Система. Глава 6. Недостаточно версия 1. 03

После прогулки в парке я несколько дней старался ничего специально не замечать. Это оказалось непросто: стоило однажды увидеть трещину, и взгляд начинал возвращаться к ней даже тогда, когда я собирался посмотреть на что-нибудь за стеклом. Но хотя бы блокнот оставался в портфеле.
В первый вечер я машинально достал его вместе с ноутбуком, увидел знакомую чёрную обложку и убрал обратно. На следующий день даже не расстегнул отделение портфеля. От этого возникло странное чувство дисциплины, будто отказ наблюдать за собой тоже требовал ежедневного усилия.
Я снова покупал кофе, отвечал на сообщения за завтраком, работал по вечерам. Слушал Сонины истории о людях, которых путал, и напоминал Максу о школе, хотя по его лицу было видно, что забыть о ней он не может даже дома. Иногда ловил себя на попытке всё это объяснить, но оставлял объяснение недодуманным. Хотелось немного пожить без постоянной проверки собственной жизни.
Это даже начало получаться. Кофе снова стал просто тёплым стаканом в руке, дорога — временем, которое надо проехать, а домашний вечер не требовал обязательной записи перед сном. Я не чувствовал себя свободнее или внимательнее. Зато перестал ожидать открытия от каждого собственного движения, и от этого стало спокойнее.
Довольно скоро выяснилось, что вопросы прекрасно обходятся без моего участия. Достаточно было обычной субботы.
;
Мы завтракали поздно. Макс появился на кухне ближе к одиннадцати с таким лицом, будто его подняли среди ночи. Соня уже успела поесть, снова проголодаться и теперь извлекала из булочки изюм, оставляя на тарелке всё остальное. Лена несколько раз посмотрела в окно: редкое октябрьское солнце освещало противоположный дом, и даже соседские кондиционеры на его стене выглядели празднично.
Окно было приоткрыто. С улицы тянуло холодом и влажными листьями, а от кофеварки поднимался знакомый горьковатый запах. На столе лежал мой телефон. Экран гас, через минуту снова вспыхивал, хотя новых сообщений не приходило: я просто касался его, проверяя время и возвращаясь к рабочей переписке.
— Может, съездим куда-нибудь? — спросила она.
— Куда?
— Погулять. В центр, в парк. Можно за город, пока погода такая.
Соня отложила булочку.
— А куда за город?
— Сейчас папа посмотрит.
— Почему сразу папа?
Лена кивнула на телефон у меня в руке.
— Ты уже подготовился.
— Я по работе отвечаю.
— Знаю. Поэтому и предлагаю сменить занятие.
Макс налил сок и сообщил, что никуда не поедет.
— Ты ещё не знаешь куда, — сказала Лена.
— У меня вечером с ребятами.
— Во сколько? — спросил я.
Он посмотрел на меня поверх стакана.
— Пап, можно в субботу без диспетчерской?
Я усмехнулся. Вопросов было ещё несколько, но я удержал их при себе. Лена снова повернулась ко мне, и я посмотрел на сообщение: в понедельник нужно было показать промежуточные результаты проекта. Оставались два расчёта, которые мне хотелось проверить самому.
Формально сообщение ничего не требовало прямо сейчас. Последняя фраза была даже доброжелательной: «Хороших выходных». Но над ней лежал файл с моими цифрами, и я уже видел две строки, которые хотел сверить. Если открыть сейчас, думал я, к обеду всё будет закончено. Тогда остаток дня действительно станет нашим.
— Давайте на следующих выходных.
— А сегодня? — спросила Соня.
— Мне поработать надо. Часа два посижу, зато потом будет спокойно.
Макс негромко хмыкнул.
— Что?
— Ничего. Потом.
— Что потом?
— У тебя всё потом. Сейчас проект, после проекта ещё что-нибудь.
Лена попросила его не начинать, но я уже отложил телефон.
— Когда это у меня всё потом?
— Ну постоянно. «На выходных посмотрим». «После Нового года». «Сейчас закончу». — Он пожал плечами. — Ты сам спросил.
Отвечать хотелось немедленно. Например, объяснить, откуда берутся деньги на его компьютер и наши поездки. Это был сильный довод: после него спор обычно переставал касаться конкретной субботы и превращался в обсуждение моей полезности для семьи.
— Мы всё-таки едем? — спросила Соня.
Я снова взял телефон.
— Сегодня нет. В следующий раз обязательно.
— Хорошо, — сказала Лена и встала убрать чашку.
Мне не удалось услышать в этом ни упрёка, ни обиды. Возможно, она просто приняла ответ. Но почему-то захотелось, чтобы она ещё немного поспорила: тогда можно было бы продолжать объяснять, как много я делаю ради того, чтобы нам всем было лучше.
Соня вернулась к булочке. Изюма в ней почти не осталось, и теперь перед ней лежал разорванный мякиш, утративший всякий смысл. Она посмотрела в окно, потом спросила Лену, можно ли хотя бы выйти во двор. Лена сказала, что можно. Разговор о поездке закончился так буднично, словно её никто всерьёз и не планировал.
Через полчаса у каждого нашлось занятие. Макс ушёл к себе, Соня достала карандаши, Лена разобрала бельё. Я открыл ноутбук и довольно быстро нашёл расхождение в расчёте. На несколько минут даже обрадовался: значит, остался не зря.
Солнце дошло до края стола. Свет лёг на клавиатуру, и на чёрных клавишах стали видны отпечатки пальцев. Из комнаты Сони доносился скрип фломастера, потом она позвала Лену посмотреть рисунок. Я услышал Ленино «сейчас», шаги в коридоре и некоторое время ждал, что позовут меня тоже.
Не позвали. Это было справедливо: я работал.
Игорь ответил не сразу, а когда перезвонил, за его голосом слышался детский визг.
— Ты чего в субботу?
— Один вопрос.
— Андрей, у меня ребёнок на шее.
— В переносном смысле?
— Пока в прямом. Говори быстрее, мы сейчас превращаемся в лошадь.
Я объяснил, что нашёл. Игорь помолчал, попросил кого-то держаться покрепче и сказал:
— Это в понедельник поправим.
— Я знаю. Хотел закрыть.
— Ноутбук закрой. Это проще.
— Спасибо за консультацию.
— Бесплатная только по выходным.
Он отключился. Я посмотрел на таблицу. Ничего срочного действительно не было; никто не писал мне с требованием немедленно всё исправить. Однако понедельник обещал стать спокойнее, если разобраться сейчас, а за спокойным понедельником уже угадывалась более удобная неделя.
Примерно такую неделю я готовил себе и в прошлую субботу.
Я закрыл ноутбук. Из кухни донёсся звук воды, Соня что-то спросила у Лены. Можно было встать, предложить хотя бы недолгую прогулку, пока солнце ещё не ушло за дом.
Я дошёл до двери комнаты. В прихожей лежали Сонины ботинки, рядом — сложенная куртка. Лена, видимо, уже решила выйти с ней одна. На мгновение я представил, как быстро одеваюсь, догоняю их у лифта и говорю, что передумал. Соня обрадуется. Лена, возможно, ничего не скажет, только подвинется, освобождая мне место.
В этот момент в голове снова всплыла строка расчёта. Я попробовал удержать обе картины одновременно: солнечный двор и таблицу с неправильной цифрой. Двор сразу стал фоном, по которому я иду, продолжая мысленно проверять формулу.
Вместо этого я открыл крышку снова.
После закрытия ноутбука таблица никуда не исчезла. Теперь она просто занимала место внутри, и я заранее знал: если выйду из дома, буду идти рядом с ними и продолжать считать. Исправить расхождение казалось самым разумным способом наконец от него освободиться.
Когда я закончил, солнце уже ушло с окон противоположного дома. Соня и Лена вернулись с красными от холода щеками и пакетом булочек из пекарни. Я объяснил, что зато теперь понедельник будет проще.
Лена сказала:
— Хорошо.
На этот раз я уже слышал, как это слово ничего от меня не требует.
;
В понедельник Виктор Павлович собрал нас на совещание. Год шёл хорошо, и это было приятно хотя бы потому, что при плохих результатах приходилось объяснять прошлое, а при хороших можно было сразу переходить к будущему.
В переговорной пахло свежим кофе и нагретым пластиком проектора. На столе стояли бутылки воды, которых никто не открывал; за окном висело ровное серое небо. Я пришёл раньше и успел ещё раз проверить субботний расчёт. Ошибка была исправлена, цифры сходились. Увидев итоговую строку, я испытал короткое удовлетворение — не сильное, но чистое. Ради него стоило потратить несколько часов.
— Если ноябрь не подведёт, закроемся выше плана, — сказал он. — Отработали достойно.
Игорь склонился ко мне:
— Теперь точно разрешат отдохнуть.
На экране появилась следующая диаграмма. В ней уже были новые клиенты, расширение команды и рост выручки. Столбец будущего года возвышался над нынешним, как будто заранее знал результат нашего обсуждения.
Слайд сменился без паузы. Зелёный столбец текущего года, который секунду назад подтверждал наш успех, стал средним из трёх. Справа от него вырос следующий — выше и ярче. Под ним стояла цифра, ещё никем не заработанная, но уже достаточно конкретная, чтобы разложить её по месяцам и фамилиям.
— Здесь целимся в пятнадцать процентов. Амбициозно, но реально.
— А если сделаем? — спросил я.
Виктор Павлович остановился.
— Пятнадцать процентов?
— Да.
— Будет хорошо.
— А потом?
Игорь опустил глаза. Я заметил, как у него дрогнул уголок рта.
— Потом поставим новый план, — ответил Виктор Павлович.
— Тоже с ростом?
— Надеюсь. А ты предлагаешь после удачного года закрываться?
Кто-то засмеялся.
— Андрей ищет финальный уровень, — пояснил Игорь.
Виктор Павлович улыбнулся, потом заговорил уже серьёзно: издержки растут, клиентов надо удерживать, людям нужно повышать зарплату, конкуренты не возьмут паузу вместе с нами. Я слушал и не находил в его словах ничего нелепого. Некоторые из этих доводов сам повторял на встречах.
— Я понимаю, — сказал я.
— Тогда в чём вопрос?
Ответа, который можно было произнести в этой комнате, у меня не нашлось.
Спросить хотелось не о процентах. Я хотел понять, существует ли цифра, после которой график можно не продолжать вверх. Но вопрос был неправильно устроен для рабочего совещания. Компания не могла остановиться в момент, когда мне стало достаточно; сотрудники не переставали ждать повышения зарплаты, клиенты — новых условий, владельцы — результата. И я сам ещё недавно принял должность именно потому, что прежнего уровня перестало хватать.
Совещание продолжилось. Я записал сроки и ответственных, согласился с одной задачей, по другой попросил уточнить бюджет. Всё снова стало привычным. Только взгляд время от времени возвращался к диаграмме.
Нынешний результат ещё не успели получить окончательно, а его уже приготовили для сравнения с будущим. Пятнадцать процентов ничего не отнимали у сделанного, однако рядом с ними сегодняшний успех приобретал вид недостаточно высокой ступеньки.
Виктор Павлович тоже отвечал перед кем-то за эти цифры. Это не делало их менее обязательными для нас. Требование приходило с той стороны стола, где сидел он, но не начиналось там.
Он говорил спокойно, иногда поправлял очки и делал пометки в распечатке. Я не видел в нём человека, придумавшего для нас бесконечный рост. Скорее, он первым успел принять новую цифру как условие, которое нужно выполнить, а теперь помогал принять её остальным. Через неделю я, вероятно, так же буду объяснять своим людям, почему пятнадцать процентов амбициозны, но реальны.
Я подумал о своей субботней таблице. У неё тоже было понятное назначение и разумное объяснение. В каждом отдельном случае оставалось только согласиться. Непонятно было другое: в какой момент из множества разумных действий складывалась жизнь, для которой всё время требовалось ещё немного подготовиться.
;
Вечером Лена села рядом со мной на диван и показала фотографии дома.
Я только устроился с чашкой чая и собирался включить фильм. Лена поджала под себя ногу, приблизила экран и стала листать снимки. От телефона на её лице двигался холодный свет: светлая стена, тёмное окно, зелёный участок.
— Это Оксана прислала.
— Какая Оксана?
— Которая с Ромой.
— А.
Кто такая Оксана, я так и не вспомнил, зато терраса мне сразу понравилась. Дерево, низкое солнце, участок, за которым начинался лес. На следующем снимке была гостиная с камином и высокими окнами. Кухня выглядела так, словно готовить там собирались только люди, заранее согласовавшие цвет продуктов с интерьером.
На краю одного кадра стоял детский самокат. Он нарушал журнальный порядок и почему-то делал дом убедительнее. Здесь действительно жили, выходили на террасу, бросали вещи не на место. Я увеличил снимок, рассмотрел широкие доски пола, потом вернулся к окнам.
— Сто восемьдесят метров, — сказала Лена.
— И всё их?
— Нет, половину для фотографий одолжили.
Я придвинулся ближе. Кабинет, гардеробная, гостевая комната. На террасе я уже выбирал место для гриля, хотя не знал даже, в какой стороне находится дом.
В кабинете стоял стол у окна. Я представил раскрытый ноутбук, полку для документов, дверь, которую можно закрыть. Мысль была особенно приятной после субботы: работаю несколько часов, заканчиваю, выхожу к семье. Никаких таблиц на кухонном столе, никаких проводов среди Сониных поделок.
— Далеко?
— Оксана говорит, сорок пять минут.
— Ночью?
— Андрей.
— Уточняю. Время суток сильно влияет на красоту загородной жизни.
Лена улыбнулась и вернулась к фотографии гостиной. Я посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на нашу комнату. Телевизор, стол, дверь в коридор — всё стояло на своих местах, но как будто чуть ближе друг к другу.
Наша квартира не была маленькой. Девяносто с лишним квадратных метров когда-то казались пространством, которое ещё предстояло научиться заполнять. У Макса и Сони были свои комнаты, у нас — спальня, в коридоре можно было разминуться, не поворачиваясь боком. Но после чужих ста восьмидесяти метров взгляд начал замечать не комнаты, а границы между ними.
— У нас всё-таки кухня маленькая, — сказал я.
Лена повернула голову.
— Повтори.
— Что?
— Я хочу запомнить точно.
— Ну маленькая. Я же не говорил, что она огромная.
— Ты говорил, что нам хватает.
— Хватает. Просто могла бы быть больше.
Она рассмеялась.
— Два месяца объясняю. Оксане потребовалось шесть фотографий.
— Ты же сама показывала сто двадцать семь метров.
— Показывала.
— А теперь дом.
— Я не говорю, что нам нужен дом. Мне фотографии понравились.
— А мне, значит, нельзя?
— Можно. Я просто хочу понять, когда ты успел перейти от «нам и так хватает» к месту для гриля.
Я посмотрел на экран. Место действительно уже было выбрано: справа от ступеней, чтобы дым не шёл в окна. Объяснить, зачем я это решил, не получалось.
Я хотел возразить, но Лена уже встала с дивана. Попросил переслать снимки и ещё раз открыл террасу.
Собственная квартира оставалась прежней. На кухне по-прежнему было тесно, когда мы все оказывались там одновременно. Лена говорила об этом не зря. И всё же за последние десять минут к привычному неудобству что-то прибавилось.
Теперь я сравнивал нашу жизнь с жизнью, которой не видел. Я знал размер чужой гостиной, но не знал, как в ней проводят вечера. Тем не менее там уже казалось просторнее не только телу.
Саму перемену было трудно поймать. Я не помнил секунды, в которую захотел дом, и даже не был уверен, что хотел именно его. Зато заметил, как перестало устраивать то, с чем я спокойно жил до фотографий. Будто сначала у меня что-то отняли, а уже потом показали, где это можно получить обратно.
Квартира площадью сто двадцать семь метров всё ещё оставалась в сохранённых объявлениях. Несколько дней назад я мысленно расставлял там мебель и видел решение наших бытовых неудобств. Теперь в воображении у неё уже не было террасы, леса и отдельного кабинета. Ничего из обещанного она не потеряла. Просто рядом появился вариант, после которого её преимуществ стало меньше.
;
На следующий день в лифте бизнес-центра меня окликнул Антон. Мы несколько раз пересекались по работе, но давно не виделись. Я узнал его не сразу: лицо стало заметно уже, одежда сидела иначе, и двигался он как-то легче.
Он вошёл на шестом этаже, придержал дверь для женщины с папкой и только потом повернулся ко мне. Пиджак, который раньше натягивался на животе, теперь свободно сходился на одной пуговице. Даже ремень выглядел новым или, по крайней мере, застёгнутым на другом отверстии.
— Ты вообще другой, — сказал я, пожимая ему руку.
— Пятнадцать килограммов оставил в прошлой жизни.
— Где именно? Мне тоже туда надо.
Он засмеялся.
— Перестал есть всё, что не успевает убежать.
— Очень научно.
— Да ничего особенного. Тренер, питание, сон. Месяцев восемь занимаюсь.
Я ещё раз посмотрел на него. Мы были примерно одного возраста, и от этого результат казался не просто хорошим, а каким-то лично ко мне относящимся.
Если бы Антон был моложе лет на десять, можно было бы сослаться на возраст. Если бы рассказывал о болезни, сравнение показалось бы неприличным. Но передо мной стоял знакомый мужчина, занятый примерно такими же делами, с тем же количеством часов в сутках. Значит, дело было не в возможности. Оставалось слово, которое я уже мысленно поставил напротив себя: запустил.
— Нормально выглядишь.
— Сейчас да. Достало уже. После сорока, если собой не заниматься, всё быстро едет.
— Спасибо за оптимизм.
— Да ты сам знаешь.
Мы обменялись номерами и договорились как-нибудь встретиться — без даты, с той доброжелательной неопределённостью, которая никого ни к чему не обязывает.
Вечером я чистил зубы и задержался перед зеркалом. Живот, седина у висков, усталое лицо. Всё это было здесь и утром, но теперь я смотрел внимательнее, поворачивался боком, расправлял плечи. Свет над зеркалом показался неудачным.
Я втянул живот, задержал дыхание, затем отпустил. Футболка легла прежними складками. На виске серебрились несколько волосков, которые неделю назад не требовали никакого решения. Теперь каждый выглядел отдельным пунктом в списке того, чем следовало заняться.
— Ты там живой? — спросила из спальни Лена.
— Зубы чищу.
Она появилась в дверях.
— Я уже начала переживать за эмаль.
Я сполоснул щётку. Лена посмотрела на меня, потом на отражение.
— С кем встретился?
— Почему обязательно с кем-то?
— Просто так ты на себя настолько недовольно не смотришь.
Пришлось рассказать про Антона.
— Понятно, — сказала она. — Завтра зал?
— Почему завтра?
— Сегодня уже поздно.
— Я вообще ничего не говорил про зал.
— Хорошо. Тогда ложись спать.
В постели я открыл статью о тренировках после сорока. Потом другую, о питании. В каждой находилось что-нибудь, что стоило начать делать раньше. К часу ночи я с некоторой тревогой изучал, как недосып мешает восстановлению.
Сайты не соглашались между собой. Один обещал результат при трёх тренировках в неделю, другой уверял, что без ежедневной активности толку не будет. Кто-то советовал считать калории, кто-то — не считать и следить за составом продуктов. Я переходил по ссылкам, сравнивал программы и постепенно чувствовал себя человеком, который уже начал меняться.
Лена повернулась ко мне.
— Ты про здоровье читаешь?
— Угу.
— Главное, спать не ложись. Не прерывай лечение.
Я усмехнулся, но телефон отложил только через полчаса. За это время успел посмотреть видео, открыть калькулятор и прикинуть, с чего начну.
Ни Антон, ни авторы статей не придумали за меня желание чувствовать себя лучше. Мне и прежде хотелось быть сильнее, меньше уставать. Но теперь тело, которое целый день носило меня по делам, лежало в темноте как невыполненная работа.
Утром у меня было тело. К ночи появился проект его исправления.
;
Через пару дней я достал блокнот и записал рядом три вещи: дом Оксаны, встречу с Антоном, план будущего года.
Лист оставался чистым несколько минут. Хотелось найти общее слово раньше, чем записывать подробности, но каждое звучало слишком готово: зависть, развитие, сравнение. Я знал их значение и всё же не был уверен, что хоть одно объясняет, почему после чужой фотографии у меня изменилось собственное пространство.
Напротив дома написал: «Наша квартира стала меньше». Зачеркнул. Стены оставались на месте. «Стала казаться меньше».
С Антоном получилось то же самое. Я не постарел за время поездки в лифте. Но после неё собственный возраст увидел иначе.
Цифры на совещании тоже не изменили результата нашей работы. Изменилось то, рядом с чем на него предлагалось смотреть.
Такое уже случалось с покупками, и прежде мне казалось, что я примерно понимаю эту неприятную особенность сравнения. Теперь она касалась почти всего: работы, дома, тела, того, каким отцом я должен стать. Чтобы почувствовать отставание, не обязательно было что-нибудь потерять.
Я попробовал представить обратное: убрать фотографию, забыть разговор, закрыть презентацию. Дом от этого не становился просторнее, Антон не возвращал прежний вес, а новый план оставался в рабочих документах. Увиденное продолжало участвовать в оценке, даже когда я понимал, откуда оно взялось.
Внизу страницы написал:
Мне хватает — по сравнению с чем?
Вопрос хотелось адресовать кому-нибудь другому. Но отвечать предстояло мне, теми же словами и мерками, которым я уже перестал вполне доверять.
;
В пятницу за ужином Лена спросила, помню ли я, как мы собирались в Петербург.
— Мы же ездили.
— С детьми. Я про вдвоём.
— Когда?
— Хороший вопрос. — Она положила вилку. — Года три назад. Ты сказал: закончу большой проект и съездим на пару дней.
Я попытался вспомнить проект и обнаружил, что под это описание подходят почти все. Зато сам разговор понемногу вернулся: Лена показывала небольшой отель, мы обсуждали, как хорошо было бы никуда не спешить, гулять, заходить куда захочется, не согласовывая маршрут с двумя людьми, у которых каждые сорок минут появляются противоположные потребности.
— Так давай съездим, — сказал я.
— Давай.
— В ноябре?
— Можно.
Я сразу начал перебирать дела. В начале месяца запуск, потом отчётность, но дальше вроде бы становилось свободнее.
— Сейчас только этот проект закрою…
Лена подняла глаза. Я замолчал, и несколько секунд мы смотрели друг на друга, пока она не улыбнулась.
— Договаривай.
— Хотел сказать: потом спокойно съездим.
— Конечно.
— Ты могла бы хотя бы интонацию поменять.
— Ты тоже. За три года.
Я засмеялся.
— Значит, не очень изменился.
— В этом ты стабилен, — сказала Лена и потянулась за чашкой.
Я невольно вспомнил диаграмму на совещании: результат получен, следующий уже ждёт. Даже обещание отдохнуть сохранялось без изменений, пока менялись проекты, которыми я его предварял.
— Давай купим билеты сейчас.
Лена посмотрела с недоверием.
— Прямо сейчас?
— А что?
— Ничего. Я согласна.
Она достала телефон. Я спросил, с кем останутся дети; Лена сказала, что позвонит маме, та давно обещала побыть с ними несколько дней. Это было реальное дело, которое требовалось устроить, и я с готовностью за него ухватился.
— Тогда сначала надо…
— Андрей, пока просто выбери даты. Я сейчас спрошу.
Она отошла позвонить, а я открыл календарь. Пятнадцатое, шестнадцатое, семнадцатое. Несколько предварительных записей, ничего такого, что нельзя было передвинуть. Тем не менее назвать эти дни вслух оказалось неожиданно трудно.
На пятницу стояла встреча без подтверждения, на понедельник — отчёт, который можно подготовить заранее. Суббота и воскресенье были пустыми. Три свободных дня лежали рядом так очевидно, что мне стало не по себе: выходило, поездку всё это время удерживала не невозможность, а моё нежелание объявить что-то личное достаточно веской причиной.
До покупки поездка могла состояться в любое подходящее время. Билет превращал её в обязательство. Мне предстояло заранее отдать три дня жизни, ещё не убедившись, что на них не найдётся более веского основания.
Лена вернулась.
— Мама сможет. Что у тебя?
— С пятнадцатого по семнадцатое вроде нормально.
— «Вроде» в списке тарифов нет.
— Лен, там ещё могут встречу поставить.
— Скажешь, что тебя не будет.
Она произнесла это так просто, будто моё отсутствие могло быть исходным условием, с которым остальным придётся считаться. Я смотрел на календарь и искал причину, почему именно в моём случае такой порядок не годится.
— Покупай, — сказал я наконец.
Мы выбрали поезда. Лена заполнила данные, уточнила у меня номер документа и повернула экран. Оставалось оплатить.
— Точно? — спросила она.
— Да.
Когда появились билеты, я зачем-то ещё раз проверил даты.
На экране стояли наши имена, номера мест, время отправления. Лена увеличила билет и улыбнулась — легко, почти по-детски. Я тоже обрадовался. Сразу представил утренний вокзал, два стакана кофе, окно поезда и несколько часов, в которых от меня ничего не зависит.
— А если…
Лена ждала продолжения.
— Ничего, — сказал я.
— Если что-нибудь случится, разберёмся.
Обычно примерно этими словами я успокаивал себя, откладывая поездку. Теперь ими предлагалось успокоиться и поехать.
Некоторое время я сидел с непривычным чувством: впереди действительно было то, чего мы хотели. Вместе с радостью сохранялась тревога, будто я разрешил себе удовольствие раньше, чем заслужил полное право на него.
;
В выходные я открыл календарь за прошлые годы. Сначала искал тот проект, после которого обещал Лене Петербург, потом стал листать дальше.
Даты уходили вверх под движением пальца. Некоторые недели были заполнены почти целиком: короткие названия встреч, фамилии, адреса, напоминания купить или позвонить. Пустые дни попадались реже и почему-то тревожили сильнее. Я не мог понять, были они свободными или просто не оставили цифрового следа.
«Согласовать КП». «Документы». «Шины». «Позвонить Сергею».
Некоторые записи больше ничего мне не говорили. По другим сразу вспоминался целый день: запах шинного сервиса, дождь во время поездки, гостиничный номер с окном, которое нельзя было открыть. Между рабочими делами находились отпуска, дни рождения, школьные праздники. Жизнь не ждала моего разрешения и происходила всё это время.
Я помнил много хорошего. Мы смеялись, ездили к морю, встречали гостей, ругались из-за мелочей и мирились. Было бы неправдой объявить эти годы какой-то подготовкой, в которой ничего настоящего не случилось.
Но рядом с каждым периодом вспоминалось условие, после которого должно было стать легче. Закончим ремонт. Выплатим кредит. Соня подрастёт. Макс перейдёт в другую школу. Пройдёт трудный сезон. Получу повышение.
Самое неприятное заключалось в том, что многое действительно произошло. Ремонт закончился, кредит мы выплатили, дети выросли, денег стало больше. Мне не обещали заведомо невозможного. Я мог пройтись по квартире и потрогать результаты: столешницу, которой мы когда-то радовались, дверь в детскую, шкаф, избавивший прихожую от коробок.
После каждого такого события какое-то время становилось лучше. Иногда на несколько дней, иногда надолго. Потом я привыкал к решённой задаче и уже с её высоты видел следующую. Полученное не исчезало; оно переставало отвечать на вопрос, можно ли наконец выдохнуть.
Я нашёл месяц переезда. Вспомнил, как мы стояли среди коробок, Лена ходила из комнаты в комнату, а дети спорили, где чья будет кровать. Мне казалось, пространства столько, что мы не скоро его освоим.
Макс тогда бегал из одной комнаты в другую, считая шаги. Соня была маленькой и выбрала себе место возле окна, потому что оттуда виднелась детская площадка. Мы ели пиццу прямо из коробки, сидя на полу: стола ещё не было, зато уже были ключи, стены и чувство, что теперь начнётся более устроенная жизнь.
Я помнил первую ночь. В квартире отдавалось эхом каждое движение, холодильник казался слишком громким, а коридор — длинным. Лена сказала, что здесь можно потеряться. Мы засмеялись, хотя оба знали: нам просто хорошо от количества пространства.
Теперь детям действительно требовалось больше места. Они изменились. Соня уже не хотела хранить свои вещи там, где удобно нам, у Макса появилась жизнь, для которой недостаточно кровати и стола. Нельзя было просто вернуть себе прежнее ощущение квартиры, как возвращают фотографию в исходный размер.
Но я не знал, сколько именно места прибавилось к их потребностям, а сколько — к моему представлению о том, как должны жить дети человека, который сумел чего-то добиться. Оба довода звучали заботливо. Оба позволяли работать ещё больше.
Из кухни донёсся смех. Я закрыл ноутбук и пошёл туда.
Макс что-то показывал Соне на телефоне. Она спорила, тянулась отобрать его, он поднимал руку выше. Лена резала овощи и просила не толкать стол. Я остановился в дверях; несколько секунд меня никто не замечал.
Под потолком горел тёплый свет. На столе лежали огуречные очистки, Сонины карандаши и зарядный провод Макса; в маленькой колонке негромко играла музыка, которую выбрала Лена. Всё было тесно ровно настолько, чтобы каждому приходилось учитывать остальных.
Это и было многое из того, ради чего я так старался. Никакой особенной сцены: дети шумят, ужин ещё не готов, стол опять занят. Я любил всё это и при этом умудрялся воспринимать как обстановку, в которой нужно закончить дела, чтобы потом наконец уделить семье время.
— Пап, скажи ему! — потребовала Соня.
— Что сказать?
— Чтобы отдал!
Макс протянул ей телефон. Лена попросила меня достать большую миску, и я полез в шкаф, где она стояла за кастрюлей. Через минуту уже думал, что хранить посуду у нас совершенно негде.
;
В следующие две недели слово «потом» попадалось мне так часто, что я перестал мысленно его отмечать. Оно не всегда было обманом. Иногда действительно требовалось дождаться ответа, закончить дело, собрать деньги. От этого привычка становилась ещё незаметнее: верные причины поддерживали все остальные.
Тем временем я купил весы, оформил подписку на приложение и заменил спортивные часы. Старые работали, но новые обещали более подробные показатели. Разбираться в них оказалось приятно: у тела появились графики, а у моих намерений — вид серьёзного плана.
Первое взвешивание приложение отметило как начало пути. Слово понравилось мне больше, чем число. Уже на следующий день появилась линия, пусть состояла она всего из двух точек. Я открыл её утром, потом после обеда, хотя знал, что за несколько часов она не изменится.
Часы напоминали встать, сообщали о качестве сна и хвалили за выполненную цель. Если цель не закрывалась, круг оставался разомкнутым. Эта небольшая щель действовала сильнее, чем я ожидал. Вечером я мог пройтись по квартире или спуститься за водой только ради того, чтобы цветная окружность стала целой.
Однажды вечером я отказался от десерта. Лена уже собиралась поставить передо мной тарелку.
— Не буду. Решил немного в форму прийти.
— В какую?
— В нормальную.
— А сейчас ты в какой?
Я посмотрел на неё. Лена улыбнулась и убрала тарелку.
— Всё, молчу. А то сейчас опять будем выяснять, кто установил норму.
— Ты считаешь, мне не надо собой заниматься?
— Надо, если хочешь. Я про другое. Ты уже две недели готовишься так, будто собираешься сдавать тело комиссии.
— Я занимаюсь.
— Знаю. И ещё занимаешься выбором того, с чем будешь заниматься. Сколько ты часы выбирал?
— Я характеристики сравнивал.
— Три вечера.
— Эти точнее считают.
— А те насколько врали?
Я не знал. Сравнить показания было не с чем, кроме других часов и отзывов людей, которых я тоже не знал.
— Здесь больше возможностей, — сказал я и сразу вспомнил Ольгу с её разговором о школе.
Лена закрыла холодильник.
— Мне иногда кажется, ты не можешь просто что-нибудь делать. Тебе нужно довести себя до состояния, в котором всё наконец будет правильно.
— До какого состояния?
— Откуда я знаю? Нормальный вес, хорошая должность, квартира побольше. — Она помолчала. — Я сама такая с этой квартирой. Но ты даже отдыхать пытаешься так, чтобы потом лучше получалось работать.
Она ушла к Соне, а я остался возле стола. На руке светились новые часы. Они действительно были удобнее прежних, и мне хотелось ими пользоваться. Странно было не то, что я их купил, а то, с какой лёгкостью покупка стала частью доказательства: теперь я наконец занимаюсь собой как следует.
До этого, выходило, занимался недостаточно. Хотя ещё недавно вообще не собирался давать этому оценку.
Экран погас. Я поднял запястье, и он послушно загорелся снова. До дневной цели не хватало шестисот шагов. Было уже поздно, за окном моросило. Я прошёл по коридору в спальню, вернулся на кухню и поймал себя на том, что считаю расстояние.
;
Вечером я открыл блокнот и написал:
Что будет достаточно?
Вопрос занял почти всю верхнюю строку. Я подчеркнул его один раз, потом второй и сразу почувствовал, что занимаюсь оформлением вместо ответа. На кухне было тихо. Семья разошлась по комнатам; из-за двери Макса доносились редкие щелчки клавиатуры, в коридоре мерно шли настенные часы.
Первой пришла квартира. Сто двадцать метров, отдельное место каждому, стол, за которым никому не придётся двигать чужие вещи. Это можно было измерить и представить. Но вслед за квартирой вспомнилась Оксанина терраса. Я ещё не получил первого, а уже знал, с чем смогу его сравнить.
Я поправил число: не сто двадцать, а сто двадцать семь — столько было в объявлении. Точность успокоила. Семь дополнительных метров ничего не меняли в рассуждении, зато создавали ощущение, что ответ можно найти расчётом.
С доходом получилось хуже. Сумма, которая несколько лет назад казалась большой, теперь выглядела хорошей, но не позволяющей особенно расслабиться. Расходы выросли, и на многие были реальные причины. Я не мог просто объявить их выдуманными, чтобы получить более удобный ответ.
Я попробовал с другой стороны: пусть денег будет достаточно для привычной жизни без постоянной тревоги. Но сколько стоит отсутствие тревоги? Чем надёжнее хотелось всё устроить, тем больше обстоятельств приходилось учитывать.
Потом записал вес, должность, поездки. Рядом с детьми цифры поставить не удалось. Как узнать, что я дал им достаточно? По оценкам, по будущей работе, по тому, захотят ли они приезжать домой? Любая мера либо ничего не гарантировала, либо превращала их жизнь в подтверждение того, что я хорошо справился со своей.
Я вспомнил субботнее лицо Сони, когда спросил, поедем ли мы сегодня, и Максово «потом». Можно было провести с ними больше времени, но сколько именно считалось бы достаточным? Один свободный выходной не отменял следующий проект. Еженедельная прогулка легко становилась ещё одним пунктом расписания, который я выполняю, чтобы считать себя хорошим отцом.
От этой мысли захотелось закрыть блокнот и просто пойти к ним. Но и такой поступок уже выглядел ответом на вопрос, способом немного исправить сегодняшний показатель.
Я отложил ручку. Можно было сказать: достаточно будет тогда, когда я сам это почувствую. Ответ звучал почти освобождающе, пока я не вспомнил, как чувствовал тесноту после фотографий дома и собственную запущенность после встречи с Антоном. Эти ощущения приходили изнутри. Я не притворялся и не выполнял чужого приказа через силу.
Где находилось то «сам», которому можно было доверить окончательную оценку?
Я пытался рассудить спокойнее, но спокойное рассуждение пользовалось уже знакомыми словами: разумные потребности, ответственность, развитие, здоровье. За каждым стояли люди, чей опыт я уважал, собственные удачи и ошибки, страхи, которые считал обоснованными. Убрать всё это означало бы остаться без оснований для ответа. Оставить — снова отвечать вместе со всеми, кто когда-либо учил меня жить.
Мне захотелось поставить хотя бы одну точку. Выбрать меру и придерживаться её. Почти сразу нашёлся довод против: нельзя же цепляться за однажды принятое, когда жизнь меняется. И это тоже было разумно.
Я сидел перед страницей с несколькими числами и не мог понять, кто имеет право сказать, что их достаточно.
Часы на руке завибрировали и поздравили меня: дневная цель была выполнена. Я посмотрел на замкнувшийся круг. Несколько секунд он светился праздничными цветами, затем исчез, уступив место обычному циферблату. Завтра круг снова будет пустым.
Наконец появилась знакомая мысль: нужно лучше разобраться в себе. Научиться отличать необходимое от лишнего, меньше зависеть от сравнений, внимательнее относиться к настоящему.
Я уже поднёс ручку к бумаге, когда заметил, что снова составляю требования к человеку, которым ещё только предстоит стать. Недостаточно внимательный. Недостаточно свободный. Недостаточно понимающий собственные желания.
В парке мне понравилась картина будущего утра. Теперь у неё появился перечень работ.
;
На следующий день в лифте висела новая реклама. Мужчина примерно моего возраста улыбался с таким спокойствием, которое у меня обычно появлялось на третий день отпуска, если до него не успевали дозвониться с работы. Под фотографией было написано:
СТАНЬ ЛУЧШЕЙ ВЕРСИЕЙ СЕБЯ.
Мужчина был в спортивной одежде, но не выглядел уставшим. На заднем плане угадывались стекло, дерево и зелень — пространство, одинаково подходившее дорогому залу, загородному дому и офису будущего. Рядом мелким шрифтом перечислялись условия программы. Я не стал читать их. Большая строка уже сделала всё необходимое.
Я прочитал и задержал взгляд. Предложение звучало доброжелательно. Во всяком случае, в нём легко было услышать веру в мои возможности: не поздно, многое впереди, можно изменить то, что не нравится.
И я действительно хотел кое-что изменить. Быть здоровее, внимательнее к близким, лучше делать свою работу. Поездка с Леной радовала меня. Новые часы нравились. Мне не хотелось объявлять всё это ложным только потому, что у каждого желания обнаруживалось больше причин, чем я мог перечислить.
Но, пока лифт спускался, я попробовал понять, что именно означает «лучшая». На фотографии был один ответ, в рабочей презентации — другой, у меня в блокноте — третий. Во всех случаях теперешнего меня предлагалось рассматривать как человека, которому осталось ещё немного до нужного состояния.
Двери открылись. Я вышел и пошёл к машине, продолжая мысленно поправлять эту формулировку: не всегда немного, иногда много; не обязательно кто-то предлагал, часто я сам…
Возле машины остановился.
Вот это «сам» я каждый раз произносил так, будто оно должно было завершить спор. А оно снова оставляло меня перед тем же вопросом.
Я сел за руль. Телефон подключился, навигатор показал время в пути, музыка продолжилась с того места, на котором я вчера её выключил. В рабочем чате было семь сообщений. Обычное утро требовало обычных действий.
Я ещё раз вспомнил рекламу. Никому не требовалось заранее решать, какую квартиру я куплю, чего добьюсь на работе и каким человеком захочу стать. Я мог выбрать дом или поездку, карьеру или здоровье; мог даже отказаться от части прежних целей и считать это более осознанной жизнью.
Достаточно было одного: рядом с нынешним мной всякий раз должен появляться другой — немного спокойнее, внимательнее, успешнее, здоровее. Тот, кому хорошая жизнь подходит больше и до кого осталось сделать ещё несколько разумных шагов.
Он тоже назывался мной.
Обещания при этом исполнялись. Новая квартира действительно могла дать больше места, тренировки — больше сил, повышение — деньги и интересную работу. Я получу желаемое, обрадуюсь, буду благодарен. А потом привыкну смотреть на мир с достигнутой высоты и сам увижу следующую.
Я посмотрел в зеркало, поправил воротник и поймал своё отражение на знакомой оценке. Лицо уставшее. Надо раньше ложиться. Привести себя в порядок, закончить текущие дела, немного разгрузить следующий месяц.
Никто не произнёс ни слова.
Достаточно, чтобы тот, кем я являюсь сейчас, всё время казался мне немного недостаточным.
Остальное я сделаю сам.