроликов. И это шло через Калитники. Птичка стала большим звериным базаром. Здесь можно было купить на развод поросёнка, телочку, курицу, утку, петуха. Живая скотина стояла прямо в центре московской окраины. И это было нормально. Это было нужно. Город кормился.
Но время шло. Москва росла. Рабочие окраины превращались в жилые районы. Дома, школы, больницы, фабрики, заводы — всё это подступало к Калитникам всё плотнее. И постепенно стало ясно: держать скот в городе невозможно. Те, кто держал козу в сарае у Таганки в 1925-м, — в 1935-м козу не держали. Держать стало негде. Купить проще. Держать — нет.
И Птичка потихоньку стала другой.
Коровы и утки ушли. Их место заняли собаки и кошки. Собаки — по-прежнему отдельная тема. Охотничьи, служебные, комнатные, дворовые, декоративные. Кошки — по-прежнему специальность. Кошки-мышеловы на смену кошкам-мышеловам. Появились аквариумные рыбы. Появились птицы — не певчие, а комнатные. Канарейки. Попугаи. Щеглы. Чижи. Снегири. Птички в клетках. Птички в маленьких деревянных домиках. Птички, которые для московской квартиры — были её живой музыкой.
И, конечно, — голуби.
Голуби — это была страсть. Настоящая. Всепоглощающая. Московская. Голуби на Калитниках собирали всё то, что в XIX веке начиналось на Трубе. Голубятники ездили сюда с клетками, с корзинами, с ящиками. Мальчишки — толпами, на велосипедах, на трамваях, пешком, лишь бы попасть на голубиный ряд. Здесь продавали турманов, космачей, трубачей, бойных, дутышей, статных, египетских, тульских, павлинов, крымских, морских. Здесь был язык, на котором говорили голубятники. Здесь был спорт. Здесь была жизнь.
Если в 1930-х и 1940-х у московского мальчишки был выбор: зоопарк или Птичий рынок — он выбирал Птичий рынок. Зоопарк — это «посмотреть». Птичка — это прикоснуться. Здесь всё было близко. Рукой подать. Стекло аквариума — в двадцати сантиметрах. Клетка с птицей — вот она. Собака — вот она. Голубь — вот он. Только руку протяни.
И это влюбляло. На всю жизнь. Раз увидел — не забудешь. Раз купил — начнёшь покупать снова. Раз привёл отца — сам через тридцать лет приведёшь сына. А через шестьдесят — внука.
Так «Птичка» вросла в Москву. Не через торговлю — через сердце.
Теперь надо сказать главное. То, что обычно упускают, когда рассказывают про Птичий рынок с умилением.
Птичий рынок никогда официально не существовал.
Это не шутка. Не анекдот. Не метафора. Это буквально так.
На всех планах Москвы — на всех, от довоенных до самых поздних советских, — этого рынка нет. Там, где он стоит, — обозначено: Калитниковский рынок. Точка. Никакого «Птичьего» ни на одной официальной карте не значится. Ни в документах. Ни в адресных книгах. Ни в справочниках. Птичий рынок был нелегальным в самом буквальном, канцелярском смысле слова. Официального статуса — не было. Юридического адреса — не было. Юридического названия — не было. Он был — а его как бы не было.
И вот здесь — самое смешное.
Единственная карта города, на которой «Птичка» хоть как-то обозначена, — была издана в США, по заказу ЦРУ.
Американские картографы, готовившие планы Москвы для своих разведчиков, аккуратно отметили на Калитниковском рынке приписку: «Птичий рынок». Потому что им сказали те, кто знал Москву. Потому что агенты, ходившие по городу, видели своими глазами — это не просто рынок, это нечто особое. И записали. На всякий случай.
Получается так: московская власть с 1924 года знала, что Птичий рынок существует, — но официально не признавала его. А ЦРУ — признало. И нанесло на карту. Это, пожалуй, лучшая характеристика Птички, какую можно придумать.
Рынок, которого не было в советских документах и который был на карте ЦРУ. Рынок, официально несуществующий, но де-факто — центральный зоорынок всей страны. Рынок, где москвичи покупали голубей, щеглов, котят, щенков, аквариумных рыбок, клетки, корм — а государство делало вид, что не замечает.
Делало вид — до поры.
Потому что была в этой непризнанности своя оборотная сторона. И она — страшная.
Никто за Птичкой не следил. Никто её не регулировал. Никто не проверял качество товара. Никакой сертификации, никакого ветеринарного контроля, никаких правил — потому что правил не было, а значит, и нарушений не могло быть. Рынок, которого официально нет, невозможно привлечь к ответственности.
А это — рай для мошенника.
Одним из самых знаменитых мошеннических приёмов на Птичке было втюхивание дворняги под видом породистой.
Собаководы — настоящие и «доморощенные» — привозили на рынок щенков. Привозили с документами. Вернее — с «документами». Родословные писались на коленке. Медали придумывались. Титулы «от чемпиона СССР» — приписывались прямо на картонке. И продавали щенка дворняги — не за сто рублей, а за пятьсот. Как породистого. Как «от чемпиона». Как «лучшего в помёте».
Щенок вырастал. И оказывалось, что это — никакая не порода. «Похож на собаку-водолаза и на всех овчарок сразу». Что делать? Возвращаться обратно? Искать продавца? А продавца — ищи-свищи. Он был. И его не стало. Он на Птичке — сегодня. Завтра — нет. Через неделю — нет. Через год — и подавно.
Далеко не у всех обманутых покупателей хватало доброты оставить собаку себе, а не выставить её за порог. Кто-то мирился. Привязывался. Оставлял. Кто-то — нет. И тогда на улице оказывалась ещё одна дворняга. Просто потому, что кто-то на Птичке соврал.
Опытные люди говорили новичкам: «Самый лучший котёнок сидит у заводчика дома». Иными словами — не покупай на Птичке то, что хочешь получить хорошим. Потому что шансов — мало. А если покупаешь — будь готов к обману. Это были прописные истины для тех, кто знал. Новички — наступали на грабли снова и снова.
Но то — собаки и кошки. Тут хоть что-то было как-то урегулировано традицией. Сложнее — с остальной живностью.
Потому что если собак и кошек в Москве можно было достать и помимо Птички (через знакомых, через клубы, через питомники), то всё остальное — хорьков, норок, черепах, редких птиц, рептилий, экзотических рыб — можно было достать только на Птичке. И мошенники этим пользовались вовсю.
Классический пример. Продавали домашнего хорька-фретку — а подсовывали дикую норку. Внешне — очень похоже. Особенно для новичка. Дикая норка — неприручаема. Она кусается. Она не идёт на руки. Она не живёт в квартире. Она дикая. Человек покупает — приносит домой — и не знает, что делать. Хорёк? Хорёк. А не идёт на руки. И кусает. И шипит. И не приручается. Возвращаться на рынок? А продавец — исчез. А если и найдёшь — скажет: «Что вы, это же отличная фретка, вы просто не умеете с ней обращаться».
Ещё один классический приём — продажа больного животного. Причём больного так, что оно не доживало до первой встречи с ветеринаром. Приносишь домой щенка — он счастливый, весёлый. Через сутки — вялый. Через двое — не ест. Через трое — не встаёт. К ветеринару — поздно. И снова — ищи продавца. И снова — не найдёшь.
И ещё один приём — контрабандные экзотические животные. Их обкалывали снотворным. Чтобы спокойно провезти. Чтобы не пищали. Чтобы не кусались. Чтобы не выдали. Снотворное рассчитывалось на короткое время. Доехать, довезти, продать. А покупатель приносил домой — и животное не просыпалось. Или просыпалось не тем. Или просыпалось и умирало. А продавец — уехал. И исчез.
И вот за всем этим — стояла Москва. Не какая-то далёкая, не чужая, не злая. Своя. Московская. Потому что всё это делали москвичи для москвичей. Свои для своих. И это тоже была Птичка. Не только голуби, не только аквариумы, не только воспоминания детства. Но и — эта сторона.
До революции, когда Птичка стояла на Трубе, эта сторона была смягчена. Традиция, купеческая честь, репутация, слава на весь город — всё это обязывало. На Трубе торговали лицом. Имя продавца что-то значило. Славу срамом не покроешь. Репутация — капитал. Обмануть — можно. Но не нагло. Не подло. Не так, чтобы о тебе говорили: «Этот — жулик». Сказали бы — и всё. Больше покупателей не будет.
А в Калитниках всё это оказалось стерто. Потому что рынок — неофициальный. Потому что приехал — уехал. Потому что никто не отвечал за то, чего официально не было. Человек — в толпе. Толпа — на рынке. Рынок — в Москве. Москва — огромная. Москва — не знает тебя по имени. И ты не знаешь её. И вот в этом обезличивании — вся советская Птичка. Своя. Родная. И недоверчивая к посторонним.
Потому что знающие люди на Птичку за чем-то определённым не ездили. Они ездили к проверенному продавцу. К своему. В доску своему. К тому, которого знают десять лет. К тому, которому можно доверять. К тому, кто не обманет.
Вот этот личный контакт и был настоящей Птичкой. Не рынок. Не толпа. Не прилавки. А — люди. Продавец и покупатель. Два лица. Одно имя. Свой. Проверенный. Доверенный.
Вот так «Птичка» существовала с 1924 года и до конца советской власти. И ещё четверть века после неё. И она была — всё сразу. Детство и страсть. Мошенничество и доброта. Голуби и полуночные махинации. Аквариумы и больные котята. Соловьи ищут покупателя. Полулегальные хорьки. Сны о золотых рыбках. Игры в голубятников. Личные имена, заменившие официальный статус. Триста лет истории. Четыре больших переноса. И ни одного честного статуса.
Птичий рынок жил. И дышал. И продавал. И обманывал. И влюблял.
До начала 1970-х.

Глава 3. Атмосфера

Про Птичку в интернете написано много. Очень много. И почти всё — с умилением. Тёплым. Уютным. Дрожащим. «Ах, Птичка, ах, детство, ах, как было чудесно». Старческое. Ностальгическое. Сентиментальное.
А реальность была до крайности неприглядной.
И это надо сказать прямо, без обиняков. Потому что иначе не понять ни того, почему так больно было потерять Птичку, ни того, почему её потеря — на самом деле не потеря, а продолжение.
Птичка была клоакой.
Бездонной. Многоуровневой. Многослойной. Сверху — картинка: попугаи, рыбки, кролики, щенки. Снизу — мошенничество, жестокость, грязь, болезни, смерть. Одно было неразрывно связано с другим. Один и тот же рынок, одна и та же толпа, одни и те же люди — одни продавали, другие покупали, третьи обманывали, четвёртые умирали. Если смотреть с расстояния — красота. Если смотреть вблизи — ужас.
И вот эту разницу надо держать в голове.
Начнём с внешней картинки. Потому что она тоже была частью правды.
Птичка для советского ребёнка была интереснее зоопарка. Это не гипербола. Это буквальная правда. В зоопарке всё было «там» — за решёткой, за стеклом, за ограждением. В Птичке — всё здесь, рядом, рукой подать. Разница — колоссальная. Ребёнок, который проходил по Птичке, шёл через квинтэссенцию мира живой природы. Всё было в пределах прикосновения. И от этого — рождалось чувство. Не «я смотрю», а «я рядом». «Я могу». «Я — причастен».
За стёклами аквариумов — тропические рыбы. Медленные, яркие, величественные. Гурами. Неоны. Скалярии. Барбусы. Меченосцы. Гуппи. Расборы. Цихлиды. Сомы. Золотые рыбки. Лабиринтовые. Рыбки, которых в СССР и быть не должно было по идее — и которые всё равно были. Потому что Птичка — контрабанда. Потому что Птичка — умение, ловкость, связи. Плёснул хвост — и ты уже в тропиках. Синее, оранжевое, золотое. Мир, который не существовал в городской квартире, но существовал в аквариуме. И мальчишка смотрел на него и думал: хочу.
За клетками и жёрдочками — попугаи. Волнистые. Кореллы. Неразлучники. Какаду. Ара. Жако. Поющие, кричащие, свистящие, говорящие. Попугай на Птичке — особая тема. Он не просто птица. Он разговор. Он чудо. Он повторение человеческого голоса из мира, где этого не должно быть. Ребёнок впервые слышал, как птица говорит — и это было событие. Не развлечение. Событие.
За другими клетками и корзинками — певчие. Снегири. Щеглы. Чижи. Синицы. Соловьи. Канарейки. Малиновки. Все, кто заливается, переливается, трепещет, поёт. Не так, как в записи. Не так, как по радио. А живьём. В сорока сантиметрах от тебя. И это — снова событие. Мальчишка слушал и не мог отойти. Потому что пение птицы — это то, что невозможно повторить, и то, что невозможно забыть.
Дальше — кролики. Ушами прядали. Серые, белые, чёрные, пятнистые. Мягкие. Живые. В клетках, в ящиках, на руках. И мальчишка протягивал руку — и касался меха. Не меха на вешалке. А настоящего. Живого. Живого. Комочек, который дышит. Комочек, который ест с ладони. Это не забывается.
Дальше — собаки. Лежащие на подстилках. Сидящие у привязи. Большие и маленькие. Уши торчком, уши вниз, хвост трубой, хвост кольцом. Овчарки. Лайки. Спаниели. Пудели. Дворняги. Собаки, которые ждут. Ждут, когда их возьмут. Ждут, когда их выберут. Ждут, когда заберут домой. Мальчишка подходил — собака смотрела на него. И это было самое сильное. Потому что собака смотрела не «вообще». Она смотрела на него. В глаза. Долго. И в этом взгляде был вопрос. И мальчишка всю жизнь помнил этот взгляд.
И всё это — без решётки. Без ограждения. Прямо рядом. Осязаемо. Воздух, помёт, пшено, сено, мокрый снег, дождь, пот, тепло, дыхание. Птичка дышала. И каждое её дыхание можно было почувствовать кожей.
Вот эта внешняя картинка Птички — и была тем самым детством. Она входила в тебя — не в память, а в состав. Человек в 40 лет, в 50, в 60 вспоминал Птичку и не мог сдержать слёз. Потому что там — было его начало. Не ононическое, не сентиментальное, а живое. Комочек, рука, клетка, аквариум, запах, взгляд собаки. То, чего в современном мире нет. Вот из-за этого и плакали. Не из-за рынка. Из-за себя. Того себя. Мальчика или девочки, впервые в жизни увидевших вживую то, что было только в книжке или в кино.
Теперь — про внутреннюю сторону.
За красивой картинкой скрывалась бездонная клоака мошенничества и жестокости. Я не смягчу эту формулировку. Она честнее, чем «неприглядные стороны». Она прямо называет то, что было.
Первое: мошенничество.
Птичка была раем для жуликов. Не потому, что на Птичке жуликов было больше, чем в других местах. А потому, что на Птичке не было контроля. Ни ветеринарного. Ни административного. Ни юридического. Рынок — неофициальный. Значит — ничей. Значит — безнаказанный. Значит — делай что хочешь. И вот тут-то и начиналось настоящее.
Дворняга под видом породистой — классика. Не один случай. Система. Щенков привозили партиями. Родословные писались тут же, на коленке. Медали — рисовались. Титулы — придумывались. «Чемпион СССР». «Победитель выставки». «Из питомника». «Лучший в помёте». Всё это — бумажки. Бумажки стоили копейки. Продавались за рубли. На разницу — жил продавец. На разницу — жила семья. На разницу — жил следующий помёт дворняг. Просто потому, что покупатели не разбирались.
Норка под видом фретки — тоже классика. Дикое животное под видом домашнего. Хорёк-фретка — это приручено, приучено к лотку, любимо детьми, живёт в квартире. Дикая норка — это не то. Кусает. Шипит. Не идёт на руки. Не приручается. И вот эту дикую норку продавали — как фретку. Не разбираясь — что? Разбираясь. Продавали именно потому, что знали: не вернётся покупатель с претензией. Продавец — уехал. А покупатель — дома. Один. С диким зверем.
Больное животное под видом здорового — тоже классика. Продавали щенка, у которого завтра начнётся энтерит. Продавали котёнка с лишаем. Продавали птицу с начинающимся аспергиллёзом. Продавали — и знали. Потому что вылечить нельзя. Потому что держать — дорого. Потому что избавиться — нужно. И вот — продавали. Покупателю, который ничего не понимал. Который верил продавцу. Который шёл домой со счастливым лицом. И несё в руках смертный приговор. Животному. И себе. Потому что через неделю — слёзы, похороны, вина, снова на рынок за другим. И снова — к тому же продавцу. Потому что тот — единственный. Кто продаёт. А кто ещё?
Контрабанда экзотики — самая грязная часть. Снотворное. Обкалывали. Чтобы довезти. Чтобы не выдалась. Чтобы прошла таможню. Чтобы прошла границу. Дозы — на глаз. Не на вес. Не по инструкции. Инструкции — не было. На глаз. По опыту. По «авось». Животное либо не просыпалось вообще — либо просыпалось через сутки — либо просыпалось и через неделю умирало. Продавали так же. Как здоровое. Как привезённое. Как экзотика. Как то, чего ни у кого нет. Покупатели — знали. Покупатели — не знали. Покупатели — покупали. Авось пронесёт. Авось не пронесёт. Как получится.
Второе: жестокость.
Обезличенной. Рутинной. Никого специально не били. Никого специально не мучили. Никто не зверствовал. Просто — логика рынка. Логика живой торговли. Как только животное становится товаром, а не существом, с ним можно делать всё. И делали.
Нераспроданный живой товар. Котята. Щенки. Мышата. Крысята. Хомячата. Крольчата. Не продались к вечеру — куда их? Домой взять — можно. Но у перекупщика — конвейер. Он привозит партию. Продал — поехал за следующей. Не продал — везёт обратно. Или — выбросить. Потому что — зачем? Подыхать. На помойке. За рынком. В коробке. Из-под мандаринов. Заклеенной скотчем. Чтобы не выбрались. Чтобы не пищали. Чтобы к утру — тихо.
В 1990-х это стало особым сюжетом. Картонные коробки. До верху набитые. Щенками. Котятами. Стояли вдоль дороги. Продавцы — перекупщики. Дело — грязное. Деньги — быстрые. К вечеру — то, что не продалось, — в ту же коробку. Скотчем. На помойку. Подыхать. Всю неделю. Потому что конвейер. Потому что спрос. Потому что не жалко.
Ветеринарного контроля не было. Никакого. Значит, больные животные — продавались. Значит, заражённые — продавались. Значит, умирающие — продавались. Никакой системы сертификации — не существовало. Ни лицензии. Ни справки. Ни гарантии. Всё на слово. На честность. На совесть. А совесть — она у всех разная. И на рынке она — опция. Не функция. Опция.
Третье: не санитария.
Птичка была очень грязной. Внешне — приятно. Внутренне — ведра помёта, разлитая вода, гниющие остатки корма, падаль, которую не убрали, потому что — кому это надо? Запах — наводил на мысли. Особенно летом. Особенно когда рядом стоят ряды с рыбой, с мотылём, с мясом. Особенно когда дождь. Особенно когда жара. Никто не следил за чистотой. Потому что рынок — неофициальный. Официально его не было — и убирать его не надо было.
И всё это вместе — не отменяло Птичку. Не превращало её в «плохое место». Не делало её «ненужной». Наоборот. Это делало её настоящей. Живой. Такой, какой бывает только настоящая жизнь. С грязью. С обманом. С болью. С добротой. С детским восторгом. С мёртвыми щенками. С голубятниками. С мошенниками. Со всем сразу.
Вот такая была Птичка. И вот поэтому её так любили.
Не за чистоту. Не за порядок. Не за сертификаты. За присутствие. За то, что она была. За то, что её не было в официальных документах. За то, что за ней — триста лет. За то, что там — пение соловьёв. За то, что там — рука, касающаяся кролика. За то, что там — взгляд собаки. За то, что там — настоящая жизнь, а не её имитация.
А потом началась охота.
Охота на Птичку. Долгая. Тридцатилетняя. Сначала — с уступками. Потом — с нажимом. Потом — с ОМОНом. И вот об этой охоте — следующая глава.

Глава 4. Охота

Охоту на Птичку начали задолго до 2000 года.
Первая попытка — конец семидесятых. Тогда обошлись ерундой. Мягко. Почти нежно. Запретили продавать живых дафний и циклопов из баков и корыт. Официальное объяснение: от них «зараза». Санитарное. Медицинское. Обезопасить москвичей. Понятно.
Любой, кто хоть немного знал Птичку, понимал: дело не в дафниях. Дафнии — это была проба. Тест. Проверка. Можно ли вообще трогать Птичку? Как отреагируют люди? Пойдут ли защищать? Устроят ли шум?
Люди отреагировали вяло. Поругались. Пожали плечами. Обошлись. Не вышли на защиту. Не подняли шум. Протест — не организовали. Никакого. И вот это запомнили. Это — зафиксировали. И это — отложили в ящик.
Прошло десять лет.
Вторая попытка — конец восьмидесятых. В 1989 году. Попытка выселения. Без объяснений. Просто — «Птичку надо оттуда убрать». Никто не объяснял — почему. Никто не спрашивал — зачем. Просто — была идея. И попробовали.
Не удалось.
И вот тут — неожиданно — сделали то, чего сама Птичка, наверное, не ожидала за всю свою трехсотлетнюю историю. Построили крытые торговые ряды. Наконец-то. Впервые. За триста лет существования. У Птички появились стены. Крыша. Пол. Официальное место.
Три века она стояла под открытым небом. Три века — на чурках, на ящиках, на корзинах, на сене. Три века — никакого официального статуса. А в конце восьмидесятых — вдруг — построили. Официальное. Постоянное. Признанное.
Можно было бы радоваться. И многие — радовались. Первое время.
Но старые московские знатоки, видавшие Птичку ещё на Трубе — ну, не сами видавшие, а помнящие по рассказам отцов и дедов, — уже тогда говорили, тихо, спокойно, почти шёпотом:
— Не обольщайся. Птичий рынок обречён. Земля в центре Москвы золотая.
Вот эта фраза — она была приговором. Не Птичке. А всему вокруг. Всему городу. Всей Москве. Всей стране. Потому что «золотая земля» — это не про землю. Это про логику. Про то, что всё решает не культура, а деньги. Не память — а площадь. Не история — а выручка. Не люди — а квадратные метры.
И это — тоже надо было понимать. Уже тогда. В конце восьмидесятых. В самом разгаре перестройки. Когда казалось — сейчас всё будет иначе. Свобода. Гласность. Новое. А вместе с этим новым — шла эта самая логика. Золотая земля. В центре. Москвы. И на ней — рынок. Птичий. Обречённый.
Люди возмущались. Не молчали. Говорили. Писали. Ругались. Орали в очереди, в курилке, на кухне. Свои, близкие, между собой. Возмущались: что хотят — то и делают. На нас — наплевать. Плевать — с высокой колокольни. Мы — никто. Нас — не спрашивают. С нами — не считаются.
И вот здесь — несправедливое обвинение. Потому что Птичку — не гнали против людей. Птичку гнали вместе с людьми. Против всех. Против того, что было в этом городе живого. Против самого этого города — его старого, обжитого, родного, тёплого существа — в пользу другого города. Холодного. Расчётливого. Дорогого. Столичного.
Афера с билетами. Про неё вспоминали долго. В 1990-х, когда при рынке устроили переобустройство, начали брать деньги. «На благоустройство». «На переоборудование». «На улучшение». Болтали, что это — под видом развития. А на самом деле — просто сбор. Бабки. В карман. Сколько срубили с любителей животных — не подсчитано. Считали — в миллионах. Не в рублях. В инфляционных фантиках. В синеньких и розовых бумажках, которые через месяц — уже не стоили ничего. И вот это — возмущало больше всего. Не сама продажа. Не сам рынок. А — обман. Наглый. Открытый. Как будто — наплевать. Как будто — все знают. Как будто — так и надо.
«Это всё просто вопиет о расследовании!» — говорили люди. И никто не расследовал. И никто не наказал. И никто не вернул. Виновные — не наказаны. Пострадавшие — без компенсации. А деньги — ушли. Куда — не знает никто. Как всегда.
А Птичка — продолжала. Бурлила. Шумела. Пела. Торговала. Жила.
И вот тут — очень важно — за что её держались люди. Не за уют. Не за воспоминания. А за живое. Потому что Птичка — была тем местом, где можно было посмотреть на экзотических рыбок — в СССР — когда не было интернета, не было зоомагазинов на каждом углу, не было поездок за границу. Где можно было посмотреть на голубей. Где можно было купить живого корма для аквариума. Где можно было купить ещё одну рыбку. Где атмосфера была — живая. Добрая. Там — заряжаешься добротой на всю неделю. Первое время — водили детей. Потом — появились хомячки. Черепахи. Внуки. И теперь — водили внуков. Круг замкнулся.
«Но таких, как мы, любителей природы — всё больше, — говорили люди. — И рынку в черте города — всё теснее. Вот и хотят отцы города перенести его на окраину. Рядом с окружной автодорогой. На Белой даче. Подальше от метро. Чтобы добираться сложнее. Мол, надобно вытеснить Птичку из центра — как уродующую лицо города».
Ключевое слово — «уродующая». Не «мешающая». Не «неудобная». Не «неправильная». Уродующая. Лицо города. То есть — Птичка — не часть города. Птичка — не город. Птичка — пятно на лице. Бородавка. Родинка. Дефект. То, что надо убрать. Срезать. Заштукатурить. Чтобы лицо было — чистое. Гладкое. Дорогое.
И это — уже не про Птичку. Это — про всю Москву. Про то, что с ней делали. Про то, как из неё вынимали жизнь — по частям. Рынки. Дома. Дворы. Пассажи. Трактиры. Церкви. Переулки. Метро. Всё — под нож. Всё — под «благоустройство». Всё — под «лицо». А лицо — у города не своё. Лицо — заёмное. Нарисованное. Как на обложке глянцевого журнала. И этому лицу — мешает всё живое.
Но люди — не сдавались. Говорили. Писали. Пели. Стояли на своём.
«Птичий рынок на Таганке — символ аквариумистики СССР. Ну, потом — СНГ. Правда, и сейчас здорово: какое видовое разнообразие без железного занавеса. Мир открыт. И нас балует шикарным видовым составом. Что раньше и не снилось!»
«На всю страну знаменит Птичий рынок в Калитниках. Процветает почти семьдесят лет. И пребудет здесь вечно. На радость людям. Чтобы могли прикупить коретру или мотыля. Поглазеть на чужих дивных рыбок. Чем-то махнуться. Или даже продать излишки водорослей или рыбёшек».
«Да, тут раздолье. Подбирай для души: голубей, щеглов, кошечек-собачек…»
«И нутрий продают. Кур. Гусей. Любую живость… хоть обезьян и крокодилов…»
«И вот Птичий рынок разогнали!»
Тут — слёзы. У взрослых мужиков. У людей, которые помнили Трубу по рассказам отцов. У тех, кто водил сюда детей. У тех, кто помнил первые хомячки, первых черепах, первых голубей. И вот — то место, которое помнило их самих, — уходит.
«Эй, ты что? — ты чуть не плачешь…»
«Прощаюсь с детством, отрочеством и юностью…»
Вот эта фраза — самая точная. Не «прощаюсь с рынком». Не «прощаюсь с местом». Прощаюсь с детством, отрочеством и юностью. Потому что Птичка и была детством, отрочеством и юностью. Не метафорически. Буквально. Не «в смысле, детство». А детство как таковое — во всей его живой плоти. Через аквариумы. Через собачьи глаза. Через кроликов. Через голубей. Через щенков. Через соловьиные состязания — которые продолжались, пусть и не в трактирах, но в клетках. Через запах. Через руки. Через всё то, что осталось на всю жизнь.
Закрывая Птичку, закрывали не рынок. Закрывали — детство. И это — понимали. И это — говорили. И это — не помогло.
Москва — пустеет. Это — чувство. Физическое. Не метафора. Москва — пустой город. Потому что из неё вынимают жизнь — вещь за вещью. Место за местом. Дом за домом. Рынок за рынком. Пассаж за пассажем. Трактир за трактиром. Что-то — «на реставрацию» — и не возвращается. Что-то — «под реконструкцию» — и превращается в ТЦ. Что-то — просто уходит. И город — остаётся. Остаётся — но не тот. Не тот.
И вот об этой последней зиме — 2000-й — об этом последнем годе — об этом решающем дне — тридцатом декабря 2000-го — будет следующая глава. Финальная. О том, как это было. О том, как это выглядело. О том, что видели люди. Что говорили. О чем плакали. И о чем до сих пор молчат.

Глава 5. Тридцатое декабря

Тридцатое декабря 2000 года.
День, который надо помнить. Не как праздник. Не как дату в календаре. Как решающий день. День окончательного закрытия Птичьего рынка в Калитниках. Дату — запомнили. Разрушительные мероприятия продолжались ещё в начале января, но всё решилось — 30 декабря. Последний день. Перед новым годом. Перед двухнедельными каникулами. Чтобы — никто не очухался. Чтобы — никто не собрался. Чтобы — никто не проснулся за это время. Умно. Расчётливо. Подло.
Все знали. Все чувствовали. Всё шло к этому. Но до последнего верили, что — обойдётся. Что — отложат. Что — передумают. Что — не посмеют. Не посмеют разогнать триста лет истории перед Новым годом. Не посмеют опозориться на всю страну. Не посмеют — так.
Посмели.
Вечер 29-го
Вечером двадцать девятого клубный телефон разрывался. Не смолкал. Люди звонили друг другу — тем, с кем вместе ходили на Птичку. Незнакомые — тем, кто знал друг друга через рыб, через птиц, через собак. Через рынок. Через общее. Через своё. «Ты слышал? Закрывают». «Слышал». «Что делать будем?» «Не знаю. Поедем утром». «Поедем».
Газеты и радио — сообщили. В новостях — коротко. В прессе — сухо. «Птичий рынок закрывается». И всё. Без подробностей. Без объяснений. Без причин. Просто — «закрывается». И это — больно. Больно за формулировку. Больно за тон. Больно за то, что не было в этом ни капли уважения.
Ближе к ночи стало известно: территория Птичьего рынка оцеплена. ОМОН. Бойцы. Автобусы. По всему периметру. Ближе к одиннадцати — оцепление сомкнулось. Оставались считаные часы до утра.
Утром стало ясно: худшие прогнозы оправдались.
Утро 30-го
Свидетели. Их было много. Они видели. Они помнят. Они рассказывают — до сих пор.
«Я — свидетель. Видел. Уже на дальних подступах кордоны милиции. Пропускали только жителей окрестных домов. По паспортам. На Нижегородской улице и рядом в переулках — автобусы с ОМОНом. Стояли плотно. Стояли — до самого утра. Продавцы и покупатели привычно приехали. Ранним утром. Как всегда. Как каждую субботу. С клетками. Со щенками. С рыбками. С собаками. С аквариумами. С кормом. С мотылём. А их не подпустили к рынку даже близко. Рано утром часть продавцов — прорывалась на свои рабочие места. Как в прошлые выходные. Как всегда. Но их отбросили. Несколько человек сильно пострадало».
Прорвались. Пробились. С клетками. С ящиками. С животными. С товаром. К своим местам — которые были их — тридцать лет. Сорок лет. Пятьдесят. Больше. Прорвались — и их отбросили. Дубинками. Просто. Наотмашь. Как будто там — не люди. Как будто там — не клетки. Как будто там — не живые существа. Как будто там — не история.
«Примерно к девяти утра основная масса людей сконцентрировалась на углу Воловьей улицы, около магазина Автошины. Милиция в этот раз учла прошлые ошибки. В толпу — никто не лез. Сотрудники милиции только перегораживали Большую Калитниковскую улицу и выезд на Нижегородскую. Толпа любителей природы — ждала. Что будет дальше. Но — к каким-либо действиям — никто не был готов. Как обычно — все болтали. Но организаторов и активных деятелей — не нашлось. Потому — никто оцепление не прорывал. И к рынку — не пробивался. Кто-то — долго возмущался. Некоторые — осмотрелись и уехали. Кое-кто — открыл торговлишку трубочником и мотылём прямо здесь. В отведённой милицией резервации. Тут же — крутились съёмочные бригады телевидения».
И вот это — самое больное. Не ОМОН. Не дубинки. Не автобусы. Самое больное — это то, что толпа не была готова. Что не нашлось организаторов. Что всё кончилось — разговорами. Что боролись — плохо. Были не готовы. Не смогли. И вот это — больнее всего. Потому что двести лет Птичка собирала тысячи. Каждую субботу. Десятилетиями. Люди знали друг друга. Любили. Помнили. Ходили. Водили детей. Водили внуков. Выходили из дома — и шли. Через город. Через метро. Через пересадки. Через всё. И вот — вышли. Пришли. И — не смогли. Не смогли остановить. Не смогли защитить. Не смогли отстоять.
Это — приговор. Не властям. Себе. И вот поэтому — это так больно. И вот поэтому — до сих пор. И вот поэтому — никогда не забыть.
Телевидение
Программа ТВЦ. Московская. Снимала. Приехала. Картинно. По протоколу. И снимала — как надо. Тенденциозно. Профессионально. То есть — противно.
Брали интервью — с местными жителями. С теми, кто жил рядом с рынком. С теми, кто жаловался. Соседи. Дома напротив. Окна на Птичку. Жаловались годами. На антисанитарию. На грязь. На запахи. На шум. На помоечные воды. На бродячих собак и кошек. На зверей, которые свободно разгуливали по улицам. Про ужей в подъездах. Про крыс. Про воровство. Про плохую жизнь. Всё это — правда. Отчасти. Наполовину. Со своей стороны — правда. С другой — тоже правда. С третьей — тоже правда. Но журналистов интересовала одна. Только одна. Тенденциозная.
«Ну, тут понятно, откуда что растёт», — говорили знающие люди. «За такие интервью — платили». Не буквально. Может, и буквально. Никто не доказывал. Никто не судился. Никто не проверял. Но — понятно. Понятно — всем. Только — вслух — никто.
Журналисты других программ. Других каналов. Играли в объективность. И откровенно заявляли: мол, им безразлично, кто прав, а кто нет. Мы — журналисты. Мы — объективны. Мы — не на чьей стороне. Мы — над схваткой. И это — тоже было противно. Потому что в ситуации, когда одних выбрасывают на мороз — а другие стоят в оцеплении с дубинками, — объективность — это поза. Не позиция. Поза. И вот эта поза — вызывала то же самое. То же самое, что и у тенденциозных. Противно.
Девять утра. Плакаты
Круги вокруг рынка — висят плакаты. Призывают. Ехать. На Садовод. На новое место. Приезжайте. Пользуйтесь. Мы заботимся. Мы всё сделали. Мы всё устроили. Для вас. Только для вас.
Тут же — в переулке — стоят маршрутки. Специально. Для перевозки. На Садовод. Бесплатно. Прямо сейчас. Прямо отсюда. Вот они. Покатаем. Покажем. Устроим. Понравится. Не переживайте.
Одним словом — Садовод.
И вот — никто не пользовался.
Никто. Или — почти никто. Несколько человек. Человек десять. Может, двадцать. Съездили. Из многих тысяч. Поехали. Посмотрели. Вернулись. Туда же. На Воловью. И — рассказали. Во что превратили Садовод. В то самое. В чёрт знает что. Самое смешное — в Садоводе в тот день был санитарный день. Закрыто. Пусто. Гуляет ветер. И это — самое смешное. Не смешно. Не иронично. Просто — смешно. И даже это — не спасло Садовод.
Десять утра. Редение
«К десяти часам утра толпа стала изрядно редеть».
Редеть. Расходиться. Идти. Домой. Они уходили. Люди. С клетками. Со щенками. С рыбками. С кормом. С мотылём. С надеждой. С болью. С обидой. С отсутствием веры. Куда-то. Кто домой. Кто на работу. Кто — просто. Просто — идти. Идти куда-нибудь. Куда-нибудь. Лишь бы не стоять. Лишь бы ни стоять здесь. На Воловьей. У Автошины. В толпе. В пустой. В ничей. В конченной.
«Можно считать, что московского Птичьего рынка больше нет. Смерть его оказалась тихой и бесславной. К великому сожалению, мы показали свою полную инертность и неспособность к организованным действиям. Даже ради отстаивания своих собственных интересов».
Вот это — приговор. Себе. Без всякого. Без иронии. Без жалости. Прямо. Честно. Больнее некуда. Это говорили люди. Про себя. Про своих товарищей. Про своё. Про общее. И вот это — стало эпитафией.
Прощай, Птичка
«Прощай, Птичка! Птичку жалко!»
Птичку жалко. Птичку — жалко. Не «жаль». А именно жалко. Как живое. Как существо. Как родное. Птичку — как любовь. Как детство. Как мать. Как своё. Как то, без чего дальше. Жалко.
«Не-е, мы сопротивлялись. Устроили митинг прямо перед воротами Птички. По-доброму надеялись привлечь внимание властей. Но говорили только с сотрудниками милиции и журналистами».
Митинг. Перед воротами. Сотни людей. Сотни друзей. Сотни товарищей. Сотни таких же. Сотни — с болью. Но — говорили не с теми. Не с теми, кто решил. Не с теми, кто мог отменить. Не с теми, кто должен был слушать. А — только с милицией. И только с прессой. И милиция — не слушала. Не имела полномочий. Просто — исполняла. И пресса — не слушала. Просто — снимала. Просто — писала. Просто — делала свою работу. Как всегда.
«Да, действительно, все подходы к птичьему рынку с улиц и дворов — плотно блокировала милиция. Проходили только те, кто прописан в ближайших домах».
Оцепление — по всему периметру. Плотное. Непреодолимое. Мимо — только соседи. Те — самые. Которые — жаловались. Которые — с интервью на ТВЦ. И вот — эти — проходили. Эти — могли. Эти — были внутри. А те — которые любили. Которые ходили. Которые пришли. Те — стояли. Снаружи. В мороз. В декабре. В Москве. В своём городе. Снаружи. Своей собственной жизни.
Вокруг
«Но ведь торговали зооботаническим товаром на соседних улицах. Перед журналистами менты пресекали торговлю очень мягко. Однако без прессы гоняли жёстко».
Двойной стандарт. При прессе — мягко. Без прессы — жёстко. При камере — терпели. Без камеры — били. Публичное — для публики. Непубличное — для себя. Это тоже — система. Это тоже — логика. И это — тоже противно.
«Рано утром — жесткач. Около восьми утра, когда со своим товаром народ попытался перекрыть Нижегородскую улицу, — примерно полсотни человек вышли на дорогу. Но милиция быстро оттеснила их к обочине. Дубинки только мелькали. Хотя МВД утверждает, что спецсредств не применялось».
Полсотни человек. Со своим товаром. С клетками. С коробками. С рыбой. С птицами. Вышли на дорогу. Перекрыть. Потому что — надо. Потому что — кричать. Потому что — по-другому не слышат. И их — оттеснили. Быстро. Дубинки. Мелькали. По рукам. По плечам. По спинам. По чем попало. По людям. По клеткам. По живости. И МВД — официально — заявило: спецсредств не применялось. И всё. Точка. Кончено. Никто не проверял. Никто не расследовал. Никто не ответил.
Зачем закрыли
А зачем закрыли-то? Что сказали? Что объявили?
«Официальный повод закрытия рынка — неудовлетворительное санитарно-техническое и противопожарное состояние».
Санитарно-техническое. И противопожарное. То есть — не соответствует. Не тот уровень. Не те условия. Не та безопасность. Не так. Просто — не так. И всё. Официально.
«Новое место для рынка — такое фуфло. Претензий много. Мне там не нравится. Мы за старое место ещё поборемся».
Поборемся. Ещё. Мы. Свои. Те, кто — снаружи. Те, кто — в толпе. Те, кто — в декабре. На Воловьей. Тридцать лет после. Живые. И — борются. Так. Словом. С памятью. С клетками. С рыбками. С аквариумами. С детьми. С внуками. С жизнью. Борются за жизнь.
«От центра — далеко. Почти за кольцевую. Поедет не всякий. Но в мэрии говорят, что протест любителей природы — это ерунда. Важнее — жалобы жителей домов у рынка. На антисанитарные условия. Погибшие животные. Грязь. Вонь. Мол, перенос рынка окончательный… Про закрытие Птички будут рассказывать внукам, всякий раз поминая мэра в кепке».
Мэра в кепке. Помнят. Поминают. До сих пор. Каждый раз. Как Птичку вспомнят — мэра в кепке вспомнят. И это — не политика. Это — память. Личная. Народная. Своя. Не «официальная». Правильная. Живая. Обидная. Так помнят обидчика. Так помнят того, кто — отнял. Так помнят и будут помнить. Пока живы. Пока внуки. Пока рассказывают.
«Да, ёклмн, Птичий рынок надо было охранять и облагораживать. Объект культурного наследия. Достопримечательность».
Объект культурного наследия. Достопримечательность. Так — говорили. Так — писали. Так — требовали. Не сносить. Не переносить. А — охранять. И облагораживать. Делать лучше. Делать достойнее. Делать — по-человечески. Не «как получится». Не «куда придётся». А — как надо. Как — своё. Как — общее. Как — не чужое. И вот — не сделали. И — не сделают. Потому что нечего уже. Потому что — отняли. Потому что — нет.
Садовод
«А тут — ТЦ Садовод. Куда добраться практически нереально на общественном транспорте. А в выходные — и на своём автомобиле. Из-за запредельных пробок. Потому что рядом — другие большие торговые центры. А рыбки любят тепло. Их надо быстро доставлять домой. Недоступность — самый главный минус!»
Здесь — всё. В этой короткой фразе. Рыбки любят тепло. Их надо быстро доставлять домой. Рыбка в дороге — не в аквариуме. Рыбка в дороге — в мешочке. В пакетике. В банке. В темноте. В тесноте. Без подогрева. Без кислорода. Час-два — можно. Три-четыре — уже тяжело. Пять-шесть — гибель. Рыбка — умрёт. Живая — умрёт. И вот это — аргумент. Это — физика жизни. Это — наука Птички. Это — то, что понимали все, кто держал аквариум. Все. Каждый. До одного.
Садовод — это: два часа в одну сторону. Рынок — полчаса от центра. Разница — смертельна. Буквально. Для рыбок. Буквально. Для жизни.
И вот это — закрытое. Кем-то. В мэрии. В кепке. В кабинете. В расчёте. Оно — закрыто. Оно — знает. Что рыбки не довезут. Что утки и куры — не те. Что клетки — не те. Что запах — не тот. Что всё — не то. И — закрыто.
История
«ИСТОРИЯ ПТИЧЬЕГО РЫНКА В МОСКВЕ». Так называется. Так её пишут. Так вспоминают.
Её пишут пострадавшие. И это — правильно. Её должны были писать историки. Должны были писать чиновники. Должны были писать те, кто — вместе. Но историков — не позвали. Чиновников — не позвали. А позвали — тех, кто любил. Тех, кто ходил. Тех, кто помнит. И вот — они написали. Своими словами. Своей памятью. Своей болью. И это — самая честная история. И самая последняя. Пока живы. Пока помнят.
Три века. Охотный ряд. Труба. Калитники. Садовод. Путь. Переносы. Потери. Победы. Поражения. Радость. Обман. Соловьи. Голуби. Рыбки. Собаки. Коты. Хорьки. Норки. Контрабанда. Милиция. ОМОН. Дубинки. Маршрутки. Плакаты. Мэр в кепке. Прощай. До свидания. Больше не увидимся. Пока — не увидимся. Пока — не встретимся. Пока — не вернёмся. Тоже — вернёмся. Тоже — будем. Тоже — есть. Есть — потому что помнить. Есть — потому что живо. Есть — потому что Птичка — не рынок. Не место. Не площадь. Не Садовод. Не Труба. Птичка — это мы. Мы — помним. Мы — знаем. Мы — живём. И вот это — Птичка. Она — есть. Пока есть — мы.
Вместо эпилога
Есть такой анекдот.
Приходит мальчик на Птичий рынок. Подходит к продавцу. Спрашивает: «Дяденька, а хомячка можно?»
Продавец: «Можно».
Мальчик: «А медведя можно?»
Продавец: «Можно».
Мальчик: «А живого медведя?»
Продавец: «Сейчас — нет. Птичий рынок закрыли».
Это — анекдот. Так пересказывают. Так помнят. Так — живёт. И это — лучший памятник, какой можно было поставить. Не гранит. Не табличка. Не мемориал. А — анекдот. Потому что анекдот — живёт. Потому что анекдот — передают. Потому что анекдот — не погибает. Пока есть мальчики. Пока есть дяденьки. Пока есть Птичка. В памяти. В шутке. В жизни.
Птичка жива. Пока мы — живы. И — наоборот.