Моя птица

— О, тебе холодно?
Нет, не закрывай окно.

Можешь представить, что будет, если я пропущу момент, когда
скиритидская птица прилетит и прощебечет мне дорогу к своему гнезду?
Вдруг я не услышу, как дойти с Лакона до Аркадии? Придётся самому
искать её низкое вишнёвое дерево среди каштанов и яблоневых рощ на
влажных зелёных холмах. Нет, так нельзя. Возьми лучше шарф, он в
корзинке у входа. И не говори про термостат — я уже попросил друга с
работы. Да, я знаю, что октябрь. Просто голова занята другим.
Я говорил с ней по телефону. Делился тайнами, понимаешь? А
теперь встретил её. Раньше я, может, и думал о холодах, но не сейчас.
Что? Ты злишься? «Запутался?». Разве не видишь, каким я был? Я
Жил уныло, беспечно, пусто. Прости меня. И… не жди меня на ужин.

Калиспэра.
Вы мне сегодня снились.

Скиритидская птица держала в клюве маленькую оливковую
ветку с недозрелыми плодами. Я подумал: они не выросли, потому что
она спешила ко мне. Или степной ветер сжал их, выдавил сок на
золотистые долины. О, мне бы хотелось поймать этот сок языком,
почувствовать блеск зарубежного солнца на их тельцах. Целовать
материнскую ветку, чтобы из сухих шишек проросли намасленные цветы,
мягкие лепестки источили бы влагу мне на губы.
Думая о своих несчастных днях, я мечтал избавиться от дешёвых
вещей из супермаркета, которые Маргарет покупает нам каждую неделю.
Даже оливковое масло — твёрдое, безжизненное. Мы бросаем его в
раковину и обдаем кипятком, чтоб размягчить. Иногда я смотрю сквозь
пластиковую бутылку на окно — и кухня заливается зелёным светом.
Маргарет не понять. Она вообще видит иначе — через гнилостный
фильтр нищеты и консерваторства. Её язык не знал ничего ярче соуса с
пятничного рынка. Она такая же простая, как любой посетитель таких
рынков. Я бы и не думал о ней сегодня, если бы не птица.
Я мало знаю о её мире. Слишком мало времени остаётся. Но я
фантазирую: каменные статуи у домов, бесконечные пиршества,
разговоры с богами, струящиеся ткани, свет луны. Я успеваю спросить:

Сигноми,
когда закончится моё несчастье?

Птица повернула голову к часовне, уронила оливы на перила и
прошептала:
Paraskevi vrady.
Я не расслышал. Смотрел на медный блеск её крыльев. Знаю, за
непослушание она способна вцепиться так, что затмит солнце над моей
грудью. Но я готов умереть, если выберусь отсюда навеки, переводившись
в сияющие воды Арголикоса. Вместе с ней, с кричащей птицей
центрального леса, мы будем клевать озёра в поисках мелкой рыбы. А
может, я, огромный и одинокий, буду стынуть на вершине мира в
блаженстве. Только раз в две вечности ударяться о камни и побитые
лодочки моих средиземноморских знакомых. Вы, разбитые корабли,
металлические обрубки, приплывшие со стороны тихого океана —
простите, что не так сильно знаком с вами, я тут недавно. Я не ожидаю
мира от вас, лишь запекаюсь в горячих лучах. Вы слушаете, как давит на
волны небо, а я слышу голоса со всех берегов и сам себе режу облака, и
воздух, и мир, и солнце, не представляю планеты, не знаю, что такое
космос, не ощущал любви. Не ощущал и болей в правом подреберье, и
совсем не знаю тех, у кого они были. Я такой беспечный!
И такой совсем-совсем не важный.
Я нескоро приеду. Остановился около Деннис. Да, я один.
Пойми, нет у меня никого. Да, я часто говорю с ней, но это не
важно, она поможет нам зажить счастливо. Мне нужно лишь время, чтобы
договориться.
Это не рационально — начинать этот разговор снова, ты только
мешаешь мне думать.
Я не поеду домой сейчас же. Почему? Маргарет, мне нужно хоть раз
в неделю побыть без никого, без шума твоих документов, факса, принтера.
Что ты замолчала?
Успокойся, перестань плакать. Я куплю шёлковую ткань на
обратной дороге, сошьёшь платье для Джуди, как ты хотела.
Что значит, уже не нужно?

Что неясного в том, что ты мне сейчас ни к чему? Нет, я имел в виду
другое. Ладно, у меня дела. Буду позже.
Сегодня я ;sychos, во рту привкусы макового претцеля и сухого
вина. Скоро я позвоню ей. Скажу — долго думал и наконец решил: я
согласен на всё, лишь бы приблизиться к вишнёвому острову моей мечты.
Ради него я оставлю и бинго с Джеффом и Генри, и еженедельную
колонку с комиксами в моей любимой газете, всю свою жалкую жизнь в
Висконсине: Маргарет и наших с ней дочерей. Уверен, они поймут меня,
ведь любят.

Лёжа на желтоватой койке в мотеле, я думал, как с меня осыпаются
перья старости, а ещё представлял, как играю со смертью в «Рискуй!».
Я размышлял об Афинах, о садах, о розовых цветах Санторини.
Купаюсь в них руками, передвигаюсь по тропикам, хватаясь за толстые
лианы. Воздух чист, а от того вижу всё: голубое небо за салатными
долинами и возвышенности. В озёрах разглядываю разноцветные камни,
омытые нескончаемыми потоками ручьёв. Может, и я вскоре стану таким
камнем, каким пожелаю на закате жизни. Я искатель вечности, я создан
для приятной аромы масел и диких цветов. Думаю, с ними меня и
встретят. Строю планы! Попрощайтесь со мной, все, кто желает. Я буду
так далеко, что приехав в отпуск в городок Ираклион, ни в президентских
номерах, ни в мотелях, ни в самых-самых захудалых трущобах вы меня не
найдёте. Я стану песком в ваших пляжных чемоданах. Черепицей на
зданиях, что проходите мимо, не бросая взгляда и вздоха. Я стану
давлением и силой, я буду смотреть на вас, возвышаясь, чувствуя и
запоминая каждое свое мгновение бесконечной жизни, не нуждаясь в
чужой благодати. Беспечный и такой же важный, как сам Бог.

Калимэра.
Я думал о Вас весь вечер.

Дорогая Скиритидская птица. Я здесь, на нашей каменной башне,
избавился от тягостей людской жизни. Все личные вещи отдал на
растерзание астероидам. Убедился в том, никто не пойдет за мной следом,
даже развёлся с женой. Прошу, перенесите меня в своем клюве, как ветку
оливы.
Погодите, что значит, я набрал вес?
Что Вы имеете в виду под «напичканный фастфудом американец»?
Стойте, Вы должны были отнести меня на греческий остров!

Да нет же, так не должно быть… Чёртовы телефонные скамеры.